Жанр: Драма
Безутешные
...риготовлениями. Уже больше часа я примеряю
наряды. Так и эдак укладываю волосы. Ну не смешно ли, в моем-то возрасте? Да,
мистер Хоффман, это совершенно верно. Он был здесь утром, и он меня уговорил. Я
согласилась с ним встретиться". Примерно так она выразилась, причем очень
невнятно - это было совсем непохоже на ее обычную изящную речь. И я продолжил.
Конечно, я выражался мягко. Тактично указал ей на возможные ловушки. "Все бы
хорошо, мисс Коллинз". Это я повторял. Нажимая, я был настолько осторожен,
насколько позволял недостаток времени. Конечно, при иных обстоятельствах,
располагай мы досугом для обмена любезностями и для экскурсов в сторону от темы,
я, осмелюсь сказать, лучше справился бы со своей задачей. А может быть, и нет. В
любом случае правда бы ее ранила. Так или иначе, я юлил сколько мог, а потом
наконец без утайки выложил правду: "Мисс Коллинз, вы разбередите старые раны.
Они причинят боль, невыносимую муку. Это вас раздавит, мисс Коллинз. Достаточно
будет нескольких недель, а то и дней. Как вы могли забыть? Утратить
бдительность? Прежние унижение и боль обрушатся на вас с удвоенной силой. И это
после того, как вы ценой таких усилий наладили свою новую жизнь!" Услышав эти
слова, - а они нелегко мне дались, сэр, - мисс Коллинз, как я заметил, внутренне
дрогнула, хотя и пыталась сохранить внешнюю невозмутимость. Я видел, что к ней
вернулась память и воскресла прошлая боль. Поверьте, сэр, мне было нелегко
продолжать, но я считал это своим долгом. Потом наконец она проговорила
абсолютно спокойно: "Но, мистер Хоффман, я обещала. Я дала слово встретиться с
ним сегодня вечером. Ему это необходимо. Он всегда нуждался во мне перед
ответственными вечерами вроде этого". На что я возразил: "Мисс Коллинз, конечно,
он будет разочарован. Но я самолично все ему объясню. В любом случае, он и сам в
глубине Души понимает, так же как и вы, что из этого свидания ничего хорошего не
выйдет. Что прошлое лучше не ворошить". И она, как во сне, выглянула в окно и
сказала: "Но он будет там. Он будет ждать". На что я отозвался: "Я сам туда
поеду, мисс Коллинз. Да, я сегодня занят выше головы, но это дело считаю таким
важным, что никому, кроме себя, его не доверю. Собственно, я теперь же
отправлюсь на кладбище и объясню мистеру Бродскому ситуацию. Расслабьтесь, мисс
Коллинз, и не сомневайтесь: я сделаю все возможное, чтобы его успокоить. Я
посоветую ему сосредоточиться на предстоящем выступлении, с которым ничто не
может сравниться по важности". И я произнес еще несколько фраз в том же духе.
Нужно сказать, она в какой-то миг казалась совершенно убитой, но, будучи
женщиной очень разумной, отчасти сознавала мою правоту. И она очень мило
коснулась моей руки и произнесла: "Поезжайте к нему. Прямо сейчас. Сделайте все,
что сможете". Я поднялся, но тут вспомнил, что осталась еще одна неприятная
обязанность. "Мисс Коллинз, - сказал я, - по поводу предстоящего вечера. Мне
кажется, что при сложившихся обстоятельствах вам лучше будет остаться дома". Она
кивнула, и я заметил, что она вот-вот заплачет. "В конце концов, - продолжил
я, - следует щадить его чувства. При данных обстоятельствах ваше присутствие в
зале может сейчас, на перепутье, оказать на мистера Бродского негативное
влияние". Она снова кивнула, показывая, что все поняла. Я попросил прощения и
удалился. А потом я отложил в сторону другие важные дела, - такие, как поставка
бекона и хлеба, - ради первостепенной цели: помочь мистеру Бродскому
благополучно одолеть неожиданное осложнение. И я поехал на кладбище. Когда я
туда прибыл, уже стемнело, и мне пришлось немного поблуждать между могилами,
прежде чем я обнаружил мистера Бродского, с удрученным видом сидящего на
надгробии. Завидев меня, он поднял усталый взгляд и произнес: "Вы пришли
сообщить. Знаю. Я знал, что этому не бывать". Как вы понимаете, это упростило
мою задачу, но все же, сэр, ни в коем случае не сделало ее легкой. Быть
вестником дурных новостей. Я торжественно кивнул, подтверждая: да, он прав, она
не придет. Она все обдумала и изменила свое решение. И еще она не собирается
сегодня на концерт. Я не видел смысла пускаться в подробности. Лицо у него
вытянулось, и я на несколько мгновений отвел глаза, сделав вид, что рассматриваю
соседнее надгробие. "Ах, старина Кальц!" - и обратил свои слова к деревьям,
поскольку знал, что мистер Бродский потихоньку плачет. "Ах, старина Кальц.
