Жанр: Драма
Безутешные
...ман. - В концертном зале, как вы понимаете, возможности
кухни очень ограничены.
Мы повернули в сторону, следуя изгибу коридора, мимо, как я предположил,
прачечной. Далее нам встретилось еще несколько дверей, за которыми громко, с
пугающей злобой ругались два женских голоса. Однако Хоффман, казалось, не придал
этому значения и спокойно продолжал путь. Я услышал, как он бормочет:
- Нет-нет, эти граждане - они в любом случае будут благодарны. Они не станут
возражать против небольшой отсрочки.
Наконец он остановился перед какой-то дверью, которая ничем не отличалась от
других. Я ожидал, что он ее откроет, но вместо этого он отвел глаза и даже
отвернулся.
- Туда, мистер Райдер, - промямлил он, небрежным жестом указывая через плечо.
- Благодарю вас, мистер Хоффман.
Я распахнул дверь. Хоффман по-прежнему не сходил с места и смотрел в
противоположную сторону.
- Я подожду вас здесь, - добавил он.
- Не стоит, мистер Хоффман. Я сам найду дорогу обратно.
- Я побуду здесь, сэр. Не беспокойтесь.
У меня не было времени на споры, поэтому я поспешил войти.
Передо мной оказалась длинная узкая комната с серым каменным полом. Стены до
потолка были облицованы белой плиткой. Слева мне почудился ряд раковин, но я
слишком спешил добраться до пианино, чтобы обращать внимание на мелочи. Тем не
менее мой взгляд привлекли деревянные кабинки справа. Их было три. Окрашенные в
неприятный лягушачий цвет, они помещались вплотную друг к другу. Двери двух
боковых кабинок были закрыты, но средняя (она была чуть шире прочих) стояла
нараспашку, и я увидел внутри фортепьяно с поднятой крышкой. Без промедления я
попытался проникнуть туда, но с досадой обнаружил, что это не так просто. Дверца
открывалась вовнутрь - и распахнуть ее мешало пианино, поэтому, чтобы
затвориться, мне пришлось протиснуться боком, вжаться в угол и втянуть грудь,
иначе я бы уперся в край дверцы. Когда я с этим справился и повернул задвижку,
осталось, также не без трудностей из-за тесноты, выдвинуть табурет. Сидеть,
однако, оказалось довольно удобно, и, пройдясь по клавишам туда-сюда, я
обнаружил, что, несмотря на обесцвеченные ноты и поцарапанный корпус, пианино
обладает сочным богатым звучанием и превосходно настроено. Более того, акустика
внутри тесной кабины опровергла все мои опасения.
Убедившись в этом, я ощутил, что у меня отлегло от сердца, и внезапно понял, в
каком нервном напряжении находился весь предыдущий час. Я несколько раз вздохнул
полной грудью и стал готовить себя к предстоящей, крайне важной для меня
репетиции. Тут только мне пришло на ум, что я еще не решил, какую пьесу буду
исполнять вечером. Я не сомневался, что моя мать найдет особенно волнующей
среднюю часть "Шаровых структур: Опция II" Яманаки. Но отец, определенно,
предпочтет "Асбест и волокно" Маллери. Не исключено даже, что он не одобрит
многое у Яманаки. Еще минуту-другую я созерцал клавиатуру, прежде чем
окончательно выбрать Маллери.
Когда решение было принято, мне стало легче - и я уже готовился извлечь из
инструмента взрывные начальные аккорды, как вдруг что-то сильно ударило меня
сзади в плечо. Оглянувшись, я с досадой увидел, что дверь кабинки каким-то
образом отперлась и теперь стоит открытой.
Я не без труда принял стоячее положение и затворил дверцу. Тут мне бросилось в
глаза, что задвижка болтается на ней вверх ногами. Разобравшись, в чем дело, я
ухитрился поставить задвижку на место и опять запереть дверь, но было ясно, что
это только временное решение проблемы. Задвижка в любую минуту могла снова
перевернуться. В самый разгар исполнения - к примеру, во время весьма
напряженных пассажей третьей части "Асбеста и волокна" - дверце ничего не стоило
распахнуться, и я бы оказался на виду у всякого, кто пройдет случайно мимо
кабинки. Более того, любой болван, который, не подозревая о моем присутствии,
попытался бы открыть дверь, сделал бы это совершенно беспрепятственно.
