Жанр: Драма
Повитель
...Петр изнутри подпирал спиной, и осела на землю, заголосила тонко, пронзительно:
- Люди добрые! Решит мальчонку, помо...
Петр распахнул дверь, и Арина ввалилась в сарай, упала на унавоженный пол. Петр опять
захлопнул дверь, опять прижал ее спиной и крикнул:
- Не реви, дура! - И уже тише проговорил: - Вы что? В кандалы меня захотели?
- Очнись, окаянный! Душегуб ты...
- Да замолчи ты! - Не соображая, что делает, Петр пнул жену ногой в лицо.
Она вскрикнула, зажала лицо руками и, не поднимаясь, тонко, жалобно завыла.
Гришка понял, что самое опасное миновало, что к отцу возвратился разум.
Однако он еще боялся пошевелиться. Стоя у стены, он переводил широко открытые глаза
то на отца, то на мать.
Отец часто и глубоко дышал, сильно вытягивал шею. Потом размахнулся и бросил топор
в другой угол сарая. Глотнув слюну, Григорий примиряюще проговорил:
- Зачем же, батя, так-то?..
Опять начала подвывать Арина.
- Эх, жизнь-то такая... - тоскливо сказал вдруг Петр Бородин и медленно начал оседать
на землю, скользя спиной по двери.
- Вот, Гришенька, дожились мы - зашепталаАрина. - Господи, подумать только -
человека решил из-за денег... Ведь он зельем опоил его сперва, а потом добил где-то...
Петр сидел, странно поглядывая на жену, прислушиваясь. Но не перебивал, будто и не о
нем шла речь.
Пошатываясь, Арина стала подниматься с земли. Побрела в угол сарая, закрывая одной
рукой разбитое лицо, подобрала топор и пошла к выходу.
- Посторонись ты, дьявол.
Петр послушно отодвинулся. Сделался он вдруг каким-то податливым, безучастным уже
ко всему. Даже когда Арина обернулась в дверях со словами: "Пусть судит бог, коль не
вытерплю и расскажу все людям", - он только усмехнулся да качнул головой.
Когда Арина ушла, отец и сын помолчали еще немного. Наконец Петр спросил:
- Зачем зарыл... его?
- Мать-то вот докажет, тогда что? - вместо ответа произнес Гришка.
- Мать?.. А ты не докажешь?
И снова не ответил Гришка, положил руки в карманы и вышел из сарая на свежий воздух.
Ночью Арина, лежа на скрипучей деревянной кровати, натужно, с кровью, кашляла,
бормотала что то в бреду. Петр, спавший на лавке, поднялся, зажег лампу.
- Чего, батя, не спится? Или мерещится что в темноте? - насмешливо спросил
Григорий, приподнимая голову с овчинного тулупа, расстеленного на полу.
- Дурак ты, чего зубы скалишь?!
- Много ли денег разжился?
- Сколько есть - все мои...
- Твои? - Григорий сел на полу и еще раз переспросил: - Значит, все твои?
Отец быстро повернулся к сыну всем телом. Но Григорий как бы не заметил этого
беспокойного движения отца, лениво зевнул, лег на свое место, положил руки под голову и
спросил:
- А если в самом деле люди дознаются? Ведь до смерти будешь кандалами звенеть.
Отец сорвался с места, закружился по избенке, выкрикивая:
- На! Бери!.. Чем с живого жилы тянуть!.. - Выхватив из-за пазухи кожаный мешочек,
швырнул его Григорию точно так же, как цыган кинул ему. И продолжал метаться из угла в
угол. - А то иди докажи! На отца родного... Чего меня стращать? И буду звенеть железом в
каторге!.. За вас буду!.. Вот... Волк ты, Гриш-ка-а-а-а!.. Вырастил я тебя...
Но едва Григорий протянул руку, чтобы поднять мешочек, Петр ястребом кинулся на
сына, с силой отбросил его к самой стене, схватил обеими руками деньги.
- Не грабастай, ты, змееныш!..
Григорий больно ударился затылком о стену, но не вскрикнул.
- Иди! Доказывай! - не унимался отец. - А то я доберусь до тебя как-нибудь
пораньше, я тебе расколю головешку, попомни...
На кровати металась Арина. Петр, кивнув в ее сторону, продолжал плаксиво:
- Вот и мать, старая ведьма... Выдаст ведь, знаю... А я что? Для себя, что ли?.. Задавить
бы вас обоих в один час...