Сколько же лет прошло с его похорон? Кажется, это было вчера, а вот ведь
четырнадцать лет уже минуло. Как одинок он был в последние годы жизни". Я болтал
что-то еще, давая мистеру Бродскому возможность поплакать. Когда я почувствовал,
что он унял слезы, я обернулся к нему и предложил вернуться вместе в концертный
зал, чтобы приступить к приготовлениям. Но он сказал: нет, еще рано. Слишком
долго слоняясь по залу, он перегорит. Я подумал, что он прав, и предложил
отвезти его домой. Он согласился, мы покинули кладбище и сели в машину. И все
время, пока мы были в пути, пока следовали по Северному шоссе, он смотрел молча
в окно и на глаза его временами накатывались слезы. И тут я понял, что дела еще
не устаканились. Той уверенности, которую я чувствовал несколько часов назад,
уже не было. Но все же, мистер Райдер, я оставался тогда - и остаюсь сейчас -
достаточно уверенным. Затем мы достигли дома мистера Бродского. Он основательно
обновил свое жилище, во многих помещениях теперь по-настоящему уютно. Мы вошли в
большую комнату - и я стал оглядываться в поисках места, где мы могли бы
побеседовать о том о сем. Я предложил прислать специалистов - пусть посмотрят,
что можно сделать с плесенью на стенах. Он, казалось, не слышал и продолжал
сидеть в кресле с отсутствующим видом. Затем сказал, что хочет выпить. Самую
малость. Я ответил, что это невозможно. Он очень хладнокровно уверил меня, что
хочет выпить не в том, прежнем смысле. Ничего подобного. С прежними выпивками
навсегда покончено. Но только что он пережил ужаснейшее разочарование. Сердце у
него разрывается. Так он и сказал. Его сердце разрывается, но он знает, сколь
многое сегодня от него зависит. Он знает, что должен оправдать ожидания. Ему
требовалась выпивка не в прежнем смысле. Не мог же я ошибиться? Я смотрел на
него и убеждался, что он говорит правду. Передо мной сидел грустный,
разочарованный, но ответственный человек. Редко кто изучил себя так, как он, и
самообладание его не покинуло. И, по его словам, в этих кризисных
обстоятельствах ему требовалась капля спиртного. Оно поможет ему пережить удар.
Даст устойчивость, необходимую для предстоящего вечера. Мистер Райдер, прежде я
не однажды слышал, как он просит выпить, но на сей раз это было совсем подругому.
Я видел. Я заглянул ему глубоко в глаза и сказал: "Мистер Бродский,
могу я вам доверять? У меня есть в машине фляжка с виски. Если я дам вам
стаканчик, могу я рассчитывать, что вы на нем остановитесь? Один маленький
стаканчик - и больше ни капли?" На что он ответил, глядя мне прямо в лицо: "Это
не то, что прежде. Клянусь". И вот я пошел к машине, было очень темно, и деревья
отчаянно шумели на ветру, я достал из машины фляжку и вернулся в дом, но кресло
было пусто. Я пошел дальше и обнаружил мистера Бродского в кухне. На самом деле
это сарай, соединенный с основным домом, но мистер Бродский ловко приспосабливал
его под кухню. Вот тут-то я и увидел, как он открывает буфет, лежащий на боку.
"Совсем забыл о буфете, - сказал он, когда заметил меня. - А там хранится виски.