Все эти мысли пронеслись у меня в мозгу, едва я вновь уселся на табурет. Вскоре,
однако, я пришел к заключению, что если не воспользоваться сейчас случаем
посидеть за инструментом, другого может и не представиться. И пусть условия
далеки от идеальных, зато само фортепьяно отвечает самым высоким требованиям. Я
набрался решимости, запретил себе думать о сломанном запоре и снова
сосредоточился на начальных тактах Маллери.
Но, нацелив пальцы на клавиши, я услышал шум - легкий скрип, какой мог бы
исходить от обуви или одежды. Он доносился с пугающе близкого расстояния. Я
повернулся на табурете и только тут обратил внимание, что хотя дверь была
закрыта, верх у нее отсутствовал, так что она до некоторой степени напоминала
ворота стойла. Я был так занят сломанной задвижкой, что совершенно упустил из
виду эту бросающуюся в глаза подробность. Я видел теперь, что дверь кончается
грубым срезом чуть выше уровня пояса. Каким образом была отломана верхняя часть
дверцы - из бессмысленного озорства или при подготовке к ремонту - я понять не
мог. В любом случае, даже когда я сидел, мне достаточно было слегка вытянуть
шею, чтобы ясно разглядеть белую плитку и раковины снаружи.
Я не мог поверить, что у Хоффмана хватило наглости предложить мне такие условия.
Пока что в комнате никого не было, но в любую минуту сюда могла явиться группа
из шести-семи служащих, чтобы воспользоваться раковинами. Ситуация показалась
мне совершенно нетерпимой, и я готовился в гневе покинуть кабинку, но тут мой
взгляд упал на кусок ткани, который висел на гвозде, вбитом в косяк у верхней
дверной петли.
Секунду я его разглядывал, а потом заметил на противоположном косяке, точно на
том же уровне, еще один гвоздь. Мгновенно сообразив, чему служат эти два гвоздя
и тряпка, я снова поднялся, чтобы получше их изучить. Кусок ткани оказался
старым банным полотенцем. Развернув его и натянув между двумя гвоздями, я
получил отличную занавеску, которая заменила отсутствующую часть дверцы.
Я почувствовал себя много лучше, сел и снова настроился на начальные такты. Уже
готовился заиграть, но меня опять остановил скрип. Звук повторился, и я понял,
что он идет из кабины слева. Мне подумалось, что там все время кто-то находился;
более того, что звукоизоляции между кабинами практически нет, - и если я до сих
пор не догадывался о наличии соседа, то лишь по причине его неподвижности, чем
бы она ни объяснялась.
Охваченный яростью, я потянул дверцу, отчего запор снова сорвался и занавеска
упала на пол. Когда я протиснулся наружу, человек в соседней кабинке - вероятно,
не видя больше причин сдерживаться - громко откашлялся. Вконец раздраженный, я
поспешил прочь. Обнаружив в коридоре Хоффмана, я сначала удивился, а потом
вспомнил, что он обещал меня дождаться. Он стоял, прислонившись к стене, но при
моем появлении выпрямился и изобразил внимание.
- А теперь, мистер Райдер, - сказал он с улыбкой, - не желаете ли последовать за
мной? Дамы и господа сгорают от нетерпения встретиться с вами.
Я взглянул на него холодно: - Что за дамы и господа, мистер Хоффман? - Ну как
же, члены комитета, мистер Райдер. Группа взаимной поддержки граждан...
- Вот что, мистер Хоффман! - Я был страшно зол, но, поскольку предстояло вести
речь о тонких материях, приостановился, дабы собраться с мыслями. Хоффман,
заметив наконец мою обеспокоенность, замер посреди коридора и настороженно
всмотрелся мне в лицо. - Вот что, мистер Хоффман: я очень расстроен из-за этой
встречи. Но мне крайне необходимо позаниматься. Прежде всего - фортепьяно, все
прочее - потом.
Хоффман, казалось, был искренне поражен.
- Простите, сэр, - произнес он, деликатно понижая голос. - Но разве только что
вы не позанимались?