- Ты разум, батя, потерял там... на дороге, - проговорил Григорий, потирая
ушибленную голову. - Кто тебя выдавать собирается? Зачем бы мне тогда закапывать цыгана?
Петр Бородин удивленно слушал сына, часто моргая слезящимися глазами.
Гришка лег на тулуп, повернулся к стене, проговорил:
- Туши свет, чего людской интерес привлекать на огонь.
Арина до самого утра билась на кровати в жару, задыхаясь от духоты, бормотала что-то.
Ни муж, ни сын не подошли к ней.
5
Был воскресный день.
Лето подходило к концу. С утра на почерневших огородных бурьянах, на прибрежных
гальках, на придорожной траве лежала щедрая, дымящаяся роса. Поднявшееся из-за озера
негорячее солнце долго сушило их, над землей струился жиденький, еле заметный парок. Земля
и воздух нагревались медленно, но в полдень ребятишки, предводительствуемые хлипким,
длинношеим Ванькой Бутылкиным и толстощеким Гошкой Тушковым, бегали по улицам уже
босиком.
Григорий Бородин в новой синей рубахе не спеша шагал по улице, держа по обыкновению
руки в карманах. От него попахивало самогонкой. Под мышкой торчал небольшой сверток.
В самом центре деревушки белел сруб строящейся новой церкви. Поп Афанасий,
подоткнув полы длинной рясы, бродил возле стен, трогая желтоватые бревна, а потом нюхал
пальцы.
Григорий не любил попа и хотел было свернуть в переулок, но отец Афанасий подозвал
его жестом.
- Благослови, батюшка, - смиренно нагнул голову Григорий, подходя.
Поп перекрестил его и опять понюхал пальцы.
- Ты вот что скажи отцу духовному - почему на работу перестал ходить? Я новый дом
хочу строить себе, лес нужен, а валить почти некому. Андрея Веселова не сегодня-завтра в
солдаты берут...
- В солдаты? - живо переспросил Григорий.
- И Тихона Ракитина, и Федота Артюхина...
- Вон что?
- А ведь лес-то мне нужен. Я заплачу и отпущу все смертные и несмертные грехи твои, и
отца твоего, и матери твоей.
При упоминании смертного греха Гришка невольно отшатнулся от попа, и отец Афанасий
тотчас нагнулся и вкрадчиво шепнул в ухо:
- Есть, стало быть, за душой грешок тяжкий?
- Что ты, что ты, батюшка... Нету такого.
Поп сурово глянул, отступил на один шаг.
- Ну, запомни на будущее: всякий rpeх отец святой отпустить волен... Так пойдешь
завтра в лес?
- Пойду, батюшка, - ответил Григорий.
"Черта с два теперь буду тебе лес рубить, старый сыч, как же, жди... - думал он. - А
Андрюху, значит, забирают... Так-так!.. Вон какие дела..."
И Григорий пошел не оглядываясь.
Скоро он свернул с дороги и едва приметной тропинкой вышел на окраину к побеленной
избушке. Здесь жила Дуняшка со своей бабушкой, давно ослепшей и настолько дряхлой, что
казалось, подует ветерок - упадет она и больше не поднимется.
Дуняшке шел семнадцатый год. Это была невысокая черноволосая девушка с тихим
голосом, с какой-то совсем детской, всегда виноватой улыбкой.
Своих родителей Дуняшка не помнила. Они умерли от холеры, когда ей не было еще и
трех лет. С тех пор Дуняшка и живет с бабушкой, ведет нехитрое хозяйство, ходит мыть полы,
стирать белье и полоть огороды к старосте Зеркалову, лавочнику Алексею Лопатину, отцу
Афанасию.
Когда Григорий стукнул дверями в сенях, Дуняшка, убиравшая со стола, быстро
обернулась на звук, в серых глазах ее несмело блеснул радостный огонек, засветилась улыбка.
Но едва увидела входившего, потушила эту улыбку, бросила растерянный и встревоженный
взгляд на бабушку, сидевшую на кровати, словно ища защиты.
- Здравствуйте, - проговорил Григорий, перешагнув порог.
- Милости просим. Проходи, гостем будешь, - прошамкала старуха беззубым ртом,
вглядываясь в пришедшего невидящими глазами. Потом повернулась к внучке: - Кто это,
Дунюшка? Не могу узнать по голосу-то...