И не одна бутылка, а много". Он вынул одну, открыл и налил немного в стакан.
Затем, глядя мне в глаза, опорожнил бутылку на пол. У него в кухне пол по
большей части земляной, так что большой беды от этого не произошло. Ну вот, он
вылил виски на пол, потом мы вернулись в большую комнату, он уселся в кресло и
стал потягивать из стакана. Я наблюдал очень внимательно и видел, что пьет он не
так, как обычно. Уже само то, что он может вот так потягивать... Я знал, что
принял правильное решение. Я сказал, что буду возвращаться. Что уже слишком
задержался. Нужно проследить насчет бекона и хлеба. Я встал, и оба мы знали без
слов, какая мысль вертится у меня в голове. Мысль о буфете. И мистер Бродский
посмотрел мне прямо в глаза и произнес: "Все не так, как прежде". Этого мне было
достаточно. Если бы я остался дольше, это было бы оскорблением. Во всяком
случае, как уже было сказано, я взглянул мистеру Бродскому в лицо и
безоговорочно ему поверил. Я уехал совершенно спокойным. И лишь в самые
последние минуты меня коснулась тень сомнения. Умом я понимаю, что просто
волнуюсь перед важным событием. Он вскоре прибудет, я уверен. И весь концерт,
убежден, пройдет с успехом, громадным успехом...
- Мистер Хоффман, - проговорил я в нетерпении, - если вы вполне довольны,
оставив мистера Бродского со стаканом виски, это ваше дело. Я вовсе не уверен,
что это мудрое решение, но вы знакомы с ситуацией гораздо лучше, чем я. Так или
иначе, разрешите вам напомнить, что я сам нуждаюсь в настоящее время в вашей
помощи. Как я уже объяснил, мне сию же минуту нужна машина. Просто позарез
нужна, мистер Хоффман.
- А, ну да, машина. - Хоффман задумчиво огляделся. - Самое простое, если вы
воспользуетесь моей. Она припаркована там, у пожарного выхода. - Он указал на
дверь, расположенную немного дальше по коридору. - А где же ключи? Ага, вот они.
Руль чуточку смещен влево. Я собирался обратиться к механику, но было не до
того. Пожалуйста, распоряжайтесь машиной по своему усмотрению. Она мне до утра
не понадобится.
30
Я вывел большой черный автомобиль Хоффмана с парковки на извилистую дорогу, с
обеих сторон затененную елями. Очевидно, из парка обычно выезжали другим путем.
Дорога была в рытвинах, без освещения и слишком узка, чтобы встречные машины
могли разминуться на полной скорости. Я вел машину осторожно, все время
вглядываясь во тьму, чтобы не пропустить какое-нибудь препятствие или крутой
поворот. Затем дорога перестала петлять, и в свете фар я увидел, что заехал в
лес. Я прибавил скорость и несколько минут продвигался в полной темноте. Далее
за деревьями слева показались яркие огни, и, притормозив, я понял, что там
находится фасад концертного зала, сияющий на фоне ночной темноты.
Дорога проходила в стороне, и я смотрел на здание под углом, но все же сумел
разглядеть большую часть его выразительного фасада. По обеим сторонам
центральной арки стояли ряды величественных каменных колонн, а высокие окна
занимали всю высоту увенчанных выпуклой крышей стен. Мне стало любопытно,
собирается ли уже публика, и я, заглушив мотор, опустил стекло, чтобы лучше
видеть. Но даже приподнявшись на сиденье, я не мог различить за деревьями, что
делается на лужайке перед зданием. Пока я рассматривал концертный зал, мне вдруг
подумалось, что, быть может, мои родители вот-вот появятся. Внезапно мне живо
припомнились слова Хоффмана о том, как перед восторженными взорами зрителей из
темноты вынырнет запряженная лошадьми карета. В тот же момент, высунувшись из
окна, я ясно вообразил, что слышу невдалеке грохот мимо проезжающей кареты. Я
выключил двигатель, еще дальше высунул голову и снова прислушался. Затем я вышел
из машины и некоторое время стоял во тьме, напряженно вслушиваясь.