- Нет. Мне... мне не удалось.
- Не удалось? Что-нибудь не в порядке, мистер Райдер? Я имею в виду - вы
здоровы?
- Абсолютно здоров. Видите ли... - Я перевел дух. - Если хотите знать, мне не
удалось позаниматься, потому что... честно говоря, сэр, надлежащий уровень
изоляции не был мне обеспечен. Нет, сэр, позвольте мне сказать. Степень
уединенности отнюдь не та, что требуется. Возможно, кого-то такие условия вполне
бы удовлетворили, но меня... Хорошо, мистер Хоффман, буду с вами до конца
откровенен. Так было всегда, с самого детства. Без полного, совершенного
уединения заниматься музыкой я не могу.
- Вот как, сэр? - Хоффман с серьезным видом закивал. - Понятно, понятно.
- Да, надеюсь, что вам понятно. Обстановка, которую я там застал, - я потряс
головой, - никоим образом не соответствует требованиям. Теперь вопрос состоит в
том, что мне нужны, отчаянно необходимы удовлетворительные условия для занятий...
- Да-да, разумеется. - Он согласно кивал. - Думается, сэр, я знаю решение. Во
флигеле, в комнате для занятий вам будет обеспечено полное одиночество.
Фортепьяно там превосходное, а отсутствие помех я могу гарантировать, сэр.
Очень, очень уединенное место.
- Прекрасно! Похоже, вопрос решается. Во флигеле, вы говорите?
- Да, сэр. Я отведу вас туда сам, как только закончится ваша встреча с Группой
взаимной поддержки...
- Вот что, мистер Хоффман! - вскричал я, в последнюю секунду едва удержавшись от
того, чтобы схватить его за лацканы пиджака. - Послушайте! Мне нет дела до этой
группы поддержки! Пусть ждут хоть До второго пришествия! Главное: если у меня не
будет возможности позаниматься, я тут же соберу вещи и через час меня в этом
городе не будет! Так-то, мистер Хоффман. Не будет ни лекции, ни выступления -
ничего! Вы понимаете меня, мистер Хоффман? Вы меня понимаете?
Хоффман смотрел на меня широко открытыми глазами, и с его лица постепенно
сползала краска.
- Да-да, - пробормотал он. - Да, конечно, мистер Райдер.
- Так что должен просить вас, - я постарался немного смягчить тон, - пожалуйста,
будьте любезны отвести меня во флигель без промедления.
- Очень хорошо, мистер Райдер. - Он странно усмехнулся. - Понимаю превосходно. В
конце концов, это просто рядовые граждане. Зачем такому человеку, как вы... - Он
встряхнулся и завершил твердо: - Сюда, мистер Райдер, если вам угодно.
24
Мы немного прошли по коридору, потом пересекли прачечную, где гудело несколько
стиральных машин. Далее Хоффман выпустил меня в тесный проход - и я, сделав шаг,
обнаружил перед собой двойную дверь гостиной.
- Здесь мы срежем путь, - пояснил Хоффман.
Как только мы вошли в гостиную, мне стало гораздо понятней, почему Хоффман не
желал освобождать ее для меня. В зале, до отказа набитом гостями, многие из
которых были кричаще разряжены, не смолкали смех и болтовня, и я сначала
подумал, что здесь устроена частная вечеринка. Но пока мы медленно прокладывали
себе путь через толпу, я ясно различил в ней несколько отдельных групп. Один
угол занимала жизнерадостная компания местных жителей. Другая группа включала в
себя богатых молодых американцев - многие из них пели хором какой-то
студенческий гимн; в еще одном углу, за сдвинутыми вместе столами, веселились,
не менее шумно, чем все остальные, японцы (исключительно мужчины). Группы были
четко разделены, но - и это было любопытно - между ними происходило оживленное
взаимодействие. Повсюду гости бродили между столиками, хлопали друг друга по
спине, щелкали фотоаппаратами; туда и обратно передавались тарелки с сандвичами.
От стола к столу сновал одетый в белую униформу официант с озабоченным лицом; в
каждой руке он держал по кофейнику. Мне хотелось взглянуть на фортепьяно, однако
пришлось сосредоточиться на том, чтобы пробиться сквозь толпу и не отстать от
Хоффмана. Наконец я добрался до противоположной стены, где Хоффман держал для
меня дверь открытой.
