Жанр: Драма
Повитель
.... Попробуй
приблизиться к берегу! Первая же волна разобьет лодку вдребезги, ненасытная пучина
проглотит. Проглотит шутя, между делом, не заботясь о том, что ему, Григорию Бородину,
хочется жить. Проглотит и тотчас забудет о своей жертве...
Нет, лучше держаться посередине озера, подальше от кипящих, гибельных берегов. Отцу
что? Он жизнь свою - сам говорит - прожил...
Когда объявили мобилизацию в колчаковскую армию, Григорий понял, что придется идти
воевать. Он знал, что с Зеркаловым шутить опасно. Но, надеясь неведомо на что, медлил день,
другой. Отец поглядывал на него торжествующе: теперь-то, мол, пойдешь.
И Григорий собрался уж идти к Зеркалову, когда отец, ворвавшись в дом с улицы, заорал:
- Чего ты ждешь, чего ждешь, боров вонючий?! Ведь мобилизация. На пункт вон никто
не явился, дак Гордей рвет и мечет.
- Как не явился? - переспросил Григорий, чувствуя невольно какое-то облегчение.
- Не явился, да и все. Говорят, кому служить - все к Андрюхе убежали. Иди ты, сынок,
к Гордею, иди, ради бога, покажи пример. Зачтется нам потом.
- А почему я должен первым лезть?
- Так ведь... Потому и не явились, что некому... А ты...
- И я подожду тогда, - упрямо проговорил Григорий.
Старик как стоял, так и сел на лавку.
- Гордей-то... тебе, дураку, неизвестно... пострелял тех сегодня, чьи сыновья не
явились, а в лес убегли... Самолично по домам ходит. И к нам придет... вот те крест, придет!..
- Ну-к, что ж... Я же не убег к Андрюшке... А может, забудет да не придет...
Отец сидел, упираясь в лавку обеими руками. Потом встал и решительно сделал
несколько шагов к двери.
- Не придет? Не-ет, я сам к нему пойду... Мне какой резон пропадать за тебя? Пойду да
скажу: забери ты его к черту да выпори так, чтоб шкура со спины слезла... Кончилось мое
терпе..
Договорить отец не успел. Григорий в несколько прыжков очутился возле него, схватил
его поперек, пронес по комнате и бросил на кровать.
- Я тебе пойду! Я тебе пойду! - несколько раз повторил Григорий, тяжело дыша. И,
видя, что отец поднимается с кровати, закричал на него: - Лежи давай! Пока... - И невольно
сжал кулаки.
Старик несколько секунд смотрел на сына, приподнявшись на руках. Потом тяжело упал
на подушку.
- Вырос - ладно... С батькой справишься - куда мне теперь до тебя, - жалобно
простонал Петр Бородин. И добавил уже совсем другим голосом, не предвещавшим ничего
доброго: - Не сегодня, так завтра схожу к Гордею. Не удержишь ты...
Григорий спокойно отошел в угол и так же спокойно проговорил:
- Тогда пеняй на себя!.. Пока ведь никто не знает, где кости цыганские лежат...
У отца отвисла нижняя челюсть, Григорий увидел черные, полусгнившие обломки зубов.
Он ждал, что скажет отец. Но отец молчал, не в силах выговорить ни слова...
С этого дня он оставил Григория в покое.
Гордей Зеркалов пока не приходил, будто и в самом деле забыл о Григории Бородине.
А Григорий только иногда ночью выходил из дома подышать свежим весенним воздухом.
Дверь отворял осторожно, чтобы не скрипнула. Садился в темном углу между стеной дома и
крыльцом на врытую в землю лавочку, смотрел на темное, в беспорядке прошитое золотом
небо, думал о разговорах с отцом... "Хозяйство хиреет!.. Хозяйство! На кой черт оно теперь
нужно... Ныне такие, как Андрей, верх берут..."
И снова ненависть к Веселову всплывала на поверхность, прорывалась наружу. Но теперь
это была не просто ненависть к человеку, который исхлестал его тогда плетью за Дуняшку.
Примешивалось сейчас к оскорблению, к жгучей ревности понимание того, что Андрей Веселов
отобрал не только Дуняшку. "Хозяйство хиреет. Растеребило его, разметало, как вихрем, тот
пласт сена на лугу. И виноваты в этом такие, как Андрюха, как Федька Семенов..."