Между деревьями гулял ветер. Вновь раздались тихие звуки, которые я уловил
раньше: топот копыт, ритмичное позвякивание, громыхание деревянного экипажа.
Затем эти звуки заглушил шелест листьев. Я еще немного послушал, но безуспешно.
Пришлось снова вернуться в машину.
Стоя на дороге, я был совершенно спокоен - можно сказать, безмятежен - а когда
двинулся с места, ощутил сильнейшее раздражение, смешанное со страхом и злостью.
Мои родители приехали, а я, далеко не завершив приготовления, нахожусь здесь -
более того, удаляюсь от концертного зала, чтобы заняться совершенно другими
делами. Недоумевая, как такое могло произойти, я ехал по лесу; гнев во мне
возрастал - и я решил наконец, что при первой возможности сверну свою миссию и
как можно скорее вернусь назад. Но далее мне пришло в голову, что я понятия не
имею, как добраться до квартиры Софи, и даже не уверен, правильно ли выбрал
дорогу. Меня охватило чувство безнадежности, но я спешил дальше, а передо мной,
освещенный фарами, расступался лес.
Внезапно я заметил две фигуры, махавшие мне руками. Они стояли прямо на дороге;
когда я приблизился, они отступили в сторону, но не перестали отчаянно
сигналить. Замедлив ход, я разглядел группу из пяти или шести человек, которые
расположились лагерем на обочине вокруг переносной печки. Сперва я подумал, что
это бродяги, но потом увидел склоняющихся к окошку машины женщину средних лет в
нарядном платье и седовласого мужчину в костюме. Прочие (они сидели вокруг печки
на, как мне показалось, перевернутых ящиках) тоже поднялись и стали приближаться
к автомобилю. У всех в руках, как я заметил, были жестяные кружки.
Когда я опустил стекло, женщина, заглядывая в машину, произнесла:
- Какая удача, что вы нам подвернулись. Видите ли, мы заспорили и никак не можем
прийти к согласию. Это всегда бывает так неприятно, правда? Когда нужно чтонибудь
делать, никак невозможно договориться.
- Однако, - веско добавил седовласый господин в костюме, - в скором времени
договориться все-таки придется.
Прежде чем они успели что-либо добавить, я разглядел мужчину, который подошел
вслед за ними и тоже наклонился к окошку: это оказался Джеффри Сондерс, мой
школьный приятель. Узнав меня, он протолкался вперед и постучал по дверце
машины.
- А я все гадал, когда снова тебя увижу, - сказал он, - Честно говоря, уже
начинал серчать. За то, что ты никак не заглянешь на чашку чая. И за твое
высказывание и все такое. Впрочем, наверное, теперь не время в это углубляться.
И все же ты малость перегнул палку, старина. Не обижайся. Выходи-ка лучше. - С
этими словами он открыл дверцу и отступил в сторону. Я собирался запротестовать,
но он продолжил: - Выпей кофе. А потом послушаешь, из-за чего у нас вышел спор.
- Говорю по-честному, Сондерс, у меня сейчас совершенно нет времени.
- Брось, старина, выходи. - В его голосе послышались едва заметные нотки
раздражения. - Ты знаешь, с нашей недавней встречи я много о тебе думал.
Вспоминал школьные годы и все такое. Сегодня утром, к примеру, проснулся с
мыслью о том случае - ты, наверное, не помнишь - когда мы размечали для младших
мальчиков дистанцию кросса. Мы тогда, кажется, заканчивали шестой класс. Ты,
наверное, забыл, а я думал об этом утром, лежа в постели. Мы стояли напротив
большого поля и ждали, и ты был страшно из-за чего-то расстроен. Выходи,
старина. Я не могу так разговаривать. - Он по-прежнему держал дверцу и делал
нетерпеливые жесты. - Ну вот, так уже лучше. - Когда я нехотя вышел из машины,
он свободной рукой схватил меня за локоть (в другой была кружка). - Да, мне
вспомнился тот случай. Октябрьское утро, туманное - как обычно бывает в Англии.