Девушка промолчала.
- Вижу - лучше в горло кость, чем такой гость, - хмуро усмехнулся Григорий.
Прошел, сел на некрашеную табуретку, спросил у старухи:
- Живешь еще? Я думал - померла уже...
- Это Гришка, что ли, Бородин?.. Помереть-то мне пора, да смерть никак не идет...
Заплуталась где-то...
В сенях опять стукнула дверь.
В комнату вошла нищенка лет пятнадцати, грязная, оборванная. Робко прижалась к
косяку, протянула тонким голоском, готовым каждое мгновение оборваться:
- Ради праздничка... подайте корочку...
Григорий Бородин пошарил в кармане, достал смятый рубль, бросил нищенке.
- На... Убирайся только...
Деньги упали на пол, к ногам девочки. Нищенка не поднимала их, только широко
открытыми синими глазами испуганно смотрела на Григория.
- Ты чего? Бери, коль дают.
- Не... Мне бы кусочек хлебца... и ладно. А деньги не надо. Ведь спросят - где взяла
столько? Украла, скажут...
Григорий встал, поднял деньги и протянул девочке. Та попятилась, замахала руками.
- Нет, нет... Нету хлебца - и ладно.
- Тьфу, - сплюнул Гришка, положил деньги себе в карман и сел на прежнее место.
Дуняшка, стоя у печки, молча и удивленно наблюдала и за незваным гостем, и за
нищенкой. Потом достала из шкафа ломоть хлеба:
- На, возьми...
Худенькой, давно не мытой рукой нищенка схватила хлеб, тотчас спрятала его в свои
лохмотья и хотела уйти, но старуха, тяжело поднимаясь с кровати, проговорила:
- Ты постой, доченька...
Перебираясь по стене, старуха подошла к совсем оробевшей нищенке, стала ощупывать
восковыми, просвечивающими, казалось, насквозь руками ее голову, замотанную рваной
тряпкой, худые плечи...
- Ты откуда, доченька? - спросила старуха.
- Так... - ответила негромко девочка, - хожу по деревням...
- Звать-то как?
- Аниской.
- Отца-матери, стало быть, нет?
- Нету... Мы приезжие были. Из-под Смоленска, - чуть осмелев, рассказывала Аниска.
- Однако... есть, поди, хочешь, доченька?
- Нет... Не сильно... Я вчера ела... Мы жили в деревне на той стороне озера. С отцом
жили... Потом он потонул пьяный в озере, а мать еще дорогой померла, когда сюда ехали...
Григорий, сидя на табуретке, поглядывал то на старуху, то на девочку-нищенку, то на
Дуняшку. Он положил сверток на колени, но не разворачивал, словно ожидая, когда его
попросят это сделать.
- Сиротинушка ты моя, - жалостливо говорила старуха, поглаживая Аниску по
голове. - Бездомная...
- Летом-то ничего. Зимой вот плохо. Иногда попрошусь к кому-нибудь ночевать.
Пускают мало кто - боятся, что обокраду.. По субботам хорошо, - продолжала Аниска, -
бани топят. Когда все вымоются - зайду и сплю. Тепло. И на другую ночь ничего, терпеть
можно. А потом выстывает... А то еще во дворе можно, со скотиной. К овце прижмешься, она
теплая, как печка. Только закрывают многие дворы-то на ночь... - Голос Аниски иногда
прерывался, тогда она часто моргала, хмурила лоб, будто вспоминая, что еще рассказать этой
ласковой слепой старухе.
- Врешь ты все, - сказал вдруг Григорий.
Аниска вздрогнула и замолчала, вытянув длинную худую шею в сторону Григория.
Старуха тоже повернулась к нему:
- Кого обижаешь, варнак ты этакий? Грех бы вроде.
Григорий усмехнулся, поерзал на табуретке.
- Ничего... Отец Афанасий сейчас сказал: все грехи отпущу тебе...
Старуха пожевала ввалившимся ртом, сказала, обращаясь к Дуняшке:
- Собери-ка там чего на стол, покорми скиталицу... Да и помыть бы ее. Поди, грязная.
- Я сейчас... Воды вот, бабуся, нету. Я мигом сбегаю на озеро...
Дуняшка торопливо сорвалась с места. Когда пробегала мимо Григория, тот схватил ее за
руку:
- Ведь я к тебе пришел. Поговорить бы... А ты бежишь...
- Пусти!