Однажды, размышляя так, Григорий не заметил, как через забор перемахнула тень.
Вздрогнул от шагов, раздавшихся рядом, вскочил и замер, чуть пригнувшись, готовый
прыгнуть на проступившую из темноты человеческую фигуру, мертвой хваткой вцепиться в
горло, если что...
Но человек, не подходя близко, остановился и предупредил:
- Тихо, Григорий. Не шуми.
- Тереха?!
- Я. Иду, понимаешь, мимо. Смотрю, сидишь...
- Ишь ты, разглядел...
- Ага... Мы все видим, - не замечая ядовитой иронии в голосе Григория, ответил
Терентий. - Ну и, думаю, зайду к старому другу.
- К друзьям через калитку ходят, - холодно произнес Григорий, усаживаясь на свое
место.
- Э-э, для нас и так привычно. Поповская ограда повыше была, - стараясь казаться
беспечным, проговорил Терентий, подошел и сел рядом с Григорием. - Ну, здравствуй, что ли.
Отдыхаешь?
- Допустим, - коротко ответил Григорий, явно показывая, что не расположен
разговаривать.
Терентий покусал в темноте губы, чтобы сдержать закипавшее бешенство. Ровным
голосом спросил:
- Ну, как живешь?
Григорий вскочил, сунул руки в карманы, стал перед Терентием.
- Ты чего тут заливаешь? - почти крикнул он. - "Как живешь?" Говори уж прямо, чего
надо...
- Тихо, ты! - властно прикрикнул Терентий, не трогаясь с места. - Что же, прямо так
прямо. Садись.
Григорий сел, облокотившись на колени, нагнул голову.
- Давай прямо, - еще раз сказал Терентий. - О мобилизации слыхал?
- Откуда мне слыхать... Никакой бумаги не получал.
- Не прикидывайся дурачком. На сегодняшний день ты - дезертир. За это без разговору
к стенке, по закону военного времени. - Терентий помолчал и спросил: - Дошло?
Григорий поднял голову:
- А ты?
- Что я? - переспросил Зеркалов.
- На тебе тоже погон не вижу.
- Понадобятся - надену. Но ты не кивай на других. Меня к стенке не поставят... О себе
подумай... А сейчас ты мне вот что скажи: Андрей Веселов знаешь где?
- Что я, - святой дух, чтоб все знать? - насторожился Григорий. - Говорят, будто в
Гнилом болоте где-то...
- Это и нам известно, что в болоте... А ты его вдоль и поперек исходил, все тропки
знаешь... Вот и прикинули - повременить пока надевать тебе погоны... А то давно бы тебя за
дезертирство... Понял, почему не трогали пока?
Бородин долго и тупо смотрел на Терентия, будто не понимая, что тот хочет от него. И так
же, как у отца, у Григория начинала понемногу отваливаться челюсть.
- То есть, значит, должен я...
- Ну да... - мотнул головой Зеркалов. - И пришел я к тебе не днем и не через
калитку... Кумекаешь?
Григорий с шумом выдохнул из себя воздух и, точно был туго надутым и тем только
держался на ногах, плюхнулся на лавку. Однако, едва коснулся сиденья, тотчас вскочил,
вцепился обеими руками в Терентия, закричал:
- К черту! Ишь выдумали!.. Нашли дурака... Сам иди выслеживай... А если Андрюха
верх возьмет, мне что тогда останется? Ну скажи, что? А мне жить надо. Ну вас к...
Выкрикивая, Григорий тряс Зеркалова, точно хотел повалить на землю, растерзать в
клочья. Зеркалов не мог оторвать от себя его рук. Наконец, изловчившись, ударил головой
Григория в подбородок, отбросил к стене и выхватил из кармана наган. Сухо щелкнул курок, и
вслед за тем взвыл Бородин, оседая у стены:
- В-в-а-а...
- Замолчи, сволочь! - прохрипел Терентий, поднимая наган. - Орешь на всю
деревню... Еще слово - и...
Григорий теперь только тяжело дышал. Грудь Зеркалова тоже высоко вздымалась. Оба
застыли на месте, не спуская глаз друг с друга, готовые к действию: один, оторвавшись от
стены, - прыгнуть и вцепиться клешнятыми руками в горло, а второй - тотчас выстрелить.