Мы торчим у паба и ждем, пока из тумана, пыхтя, вынырнут эти третьеклашки, и ты,
помню, все повторяешь: "Тебе-то что, тебе-то хорошо", несчастный на вид - дальше
некуда. В конце концов я тебе говорю: "Знаешь, ты не одинок, старина. Не думай,
что у тебя единственного на белом свете неприятности". И я начал рассказывать,
как, когда мне было семь или восемь, мы с родителями и младшим братом поехали
всей семьей отдохнуть. Мы отправились на один из приморских курортов - Борнмут
или что-то вроде того. Может, это был остров Уайт. Погода стояла прекрасная и
все такое, но, знаешь, поездка не задалась: что-то все время не ладилось. Так
обычно получается с семейным отдыхом, но тогда мне было семь или восемь и я
этого еще не знал. Так или иначе, но все шло наперекосяк, и однажды отец
сорвался с катушек. То есть как гром среди ясного неба.
Мы рассматривали набережную, мать как раз на что-то нам указывала, а он, ни с
того ни с сего, развернулся и ушел. Не закричал, не зашумел, а просто ушел. Мы
не знали, что делать, поэтому двинулись за ним. Мать, маленький Кристофер, я -
просто двинулись за ним. Мы не подходили вплотную - держались ярдах в тридцати,
только чтобы не терять его из виду. А отец продолжал шагать впереди. По
набережной, по тропе среди утесов, мимо прибрежных хижин и загорающих. Потом мы
повернули к городу, прошли теннисные корты и торговые кварталы. Больше часа мы
не останавливались. И потихоньку начали превращать это в игру. Мы говорили:
"Смотри, он больше не злится. Он просто представляется!" Или: "Он неспроста так
пыжится. Обрати внимание", и смеялись без конца. Присмотревшись, можно было
подумать, что отец намеренно нас потешает. Я и Кристоферу сказал (он был совсем
малыш), что отец, мол, дурачится, и он непрерывно заливался смехом, словно все
это было игрой. Мать тоже смеялась и приговаривала: "Ну, мальчики, отец ваш
дает!" - и вновь разражалась хохотом. Мы продолжали прогулку, и только я один из
всех, мальчишка семи или восьми лет, понимал, что на самом деле отец не шутит.
Что злость у него не прошла, а, наоборот, вскипала все больше, пока мы за ним
следовали. Потому что ему, наверное, хотелось сесть на скамейку или войти в
кафе, но из-за нас он не мог. Помнишь? Я рассказывал тебе об этом в тот день. В
какой-то миг я взглянул на мать, желая, чтобы все это кончилось, и тут все
понял. Я понял: она убедила, уговорила себя, что отец устроил это для забавы. А
маленькому Кристоферу все время хотелось пуститься за папой вприпрыжку. Догнать
его, понимаешь? И мне приходилось со смехом его удерживать, говоря: "Нет,
нельзя. Не порти игру. По правилам мы должны держаться сзади". А мать, знаешь,
подначивала: "Да ну! Подбеги и дерни его за рубашку. Посмотрим, сумеет ли он
тебя поймать!" А я повторял, потому что был единственным, понимаешь -
единственным, я должен был повторять: "Нет-нет, погоди. Не надо, не надо". Он
был смешной, мой отец. У него была этакая чудная походка, если разглядывать со
стороны. Слушай, старик, ну почему ты не сядешь? Ты явно не в себе - у тебя вид
совершенно измотанный. Садись, рассудишь нас.
Джеффри Сондерс указывал на перевернутую коробку из-под апельсинов около
переносной печки. Я действительно валился с ног и подумал, что, какие бы задачи
передо мной ни стояли, я решу их куда успешней, если чуть передохну и глотну
кофе. Когда я усаживался, колени у меня дрожали, и опустился я на ящик очень
неуклюже. Компания, с сочувственными минами, обступила меня. Кто-то протягивал
кружку с кофе, другой придерживал меня за спину со словами: "Расслабьтесь.
Успокойтесь и отдыхайте".
- Спасибо, спасибо, - проговорил я, принял кофе и с жадностью его глотнул, хотя
он обжигал горло.
Седовласый мужчина в костюме присел перед мной на корточки и, глядя мне в лицо,
произнес очень мягко:
- Нам сейчас придется принять решение. И вы нам в этом поможете.