- Ну ладно, пущу, - покорно сказал Григорий, встал и вышел следом в сенцы.
Взяв в сенях ведра, Дуняшка сняла со стенки коромысло и повернулась. Григорий
придержал ногой дверь, которую Дуняшка хотела открыть.
- Ну, чего ты? - негромко спросила девушка, отступив на шаг. - Хочешь, чтобы
коромыслом огрела?
- Зря ты, Дуняшка... Я ведь по-хорошему...
- Я тебе давно сказала, и тоже по-хорошему - не ходи за мной, и все.
Опустив голову, Григорий помолчал.
- Говорила... Я что, слепой? Вижу - не меня ждала, Андрея.
И вдруг перешел на шепот, заговорил торопливо, будто боялся, что она опять перебьет
его:
- Ну а что мне делать, что делать, если... не могу я собой владеть?.. Вот и пришел... вот
и хожу... Я... не ручаюсь за себя... И убью его, если...
Дуняшка негромко вскрикнула и зажала себе рот ладонью:
- Что ты мелешь? Что ты мелешь, опомнись!..
- А тебя - скажи слово - на руках носить буду, - продолжал он, подходя к
Дуняшке. - Одену тебя, как картинку... Вот, тебе принес...
Гришка быстро развернул сверток. Лучи солнца, падавшие сквозь щелястую крышу сенок,
заиграли на добротном розоватом сатине, который Григорий протягивал Дуняшке.
- Возьми, на платье... Андрей - тот не подарит...
Дуняшка стояла, не трогаясь с места, смотрела на материю. Потом подняла глаза на
Григория, усмехнулась:
- Вижу - богатый стал... Нищенке целый рубль подать хотел, мне сатину на платье...
- А что? Ты не смотри, что я... такой... сейчас. Мы еще заживем, Дуняшка, я тебе
правду говорю... Не хуже лавочника Лопатина заживем или там Гордея Зеркалова... Только ты
скажи... одно слово...
- Скажу, - промолвила она. - Уходи отсюда!.. Сейчас же...
- Дуняшка!..
Григорий еще хотел сказать что-то, но не успел. Дверь в сенцы отворилась, на пороге
стоял Веселов.
Увидев Дуняшку и Григория, Андрей в первую секунду опешил.
- Так...
Дуняшка хотела выйти, но Веселов загородил собой двери...
- Нет уж, погоди... Тут разобраться надо...
- Чего разбираться? Видишь - человек на платье дарит мне...
Дуняшка оттолкнула Андрея, выскочила из сенок, перекинула коромысло через плечо и
пошла к озеру. Андрей посмотрел ей вслед и повернулся к Григорию. Тот торопливо комкал
шуршащий сатин, стараясь завернуть его снова в бумагу.
- Что уставился? - буркнул он.
- А вот что... Она говорила тебе, чтобы ты забыл сюда дорогу?
- Не помню что-то... А вот как приглашала в гости - помню...
- Приглашала? - переспросил тяжело Андрей. - В гости?
- Был такой случай...
- Врешь! Врешь все, рак клешнятый!.. - загремел вдруг Веселов, надвигаясь на Гришку.
Бородин попятился. Не успев завернуть сатин, он уронил его на пол и угрожающе
выставил вперед свои огромные руки:
- Н-но, ты... Попробуй тронь!.. Зажму в кулак - только хрустнешь...
Андрей и без того знал, что если Григорий удачно схватит его, то уж намертво. Знал
также он, что трусости у Григория не меньше, чем силы в руках.
- Ах ты! - воскликнул Андрей и неожиданно кинулся на Григория. Григорий отскочил
и очутился на крыльце. Пятясь задом, он оступился и упал, но тотчас поднялся с земли. Веселов
бросил ему сверток из сеней прямо в лицо:
- Забирай!.. И увижу еще раз тебя здесь - пеняй на себя...
Григорий повернулся и торопливо пошел прочь.
А ночью, когда над озером, над деревней, над лесом разлилась черная глухая темнота,
возле маленькой саманной избушки, на куче хвороста, приготовленного для растопки, сидели
Дуняшка и Андрей Веселов. Дуняшка, в стареньком платке, тихо всхлипывала, прижимаясь
лицом к широкой, теплой груди любимого. Одной рукой Андрей обнимал девушку, другой
поглаживал ее вздрагивающее плечо.