Наконец Зеркалов опустил оружие, достал платок, вытер им лоб и шею. Потом сел на
лавку, положил наган на колени, не выпуская, однако, из рук.
- Задача ясна? - властно спросил он.
- Уволь ты меня от этого, Терентий, - вдруг тонко и жалобно начал Григорий. - Уволь
по старой дружбе. Боюсь я... Ведь если узнают люди, что я... Господи, убьют ведь где-нибудь в
переулке...
- Сделай так, чтобы не узнали, - холодно посоветовал Зеркалов.
- Господи, да отец первый растрезвонит по селу.
- Коли боишься, так не рассказывай ему. Сейчас, к примеру, отец спит? А пока мы с
тобой тут... беседуем по-дружески, уж можно бы туда и обратно... - Терентий махнул рукой в
сторону Гнилого болота. - Ведь рядом почти... - Он спрятал наган в карман, встал,
намереваясь уходить. - Так что... концы, как говорят, с тобой. Выполняй задание. И не дай
бог тебе ослушаться!..
- Да ведь развезло сейчас. Не то что в болоте - в любом логу утонешь! - сделал
последнюю отчаянную попытку Григорий.
- Ничего! Через день-два вода скатится. А ночью подмерзает. Что нам и важно... В
общем, смотри. Шутки шутить мы не собираемся...
Терентий Зеркалов ушел тем же путем, каким и пришел. Вокруг Григория стояла густая
тишина, пахло свежей мокрой землей, тянуло из леса знакомым с детства, всегда волнующим
запахом лопающихся почек... Иногда, сидя здесь, Григорий слышал глухие хлопки выстрелов,
доносящихся из ограды лопатинского дома. Там кого-то расстреливали. Прилипая спиной
плотнее к стене, Григорий думал тогда: "Вот и все... жил - и нет. Много ли надо человеку,
чтобы помереть". Сегодня же выстрелов было не слышно...
И вдруг на ближней улице послышался топот несущейся во весь карьер лошади. Раздался
выстрел, посыпались стекла, и прорезал тишь предсмертный крик:
- А-а-а!..
Крик оборвался на самой высокой ноте, а эхо еще несколько секунд плутало по лесу.
"Ишь человек уж убит, а крик его все плавает над землей", - мелькнуло в голове Григория. И
тотчас облился холодным потом, вспомнив, как стоял против него Терентий с наганом:
"Выстрелил бы ведь, дьявол!! Ему что?"
И подумал с ужасом: и его, Григория, предсмертный крик плавал бы так же над
деревней... А самого бы уж не было в живых.
8
Отшумели вешние воды, помолодела земля, запестрели на лугах цветы, не заботясь о том,
что расцвели напрасно, что людям сейчас не до них...
В доме Бородиных ничего не изменилось. Бабка-стряпуха по-прежнему молча варила
обеды и ужины, когда приходило время, молча ставила еду на стол и, так и не вымолвив ни
слова, отходила прочь. Петр молился на образа и, храня гробовое молчание, лез за стол. Потом
поворачивал землистое лицо к сыну, и Григорий молча сползал с кровати.
Пойдет ли теперь отец к Зеркалову или не пойдет - Григория мало беспокоило. Другими
мыслями был занят его ум.
Он помнил последний разговор с Терентием и целыми сутками ломал голову над тем, как
отвязаться от него. И хотя знал, что Терентий Зеркалов не бросал слова на ветер, предупреждая:
"И не дай бог тебе ослушаться!" - все-таки тянул. И когда уже зашевелилась в душе Григория
надежда: "Может, не придет, может, минует..." - он однажды увидел Терентия в темноте
сидящим на лавочке возле дома. Он не встал, когда Григорий подошел, даже не пошевелился.
Только произнес коротко и угрожающе:
- Ну?!
- Так я... Я ждал... Договориться бы надо... А в общем, конечно... куда же денешься от
вас...
- Ты не крути, сволочь!.. Может, ты думаешь, мы играем с тобой? Может, ты все еще
думаешь, что в армию не призван?..
Терентий говорил, не повышая голоса, вяло и тихо, вроде совсем без гнева.
- Ты вот что, Терентий, не сволочи меня... Может, я смерти Веселова больше твоего
желаю...
- Н-ну, пожалуй, поверю, - тягуче протянул Зеркалов.
Григорий сел рядом на лавочку. Терентий чуть отодвинулся.