- Решение?
- Да. Относительно мистера Бродского.
- Ах, вот что! - Я отпил еще глоток. - Ясно. Понимаю: все свалится на меня.
- Я бы не рискнул это утверждать, - откликнулся седовласый господин.
Я снова взглянул на него. Вид у него был ободряющий, манеры мягкие и спокойные.
Но в данный миг он явно был очень серьезен.
- Я не стал бы утверждать, что на вас свалится все. При данных условиях доля
ответственности ложится на каждого из нас. Мое мнение, как я уже говорил, такое:
надо отнимать.
- Отнимать?
Седой сурово кивнул. Я заметил у него на шее стетоскоп и понял, что он врач,
хотя неизвестно какого профиля.
- А, понятно, - проговорил я. - Отнимать. Ну да.
Только тут я огляделся и с испугом заметил невдалеке от автомобиля большую груду
металла. У меня в мозгу забрезжила мысль, что я каким-то образом, сам того не
подозревая, устроил аварию. Поднявшись (в чем мне проворно помогло множество
рук), я подошел туда и определил, что это остатки велосипеда, безнадежно
покореженного. В этой груде металла я, к своему ужасу, увидел Бродского. Он
навзничь лежал на земле, и его глаза спокойно следили за моим приближением.
- Мистер Бродский, - пробормотал я, уставившись на него.
- А, Райдер! - отозвался он голосом, как ни странно, почти не искаженным мукой.
Я обратился к седовласому господину, который последовал за мной, со словами:
- Уверен, что я здесь ни при чем. Не помню никакой аварии. Я просто вел машину...
Седовласый, понимающе кивнув, дал мне знак успокоиться. Затем, отведя меня
немного в сторону, прошептал:
- Почти несомненно, он задумал самоубийство. Он очень пьян. Вдрызг.
- А, вот что.
- Не сомневаюсь, он пытался убить себя. Но все, чего он добился, - застрял в
обломках. Правая нога практически не пострадала. Только проколота. Левая тоже
проколота. Она-то меня и беспокоит. Она в не очень хорошем состоянии.
- Боже, - выдохнул я и через плечо вновь взглянул на Бродского. Он, казалось,
заметил это и бросил во тьму:
- Райдер. Привет.
- Перед вашим прибытием мы совещались, - продолжал седовласый господин. - Мое
мнение - ее нужно ампутировать. Так мы спасем ему жизнь. Мы это обсудили, и
большинство согласилось со мной. Однако те две дамы против. Они за то, чтобы
дождаться машины "скорой помощи". Но я чувствую, что это слишком серьезный риск.
Таково мое мнение как профессионала.
- Да, я вас понимаю.
- Я считаю, левую ногу нужно без промедления ампутировать. Я хирург, но, к
сожалению, при мне нет соответствующего оборудования. Нет обезболивающих, ничего
нет. Даже аспирина. Видите ли, я был не на службе, просто прогуливался и дышал
воздухом. Как и прочие здесь присутствующие. У меня завалялся в кармане
стетоскоп, вот и все. Но теперь прибыли вы, и это многое меняет. У вас в машине
есть аптечка?
- В машине? Видите ли, я не знаю. Это не моя машина.
- Стало быть, взятая напрокат?
- Не совсем. Я ее одолжил. У знакомого.
- Понятно. - Он мрачно уставился в землю, размышляя.
Через его плечо я видел, что другие не сводят с нас тревожных глаз. Хирург
проговорил:
- Не заглянете ли в багажник? Там может найтись что-нибудь полезное. Какойнибудь
острый инструмент, чтобы я смог сделать операцию.
Подумав, я сказал:
- Охотно пойду и посмотрю. Но прежде, наверное, мне следует поговорить с
мистером Бродским. Видите ли, я до некоторой степени знаком с ним и просто
обязан это сделать, прежде чем... прежде чем отчаянный шаг будет предпринят.
- Очень хорошо, - отозвался хирург. - Но профессиональные знания, а равно и
профессиональное чутье мне подсказывают, что мы и так потеряли слишком много
времени. Так что, пожалуйста, поторопитесь.
Я вернулся к Бродскому и посмотрел ему в лицо.