- Ты не плачь, - тихо утешал он, всматриваясь в темноту над озером. - Не всех же
убивают на войне. Вернусь...
- Боюсь я - не дождаться мне тебя... - промолвила Дуняшка.
- Ну, ничего, дождешься, если... будешь ждать.
- Господи, о чем ты? - с горечью, с тяжелым упреком воскликнула Дуняшка.
- Гришка Бородин ведь не отстанет, я знаю...
- Да на черта мне он, такой... - Больше Дуняшка не нашла слов.
- Ну, ну... верю. Да и ему гулять недолго. Он ведь чуть помоложе меня.
Потом они долго молчали. Дуняшка всхлипывала все реже.
Андрей прижался губами к ее голове, вдыхал теплый запах волос. Сегодня они пахли
почему-то сухим душистым сеном.
Андрей долго думал, чем же это она вымыла голову, пока не рассмеялся.
- Ты что?
- Да так. Лопатины сенокос начали. Ты не у них работаешь?
- Два дня уже.
- Вот-вот.
- Чудной ты.
Тяжело пропели спросонья вторые петухи, а Дуняшка и Андрей все сидели обнявшись,
все молчали Наконец Андрей проговорил:
- По земле хоть поезжу, посмотрю, где какая жизнь. Федька Семенов рассказывал...
- Да нету, Андрюшенька, нету такой жизни на земле! - воскликнула Дуняшка, уже не
раз слышавшая от Андрея о чудесной неведомой стране. - Ты только приезжай
живой-здоровый. Уж как нибудь в моей или твоей избушке проживем. Руки-ноги, слава богу,
есть у обоих... были бы у обоих, - поправилась она на ходу, вспомнив, куда уезжает Андрей.
- В избушке... Да я знаешь какой домище отгрохал бы тебе, кабы лес был...
Дуняшка ничего не сказала на это, только крепче прижалась к нему.
Начала заниматься заря, синевато просачиваясь сквозь уголок черного неба.
- Ну, прощай пока, - проговорил Андрей, поднимаясь. - Надо хоть часок соснуть
перед дорогой.
- Буду ждать тебя, - просто сказала Дуняшка.
- Если чего случится со мной - тогда, конечно... Только чтоб не за Гришку Бородина...
- Ни за кого, кроме тебя, - прошептала она...
Андрей ушел, а Дуняшка не шевелясь сидела на куче хвороста почти до рассвета.
Так никто и не узнал в Локтях, куда девался бородатый цыган. Через месяц в деревню
заявился новый коновал - юркий старичонка с деревянной ногой.
Старосте Гордею Зеркалову надо было выхолостить кабана и молодого жеребчика.
Заслышав крики коновала, он вышел на улицу, оглядел одноногого.
- А где этот... ну, тот... с серьгой в ухе? - спросил староста, обдавая нового коновала
пьяным перегаром. - Не слыхивал?
Одноногий старичонка, уловив дразнящий запах самогонки, торопливо закрутился вокруг
телеги, постукивая по земле деревяшкой.
- Это про кого изволите? Прежний коновал, что ли? А бог его знает! Цыган, известное
дело - бродяга. Можа, и в Россию подался из Сибири-то. Ищи ветра в поле. Куда идти-то?..
- Сюда, - указал Гордей на дверь конюшни.
Через полчаса коновал кончил работу, сложил инструменты в кожаную, как и у цыгана,
сумку, бросил ее в телегу. Получив деньги за работу, потоптался возле старосты, потом
вздохнул:
- Эхма! Как говорится: не пить, не гулять - куды деньги девать! Верно гуторю? А
теперича, если увидишь бутылку в лавке, то с постным маслом, а либо со снадобьем от
поноса...
- Ишь ты, - ухмыльнулся Зеркалов. - Запрокинуть, что ль, охота?
- Оно не то чтоб охота, а... для безвредности. Вишь, с чем валандаться нашему брату
приходится...
- Ну, спроси там у кого-нибудь... - махнул рукой вдоль улицы Гордей, хотел пояснить:
"У Бородина, мол...", но вовремя опомнился: "Ведь он, староста, должен зорко следить, не
варит ли кто самогон в деревне", - и строго взглянул на коновала: - Ну, ну, у нас днем с
огнем не найдешь самогонки... Я строго насчет этого...
Увидев подходившего к ним зажиточного мужика Демьяна Сухова, староста поспешно
ушел в дом.