- Я сделаю, - тихо начал Григорий. - Это только говорят, что, мол, нету пути туда,
засосет любого, кто пойдет... Я все тропки знаю... почти не хуже отца... - Он помолчал,
взглянул на Зеркалова и еще раз повторил: - Да, не хуже отца... Он-то вырос и всю жизнь на
болоте этом, можно сказать, провел. Ночью может пройти его вдоль и поперек. Только один раз
пришлось заночевать нам среди трясины. И то потому, что ливень ударил, вспухло все, водой
взялось...
Зеркалов терпеливо слушал, ждал, пока Григорий сам не замолчит. Усмехнувшись, бросил
через плечо:
- Куда клонишь? Отец твой по дому-то ходит теперь запинаясь...
Григорий вздохнул и опять заговорил торопливо:
- А я что? Не знаю, что ли? Я ведь к тому... - И, наклонившись к Зеркалову, зашептал
еще быстрее: - Все сделаю, выведаю. И... и скажу отцу, где Андрюхины партизаны. А он уж
не вытерпит, побежит. Ты не смотри, что он с костылем, он проводит вас. А мне самому нельзя
дорогу показывать. Потому объявлюсь.
- Ну и что с того? - спросил Зеркалов с насмешкой, хотя отлично знал, почему
Григорий не хочет объявляться. Но Григорий на этот раз не заявил прямо, что боится, помялся
и вымолвил неожиданно для самого себя:
- А зачем? Может, и еще когда пригожусь так же вот... Зачем людям знать, что я...
- Ну... ладно...
Григорий шумно перевел дух.
- Тогда все, раз договорились. Завтра попробую.
- Постой! Как же отцу скажешь? Ведь говорил в тот раз: "Отец первый растрезвонит по
селу"? - спросил Зеркалов, явно уже издеваясь над Григорием. Бородин опустил голову.
- Мало ли как, - неопределенно ответил он. - Может, и не растрезвонит, коли вы
возьмете верх.
- Коли мы? - Зеркалов резко повернул к Григорию перекошенное злобой лицо, схватил
его за грудь и, тряся головой, выдохнул в самое лицо: - Эх ты, сука! С таким возьмешь,
пожалуй...
Всю ночь, весь следующий день видел Григорий перед собой страшное лицо бывшего
своего дружка.
А день, как назло, тянулся медленно. Вот и солнце село, но сумерки не спешили
почему-то надвигаться. А когда стемнело, отец долго не ложился спать, кашлял, возился в
своей комнатушке... Наконец все в доме стихло. Григорий осторожно встал, снял с гвоздя
пиджак и вышел на улицу. С озера тянул холодный ветерок. Зачем-то Григорий опустился на
лавочку и посидел с минуту, как перед дальней дорогой. Потом встал, не поднимая головы,
взглянул на небо, медленно застегнулся на все пуговицы и осторожно, на носках, вышел со
двора...
Вернулся часа через четыре мокрый от утренней росы, грязный. К одежде прилипли
высохшие хвойные иглы, прошлогодний порыжевший мох. Сняв пиджак, сунул его под
крыльцо, в собачий лаз. Чтобы не разбудить отца, в дверь не пошел, а залез в окно, бесшумно
распахнувшееся под его толчком. Уже лежа в постели, подумал: "Дожились... В свой дом
лезешь, будто вор..." Переворачиваясь на другой бок, пригрозил кому-то: "Врешь, все равно
найду..."
Дня через три сказал отцу будто невзначай:
- Андрюха-то, сказывают, в Гнилом болоте лагерем стоит... возле того места, где нам
пришлось заночевать как-то.
- Откуда знаешь?! - тряхнул маленькой головенкой старый Бородин.
- Откуда? Сорока на лету сболтнула, - ответил, точно огрызнулся, Григорий. -
Сказывают, говорю...
- Ага, так... так... - скрипнул старик и стал смотреть в окно.
- Что - так? Ты, батя, смотри не проговорись кому! - предупредил Григорий. -
Жизнь сейчас что картежная игра.
- Ишь ты! - усмехнулся отец. - Умен! Только жизнюха-то - завсегда игра: не то
выиграл, не то проиграл... Другого нету...
- В дурачках остаться - полбеды. И дурак со временем наживет ума. А сейчас не ту
карту выбросишь - голову снимут.