- Мистер Бродский, - начал я, но он тут же меня перебил:
- Райдер, помогите мне. Я должен до нее добраться.
- До мисс Коллинз? Думаю, сейчас нам нужно заботиться о другом.
- Нет, нет. Я должен с нею поговорить. Я это понимаю. Понимаю очень ясно. Мой ум
сейчас прояснился. С тех пор, как это случилось. Не знаю, я был на велосипеде, и
что-то ударило меня, что-то движущееся - автомобиль, наверное, кто знает? Я,
скорее всего, был пьян - этого я не помню, но то, что произошло дальше,
вспоминаю. Теперь я понял, все понял. Это он. Он желал, все время желал провала.
Он во всем виноват.
- Кто? Хоффман?
- Он скверный человек. Скверный. Раньше я не сознавал, но теперь догадался. С
тех пор, как меня поддел этот автомобиль или грузовик, я все понял. Он приехал
ко мне сегодня вечером, полный сочувствия. Я ждал на кладбище. Ждал долго.
Сердце колотилось. Я ждал все эти годы. Вы не знаете, Райдер? Я долго ждал. Даже
когда был пьян, не переставал ждать. На следующей неделе, говорил я себе. На
следующей неделе брошу пить и пойду к ней. Я попрошу ее встретиться со мной на
кладбище святого Петра. Год за годом я говорил себе это. И вот наконец я был на
кладбище и ожидал. На надгробии Пера Густавссона, где сиживал иногда с Бруно. Я
ждал. Четверть часа, полчаса, наконец час. Потом приходит он. И хватает меня за
плечо. Она передумала, говорит он. Она не придет. Она не собирается даже в
концертный зал. Он любезен как обычно. Я его слушаю. Выпейте виски. Оно вас
успокоит. Случай особый. Но мне нельзя пить виски, говорю я. Как я могу? Вы что,
с ума сошли? Да нет же, выпейте, говорит он. Самую малость. Оно вас подкрепит. Я
думал, он желает добра. Теперь я понимаю. С самого начала он не рассчитывал, что
эта затея удастся. Он был убежден, что я не справлюсь. Не справлюсь, потому что
я... я кусок дерьма. Так он думал. Теперь я трезв. Я выпил достаточно, чтобы
сдохла лошадь, но после столкновения я снова трезв. Я вижу все насквозь. Это он.
Он скверный, хуже меня. Не допущу, чтобы он торжествовал. Я сумею. Помогите мне,
Райдер. Не допущу. Сейчас я отправляюсь в концертный зал. Я всем покажу. Музыка
готова, она вся здесь, у меня в голове. Я всем покажу. Но нужно, чтобы она
пришла. Я должен с нею поговорить. Помогите мне, Райдер. Отвезите меня к ней.
Она должна прийти, должна сидеть в концертном зале. Тогда она вспомнит. Он
скверный человек, но теперь я это понял. Помогите мне, Райдер.
- Мистер Бродский, - прервал я его. - Здесь присутствует хирург. Он собирается
сделать вам операцию. Это может быть немного болезненно.
- Помогите мне, Райдер. Только помогите до нее добраться. Это ваш автомобиль?
Ваш? Отвезите меня. Отвезите меня к ней. Она в этой самой квартире. Которую я
терпеть не могу. Ненавижу, ей-богу, ненавижу. Всегда старался не заходить.
Отвезите меня к ней, Райдер. Прямо сейчас.
- Мистер Бродский, вам, кажется, невдомек, в каком положении вы находитесь.
Нужно торопиться. Я обещал хирургу поискать в багажнике. Вернусь через минуту.
- Она боится. Но еще не поздно. Мы можем завести зверушку. Но Бог с ней, со
зверушкой. Пусть просто придет в концертный зал. Это все, о чем я прошу. Прийти
в концертный зал. Все, о чем я прошу.
Я оставил Бродского и пошел к машине. Открыв багажник, я обнаружил, что Хоффман
набил его вперемешку всяким хламом. Там лежали сломанный стул, пара резиновых
сапог, несколько пластмассовых коробок. Я нашел фонарик и при его свете
разглядел в углу миниатюрную ножо
...Закладка в соц.сетях