- Заворачивай-ка, мил человек, ко мне на двор, - сказал коновалу Сухов. И, щелкнув
себя пальцем по горлу, прибавил: - А насчет этого - врет староста. Можно найти... Я укажу
тебе адресок.
Когда коновал кончил работу и у Сухова, тот сказал ему, опять щелкнув пальцем по шее.
- К Петру Бородину ступай. Во-он домишко, на том конце улицы, возле избы
Бутылкиных...
- Это который Бутылкин? Не тот ли, у которого я утресь коней лечил? Сынишка еще у
него, Ванюшкой звать?..
- Он, он... Один у нас в селе Бутылкин.
- Тогда знаю, знаю, - закивал головой коновал. - Пацан вертелся все у моих ног, денег
выклянчивал. Ох и въедливый!.. Ну, прощай пока, добрый человек.
- Прощай, прощай... - ответил Сухов, закрывая ворота за коновалом.
Через несколько минут одноногий старичонка остановил лошадь возле Бородиных, зашел
в избу и спросил, нет ли чего для сугрева.
Петр, притащив бутылку, осторожно поинтересовался о прежнем коновале. Старик
ответил ему примерно то же, что и Зеркалову.
- Вот ведь жизнь-то... - сказал зачем-то Бородин и прибавил: - Я к тому, что заезжал,
бывало, ко мне цыганишка-то...
- Ну и ляд с ним, - отозвался пьяный уже коновал. - А теперича я вот заезжать буду...
На этом и забыли в Локтях про старого цыгана. Был, да сплыл...
Петр Бородин месяца полтора никому не показывал, что водятся у него деньжонки,
медлил из осторожности. А в начале зимы, когда на твердую, как кость, землю посыпались
первые снежинки, неожиданно пришел к Лопатину, который когда-то отказался продать ему
водки, и сказал:
- Вот что, Лексей Ильич... Продай-ка несколько десятинок земли.
Конечно, землю купить можно было бы и весной - ведь ни пахать, ни сеять зимой не
будешь, - но это ждать еще несколько длинных-длинных месяцев. А у него млело сердце при
мысли, что он, Бородин, - хозяин облюбованного участка земли, принадлежащего пока
лавочнику. Где тут утерпеть до весны!..
Лопатин посмотрел на Петра круглыми глазами, выставив вперед широкий лоснящийся
подбородок.
- Продать тебе? Земли?! - переспросил лавочник. - Да ведь пустошь есть. Подавай
властям заявление - и запахивай.
- Черта ли там вырастет, на гальке? Хорошие земли вы с Гордеем позахватывали. Ты мне
за речкой продай.
- Та земля не по твоему карману, - сказал Лопатин и отвернулся. - Там ведь, с
краешку, строевого леску немного... Не укупишь...
- А это не твоя уж забота... - вдруг с вызовом бросил Бородин и только потом, когда
брови хозяина настороженно взметнулись вверх, понял: "Не надо бы так-то.. А то заломит
цену..."
- Вот как! - воскликнул лавочник. - Ну что же, садись тогда к столу, потолкуем...
На другой же день весть о неожиданной сделке разнеслась по селу. Посыпались вопросы:
- Где денег взял?
- Лохмотья, что ли, продал?
Маленький, вконец забитый нуждой мужичонка Авдей Калугин выкрикивал:
- Ишь, жук навозный. В дерьме рыл носом, да питался, видать, не одним просом..
- Самогонщик! - поддержала его солдатка Марья Безрукова. - Другого засадили давно
бы, а у него вдруг дружба с Зеркаловым объявилась.
Зажиточные мужики Игнат Исаев, Кузьма Разинкин, Демьян Сухов и другие с завистью
толковали меж собой.
- Вот тебе и Петрушка Бородин!.. Шагнул!
- Нечистое дело тут, однако...
- А хоть бы какое!.. Деньги, они не пахнут...
Бородин не обращал внимания на пересуды, отвечал всем с усмешечкой:
- Жизнь-то такая, якорь ее, если, конечно, так сказать...
Алексей Лопатин, поняв теперь, что все-таки продешевил, сказал Бородину:
- Ты не прикидывайся дурачком, плати еще по красенькой за десятину, а то...
Бородин не растерялся, буравя лавочника маленькими глазками, спросил:
- А то - что?
- Гм... Смел ты стал! Не по себе дуги гнешь. Полюбопытствовать можно, чем ты вдруг
разжился, чем баба твоя в бане занимается...