Старик, не отвечая, залез на печь и пролежал там почти до вечера.
За ужином молча косил глаза в окно на шнырявших по улице белогвардейцев.
- Гнилое болото - оно гнилое и есть, трясина кругом, - произнес наконец старик. -
Андрюха неглуп, сообразил: не подберешься к ним...
- Хитра лиса, когда охотники дураки, - лениво ответил Григорий. - Ну, что уставился
на меня? Али один Андрюха знает, какими тропами через Гнилое болото ходить?
- А ты к чему это? - встрепенулся старый Бородин.
Григорий бросил на стол деревянную ложку, встал и пошел в другую комнату.
Ночью Григорий не спал, прислушивался к каждому шороху в соседней комнате. Когда
чуть скрипнула дверь, Григорий босыми ногами прошлепал по крашеному, полу к кровати отца,
торопливо ощупал ее. Кровать была пустой и теплой. Возвратясь, Григорий лег в постель,
укрылся с головой и спокойно уснул.
Утром его разбудили далекие хлопки выстрелов. Не вставая, повернул голову к окну. В
соседней комнате возился на кровати отец. Но Григорий ничего не спросил.
Старый Бородин в этот день поднялся с постели поздно, пошатываясь, устало побрел к
двери, вывалился через порог. Вернулся часа через два, опять упал на кровать.
- И в самом деле, слышь, Гришуха, не один Андрюха тропы заветные знает... - тяжело
дыша, отрывисто говорил Петр. Маленький острый нос его, торчащий над подушкой - самой
головы не было видно, - почему-то вздрагивал.
- Ну? - равнодушно буркнул Григорий.
- Вот и ну... Напали на них сегодня. Перебили, сказывают, половину. Нагулялись, слава
богу... А Андрюшка-то ушел-таки с остальными...
- Ушел?!
- Чего орешь? - рассердился вдруг старик. Потом другим голосом, тихим, плаксивым,
затянул: - Именно - хитра лиса, вот и ушел... Не потому, что охотники дураки, а потому, что
стары... Молодые-то трусливые нынче... Ночью бы, сонных, накрыть их! А я пока плутал по
лесу - и ночь прошла.
Григорий промолчал, сделав вид, что ничего не понял. Старик приподнял голову над
подушкой, желтыми и круглыми, как копейки, глазами вцепился в сына:
- Эх, ты-ы... А еще крест носишь...
Это уже было знакомо Григорию. Он повернулся и молча ушел в горницу.
В обед увидел в окно шагающего по улице Терентия. Левое плечо Зеркалова было
перемотано белой окровавленной тряпкой. Ночь, видно, не прошла для него даром... А вечером
Терентий снова сидел на лавке у стены бородинского дома.
- Андрюшку хорошо потрепали, спасибо тебе, - сказал Терентий, едва Григорий вышел
из дома. Бородин хотел что-то ответить, но Зеркалов не дал ему раскрыть рта. - Веселов,
конечно, не дурак, осторожнее теперь будет. Места для ночевок станет выбирать такие, что ни
днем, ни ночью не подобраться к ним...
- Конечно... Теперь бесполезно... - поспешил было вставить слово Григорий.
Но Зеркалов сурово перебил его:
- Что бесполезно? Ты брось это... Труднее твоя задача только - и все. - И добавил
мягче: - Постарайся, Григорий. Батя сказал: не забудется тебе это...
Понял Григорий: не терпится Зеркалову добить Веселова. А скажи Григорий сейчас слово
против - взорвется Терентий яростью, прихлопнет его не раздумывая.
И опять целыми днями думал Григорий про усатого почтаря. Ночью бесшумно вставал,
вытаскивал из-под крыльца задеревенелый от грязи пиджак, осторожно, задами деревни, крался
к лесу и нырял в него, как в черный бездонный омут.
- Кхе-кхе, - дипломатично кашлянул однажды отец, поскреб в бороде и спросил, щуря
слезящиеся глаза: - Не сказывают, где Андрюха-то?..
Григорий вздрогнул, точно его поймали на месте преступления.
- То есть как - не сказывают ли?