Я шагнул в коридор, в конце которого виднелся выход наружу. Через несколько
секунд я очутился на небольшой, залитой солнечным светом автомобильной стоянке,
которую быстро узнал: сюда приводил меня Хоффман в тот вечер, когда мы ездили на
банкет в честь Бродского. Хоффман распахнул передо мной дверцу большого черного
автомобиля, и мы медленно двинулись вперед по запруженным народом улицам: было
время ланча.
- В этом городе такое движение, - вздохнул Хоффман. - Мистер Райдер, не включить
ли кондиционер? Вы уверены, что не надо? Бог мой, ну и движение. К счастью, нам
недолго осталось терпеть. Мы свернем на юг.
В самом деле, у ближайшего светофора Хоффман свернул на дорогу, где автомобилям
было куда просторнее, и вскоре мы уже катили с хорошей скоростью по открытой
местности.
- Да, этим и замечателен наш город, - заметил Хоффман. - Два шага - и вы на
природе. Чувствуете, воздух стал уже заметно лучше?
Я буркнул что-то в знак согласия и замолк, не желая вступать в беседу. Прежде
всего я усомнился, был ли прав, выбрав "Асбест и волокно". Чем больше я об этом
думал, тем яснее вспоминал, что моя мать однажды раздраженно высказалась по
поводу как раз этой композиции. У меня мелькнула мысль, не стоит ли выбрать чтонибудь
совсем другое, например "Аэродинамические трубы" Казана, но их исполнение
растянулось бы на два с четвертью часа. Не приходилось сомневаться, что
короткая, насыщенная пьеса "Асбест и волокно" - это сам собой напрашивающийся
выбор. Ни одна другая пьеса сравнительно небольшой длины не дает возможности
продемонстрировать такое разнообразие настроений. И конечно же - по крайней
мере, на поверхностный взгляд - именно это сочинение должно было бы особенно
понравиться моей матери. И все же что-то - возможно, всего лишь тень
воспоминания - мешало мне увериться в удачности этого выбора.
Если не считать грузовика, видневшегося далеко впереди, мы были теперь одни на
дороге. Я рассматривал поля по сторонам и пытался уловить этот смутный обрывок
воспоминания.
- Теперь уже недолго, мистер Райдер, - раздался голос Хоффмана. - Уверен, во
флигеле вам понравится куда больше. Там очень спокойно: самое подходящее место,
чтобы поиграть час или два. Еще немного - и вы уйдете в вашу музыку. Как я вам
завидую, сэр! Вскорости перед вами предстанет все изобилие музыкальных идей.
Словно бы вы блуждали в великолепной художественной галерее - и какой-нибудь
волшебник предложил вам сложить в корзину для покупок и унести домой все, что
приглянется. Простите, - он хихикнул, - но это моя излюбленная фантазия. Мы с
женой идем вместе вдоль удивительной галереи, полной самых красивых вещей. Кроме
нас, там нет никого. Даже служителя. В моей руке корзина для покупок: нам
сказали, что мы можем взять все, что пожелаем. Конечно, есть определенные
ограничения. Нельзя набирать больше, чем поместится в корзине. И, разумеется, не
разрешено потом что-нибудь продавать - хотя нам и самим бы не пришло в голову
столь бездарно злоупотребить редчайшей возможностью. И вот мы с женой следуем по
этому изумительному залу. Галерея является частью какого-то обширного
загородного дома, уж не знаю где: посреди, скажем, открытой местности. С балкона
перед глазами расстилается живописный вид. В углах балкона стоят большие
каменные львы. Мы с женой любуемся оттуда пейзажем и обсуждаем, что выбрать. Мне
почему-то нравится воображать, что приближается буря. Небо налито свинцом, но
тени от предметов такие, словно сияет солнце. Балкон весь увит плющом. Наша
корзинка пока пуста, и мы решаем, чем ее заполнить. - Внезапно он рассмеялся. -
Простите, мистер Райдер, я слишком разговорился. Просто я так представляю себе
настроение человека, одаренного вашими талантами, когда он намерен час-другой
провести в спокойной обстановке за фортепьяно. Таковы, как мне кажется, чувства
человека вдохновенного. Перед вами галерея возвышенных музыкальных идей. Вы
присмотритесь к одной, но тут же отрицательно мотнете головой. Прекрасная пьеса,
но не совсем то, что нужно. О! Какая изумительная гармония, должно быть, царит
тогда в вашей голове, мистер Райдер! Как бы я хотел сопровождать вас в
путешествии, в которое вы пускаетесь, когда ваши пальцы коснутся клавиш. Но,
разумеется, мне туда путь заказан. Как же я завидую вам, сэр!