- Поинтересуйся лучше, чем твоя баба занимается, когда тебя дома нет... Понял? -
отрезал Петр Бородин.
Лопатин, и без того красный, как самовар, побагровел, но не мог вымолвить ни слова.
Смелость Бородина испугала лавочника: не сказал бы так старый хрыч, коль не чувствовал за
собой силы.
И в самом деле, завернул через несколько дней в лавку Гордей Зеркалов, во внутренней
комнатушке выпил полбутылки смирновской водки и проговорил, как бы между прочим делом,
разглядывая золотое колечко на пальце левой руки:
- А к Бородину ты, Алексей Ильич... это самое... зря. Чего он тебе?
- Землишку-то, по всему видать, продешевил я.
- Э, тебе ли жалеть? На одном деле прогадал, на двух выгадал... - И щелкнул ногтем по
бутылке. - Тоже ведь... поторговываешь все-таки. - Зеркалов встал. - Ну, прощевай пока.
Спасибо за угощение. А насчет Бородина... Земля большая, всем места хватит...
Конечно, не зря Гордей Зеркалов взял под свою защиту Петра Бородина. Всему на свете
есть причина. Была причина и этому.
Давненько уже локтинский староста похаживал к Бородиным, попивал самогонку. А
недавно Гордей Зеркалов засиделся у Бородина до полночи. Наконец, раскачиваясь, пошел к
выходу, долго шарил по двери, ища скобу. И при тусклом свете пятилинейной лампы увидел,
как желтовато поблескивает у него на пальце золотое кольцо. Зеркалов опустился на скамейку,
стоявшую возле двери, долго рассматривал кольцо, соображая, кто и когда надел его ему на
палец.
- Это... что? - спросил он, поднимая кверху палец.
- В знак благодарствия... и уважения, Гордей Кузьмич, - заюлил Петр Бородин,
подбегая к Зеркалову. - Тоже ведь, люди мы, так сказать. Торгуем вот... зельем-то. А от вас
плохого не видывали, не слыхивали... Это еще материно, заместо обручального было...
Единственное богатство в доме... Голодал с семьей, а его хранил... как лериквию. Для
хорошего человека - не жалко... Уж возьми, Гордей Кузьмич, не обидь смертно...
Староста еще посидел, засмеялся, встал, погрозил пальцем и ушел...
Едва захлопнулась дверь, Петр Бородин твердо прошелся по комнате, будто и не пил
наравне с Зеркаловым. Подошел к печке, где лежал Гришка, проговорил:
- Видал? Из-за тебя отдал. Да кабы все! Это затравка только.
- Зачем из-за меня?
- Зачем!.. Узнаешь скоро зачем...
И Гришка узнал.
Гордей Зеркалов через день опять пришел к Бородиным. Едва староста показался в
дверях, Петр угодливо засеменил навстречу, расплылся в улыбке:
- Милости просим, дорогой гостенек...
Но Зеркалов вдруг сурово сдвинул лохматые брови:
- Но, но... Ты, Бородин, без этого... Я те не гостенек, а служебное лицо. Не забывай...
У старика похолодела спина, зашлось сердце... "Значит, обиделся за подарок... Или спрос
наведет сейчас, откуда, мол, золотишко... Господи, пронеси..." Он рассмеялся
неповинующимися губами, забормотал:
- Так ведь, Гордей Кузьмич... Как сказано: люби ближнего, уважай старшего... Мы -
что же? Свое место знаем... От всей души ведь я за доброту твою... разъединственное...
Но Зеркалов грузно уселся на стул, не обращая внимания на болтовню старика, снял
шапку, пригладил расчесанные на обе стороны волосы, расстегнул на груди полушубок и
проговорил:
- Ты, Бородин, перестал бы молитву читать... Я их от отца Афанасия слышу каждый
день... Дал бы лучше чего выпить...
Петр даже захлебнулся от неожиданности. Потом крикнул:
- Арина! Неси-ка нам чего... Гришка! Груздочков солененьких достань... Да получше
там, с-под низу выбери... - И к Зеркалову: - Сейчас, сейчас, Гордей Кузьмич...
Когда Гришка открыл дверь, возвращаясь с солеными груздями, Зеркалов уже ставил на
стол пустой стакан. Не разжимая рта, поманил пальцем Григория от порога: скорей, мол...
- Да шевелись, дьяво
...Закладка в соц.сетях