Разыгрывать удивление, конечно, было лишним: отец все знал. Будто только что поняв
это, Григорий вдруг громко, не стесняясь, выругался. В крепких, забористых словах прозвучало
все вместе: лютая ненависть к партизанам Андрея Веселова, злость на самого себя,
оказавшегося не в состоянии выследить их, и откровенный испуг перед тем, что не только
Терентий Зеркалов знал о его ночных вылазках. Правда, знал не кто-нибудь - родной отец. Но
все равно Григорий почувствовал, как по спине пополз знакомый липкий озноб. Отец ли знал,
кто другой ли - какая разница? Тайна, известная одному, - с ним и умрет, известная двоим -
шило в мешке.
Так думал Григорий, пока снова не услышал осторожное и успокаивающее: "Кхе-кхе..."
Повернувшись на кровати лицом к стене, Григорий сказал тихо, виновато:
- Лес большой да глубокий ночью. Зверя трудно выследить, а человека и того пуще... -
И вдруг резко повернулся обратно, сухо и тяжело скрипнули доски. - Ты, батя, того... Ничего
не знаешь, ясно? Какая будет погода после бури - неизвестно еще, понял? - И задышал
тяжело, точно пробежал несколько километров.
- После бури, известно, солнышко, - спокойно ответил старик.
- В тюрьму оно еще заглядывает сквозь решетку, а в могилу - нет. Вот оно что, батя.
Старик опять почесал в бороде, посмотрел зачем-то на крашеный желтый пол, по
которому были разлиты солнечные пятна.
- Н-да... Экось ты просветлил отца по всем моментам... Тьфу... - И ушел, говоря
насмешливо: - А пиджак зря гноил под крыльцом... Хозяин!.. Пользуйся моим пока...
Но пользоваться отцовским пиджаком Григорию долго не пришлось. Однажды утром он
услышал доносящиеся с улицы крики, ругань. Григорий вскочил с кровати, глянул в окно.
Колчаковцы толпами бежали к лесу. По улице метался Терентий Зеркалов. Он был в одной
смятой рубахе навыпуск, без фуражки - видимо, только что проснулся. Откуда-то доносились
редкие выстрелы.
Вдруг отворилась дверь, в комнату не вошел, а как-то впрыгнул задом отец, торопливо
накинул крючок и, не разгибаясь, попятился в угол, упал на лавку, закрестился:
- Гос.. бож... помил... пресвят... богоро... Окружили, говорят, красные со всех сторон...
О господи!
И опять холодок прошел по спине, подкатил к сердцу. Григорий только глотнул воздух,
прошептал:
- Ну, батя... смотри!..
Те, кого искал Григорий в лесу по ночам, сами явились в Локти.
... Когда Григорий Бородин наконец вышел днем на улицу, он почувствовал щемящую
пустоту.
Почти неделю подряд дули страшные западные ветры. Но уже ночью ветер потерял силу,
а к утру стих окончательно. Медленно успокаивались воды Алакуля.
Часть вторая
Где-то гуляла еще по лесам банда, возглавляемая Гордеем Зеркаловым. Бывших
колчаковцев понемногу вылавливали, загоняли все дальше в болото. Многие мужики,
призванные когда-то в колчаковскую армию, возвращались зимой с повинной в родные
деревни.
В Локти одним из первых явился Федот Артюхин. Был он похож на нищего. Рваный,
прожженный у ночных костров полушубок, разбитые валенки с задранными кверху носами,
облезлая баранья шапка...
- Может, добро-то скинул где и вырядился для жалости, - пустил кто-то шепоток.
А Федот Артюхин сразу отправился к Андрею Веселову в недавно образованный
сельсовет.
- Здравствуй, председатель, - несмело проговорил он. - Вот он я. Заявился, значит...
Хоть милицию зови, хоть что... - И, увидев сидящего у стены Федора Семенова, почему-то
низко поклонился ему, потом затоптался на месте и хотел выйти. Но вдруг махнул зажатой в
кулаке шапкой. - Зовите, ладно, милицию...
- Зачем? - спросил Веселов, внимательно оглядывая его с головы до ног.
- Так ведь я... все-таки... - Федот кивнул в сторону леса.
- Что же, пришел - живи, - спокойно проговорил Веселов.
Тогда Федот опустился на некрашеный, лоснящийся от грязи табурет, начал торопливо
объяснять:
- Я ведь что? Я кабы сам... С тобой тогда зря не пошел, вот что. Зато помои из-под
Гордея потаскал... Э-эх, чего там! А теперь как мне? Думал тоже: к вам податься - сразу к
стенке меня, да и Зеркалов не простит, пошлет людей - пришибут. Он достанет, руки у него
пока длинные. И там оставаться - верная смерть. Не от пули, так от мороза. А у меня домишко
ведь тут, хоть никакой, да и жена также...