Я неопределенно хмыкнул, и некоторое время мы ехали молча. Потом Хоффман сказал:
- Давно, до свадьбы, моя жена, наверное, так рисовала себе нашу совместную
жизнь. Наподобие этого, мистер Райдер. Что мы с ней рука об руку войдем с
корзинкой в некий прекрасный безлюдный музей. Но она, конечно, не воображала
себе конкретной картины. Знаете, у моей жены было много талантливых предков. Ее
мать - замечательная художница. А дед - один из крупнейших фламандских поэтов
своего поколения. По каким-то непонятным причинам он не признан, но это не
меняет дела. Были и другие. В ее роду все очень одарены. Воспитанная в подобной
обстановке, она всегда считала красоту и талант чем-то совершенно естественным.
Как же иначе? Говорю вам, сэр, это порождало некоторые недоразумения.
Собственно, это породило весьма значительное недоразумение в нашей совместной
жизни.
Хоффман снова замолчал и стал смотреть вперед, на дорогу.
- Мы познакомились благодаря музыке, - произнес он наконец. - Мы, бывало, сидели
в каком-нибудь кафе на Херренгассе и говорили о музыке. Вернее, говорил я.
Думаю, трещал без умолку. Вспоминаю, как шел однажды с нею по Фольксгартену и
битый час, во всех подробностях, описывал свои впечатления от "Вентиляций"
Маллери. Конечно, мы были молоды - и у нас была уйма времени для разговоров. Но
даже и в те дни она чаще помалкивала и слушала меня, и я замечал, что она
глубоко взволнована. Да-да. Кстати, мистер Райдер, вспоминаю, в ту пору мы были
совсем не так юны, как мне подумалось. Не то чтобы только-только созрели для
брака. Быть может, она чувствовала, что упускает время, - кто знает? Так или
иначе, мы заговорили о браке. Я любил ее, мистер Райдер, очень любил с самого
начала. Она была так хороша. Даже увидев ее сегодня, вы бы поняли, как она была
хороша. Но то была особая красота. С первого взгляда было заметно, что она
тонкая натура. Честно вам признаюсь, я был от нее без ума. Трудно выразить, что
я испытал, когда она ответила мне согласием. Казалось, вся моя жизнь будет
сплошной радостью. Но через несколько дней, вскоре после этого разговора, она
впервые пришла ко мне домой. В то время я работал в отеле "Бургенхоф" и снимал
комнату поблизости, на Глокен-штрассе, у канала. Это была очень недурная
комната, хотя и не предел мечтаний. Вдоль стены - прекрасные книжные полки, у
окна - дубовый письменный стол. И, как я уже говорил, вид на канал. Дело
происходило зимой, роскошным солнечным утром, вся комната была залита светом.
Конечно, я старательно навел порядок. Она вошла и огляделась, эдак внимательно.