- Кто это сказал, что мы тебя к стенке поставим? - спросил Андрей.
- Ну-у... так говорили у нас... в отряде, - неопределенно ответил Федот. -
Рассказывали, будто вы Игната Исаева да Кузьму Разинкина замучили тут за то, что сыновья их
у беляков воюют. А потом дошел слух: Кузьма с Игнатом живут да здравствуют... И вдарило
мне в башку: "Может, пугают нас, а?" Ночами размысливал: ведь я кто? Разве я враг тебе, к
примеру? Вот и припер домой после домыслил...
Андрей рассмеялся.
- Правильное домыслил, Федот.
Артюхин тоже улыбнулся, сказал:
- Ну, благодарствуем... - и направился было к двери, но вдруг остановился, оглянулся
на Андрея.
- Чего тебе еще? - спросил Веселов.
- Так все же... Непонятно мне. Гордей Зеркалов как поймает кого... кто за Советы
воевал, немедля в расход, без разговоров. А вы... Я вот пришел - ты говоришь: живи. Игната
Исаева, Кузьму Разинкина тоже не трогаете. Чудно... Объясни поподробней.
- Так я же объяснил уж, Федот, - проговорил Веселов. - Мы различаем, кто враг нам,
кто нет. Время сейчас такое, что многие семьи надвое раскололись. Пройдет еще немного
времени - все, как ты вот, домыслят, что к чему.
- Это Игнат-то Исаев домыслит? Вряд ли...
- Ну, тогда пусть сам на себя пеняет... Чуть заметим, что сети против нас вьет, -
раздавим. Сил теперь у нас хватит.
Когда за Артюхиным закрылась дверь, Андрей посмотрел на молчавшего Семенова с
немым вопросом: может, мол, неправильно я с Артюхиным поступил? Семенов понял это,
встал.
- Нет, нет, Андрей. Все правильно...
Нахмурив свои лохматые брови, Семенов прошелся по кабинету, стал застегивать
неизменный, потрескавшийся за многие годы кожан. Потом проговорил:
- Ну, поеду я дальше. Учить тебя мне нечему, сам во всем разбираешься правильно.
Молодец, Андрюша, окреп.
Андрей отвернулся от Семенова и стал смотреть в окно. Семенов протянул ему руку.
- Ну? Вопросы есть? Нету. Значит, до свидания.
- Счастливый путь, Федор.
Семенов шагнул к двери, остановился.
- Нет, что-то еще, вижу, есть у тебя. Выкладывай.
Поколебавшись, Андрей проговорил:
- Я уж давно думаю, Федя... Ты вот говорил - правильно я... И дрался с Колчаком не
на страх, а на совесть... А все беспартийный. - И, наконец, обернулся. - Я не знаю, может,
рано мне...
Семенов подошел к Андрею, молча взял его за плечи и встряхнул. Сказал глухо, будто
даже сердито:
- Я давно жду от тебя, Андрюша, этих слов... И знал, что дождусь. Сам рекомендовать
тебя буду в члены партии.
- Ну, спасибо. Спасибо, друг... - почти прошептал Веселов.
- Тебе спасибо, Андрюша... На обратном пути я заеду - и в комитет с тобой... Будь
здоров.
Андрей Веселов еще долго стоял у окна, заложив руки за спину.
От Веселова Федот вышел бодрым шагом, громко крикнул через дорогу Тихону Ракитину,
вывернувшемуся из-за угла:
- Тихон, здорово! - и побежал к нему рысцой.
- Вернулся, значит? - протянул руку Тихон. - Здравствуй. У Веселова был?
- Ага... Доложился по всем правилам. Так, мол, и так, личный постель-адъютант самого
Зеркалова...
- Не испугался он тебя?
- Не-ет, - растянул Федот в улыбке заросший щетиной рот. - Господи, хоть усну
сегодня в какой ни на есть человеческой постели. Ну а ты как?
- Да как? Тоже воевали... с такими, как ты.
- Именно. Я и Андрею говорил - а враги разве мы?
На другой день, когда Федот,
...Закладка в соц.сетях