Потом спокойно задала вопрос: "А где ты сочиняешь музыку?" Этот миг, мистер
Райдер, я запомнил в точности. Словно бы это происходило сейчас. Я считаю его
поворотным в своей жизни. Я не преувеличиваю, сэр. Не сомневаюсь: та жизнь,
которую я сейчас веду, началась именно тогда. Кристина стоит у окна, яркий
январский день, рукой - двумя или тремя пальцами - она упирается в стол, как бы
для равновесия. Она бьша на редкость красива. И задала этот вопрос с искренним
удивлением. Видите ли, сэр, она не понимала, в чем дело. "Но где же ты сочиняешь
музыку? Я не вижу инструмента". Я не знал, что ответить. Мне сразу стало ясно,
что речь идет о недоразумении - недоразумении поистине чудовищном. Осудите ли вы
меня, сэр, за то, что я поддался искушению и не стал себя губить? На прямую ложь
я бы не пошел. Даже ради спасения собственной жизни. Но ситуация была очень
сложная. Когда я вспоминаю о ней, меня охватывает Дрожь. "Где же ты сочиняешь
музыку?" "Фортепьяно У меня нет, - отозвался я весело. - Ничего нет. Ни нотной
бумаги, ничего нет. Я дал зарок два года не сочинять". Так я ей сказал. Я
выпалил это сразу, без малейшего смущения или замешательства. И даже оговорил
точную дату, когда собираюсь вернуться к сочинительству. Но пока, временно -
нет, я не сочиняю музыки. А что еще я мог сказать, сэр? Как вы думаете? Я смотрю
на женщину, в которую безумно влюблен и которая совсем недавно согласилась выйти
за меня замуж, и безропотно принимаю свое крушение? Говорю: "О Боже, произошло
недоразумение. Само собой, я освобождаю тебя от всех обязательств. На том и
простимся..."? Конечно, я на это не пошел, сэр. Вы, возможно, думаете, я поступил
нечестно. Но тогда вы слишком ко мне строги. Во всяком случае, в тот период моей
жизни сказанное было не вполне ложью. Я твердо намеревался в один прекрасный
день взяться за инструмент и даже мечтал о сочинительстве. Так что я не совсем
лгал. Слукавил - да, допускаю. Но что мне оставалось делать? Я не мог допустить,
чтобы она ушла. И я сказал, что решил два года не заниматься композицией. Чтобы
очистить ум и чувства - что-то в этом духе. Помню, некоторое время я на этот
счет распространялся. И она благосклонно выслушала весь этот вздор, кивая в знак
согласия своей красивой умной головкой. Но что же мне оставалось делать, сэр? И
знаете, с того дня она ни разу не упоминала о моем сочинительстве, ни разу за
все эти годы! Догадываюсь, мистер Райдер, какой вопрос вертится у вас на языке.
Отвечаю, заверяю вас: за все время нашего знакомства, прогулок вдоль канала,
встреч в кафе на Херренгассе, я ни единым словом не давал ей понять, что сочиняю
музыку. Да, я жил любовью к музыке, она питала мой дух и наполняла сердце при
утреннем пробуждении - это подразумевалось и это соответствовало
действительности. Но, сэр, я никогда намеренно не обманывал Кристину. Нет-нет.
Это было просто ужасное недоразумение. Происходя из подобного семейства, она
неизбежно должна была заключить... Кто знает, сэр?
Но до встречи у меня дома я не произнес ничего такого, что могло бы ей внушить
эту мысль. Ну что ж, как я уже говорил, мистер Райдер, с тех пор она замолчала и
никогда больше не упоминала об этом. Мы должным порядком поженились, купили
небольшую квартирку у площади Фридриха, я нашел себе хорошее место в отеле
"Амбассадор". Началась наша совместная жизнь - и некоторое время мы были
довольно счастливы. Конечно же, я не забывал о... о недоразумении. Но эти мысли
беспокоили меня меньше, чем могло бы показаться. Видите ли, как я уже говорил, в
те дни... Ну да, я твердо намеревался, как только позволит досуг и обстоятельства,
взяться за инструмент. Возможно, за скрипку. Я тогда строил планы, как это
бывает в юности, когда воображаешь, что запас времени безграничен; когда не
видишь, что сидишь в скорлупе, твердой скорлупе, и не можешь... не можешь...
выбраться... наружу. - Внезапно он бросил руль и вытянул руки, словно стучась в
невидимую оболочку. Этот жест выражал скорее усталость, чем злость. Секунду
спустя Хоффман уронил руки на руль и со вздохом продолжил: - Нет, тогда я ни о
чем таком не подозревал. Я все еще надеялся, что со временем смогу оправдать ее
ожидания. Ей-богу, сэр, я верил, что в ее присутствии, под ее влиянием я
сделаюсь таким человеком, каким она меня считала. И в первые годы нашего брака,
как я уже говорил, мы были довольно счастливы. Мы купили ту квартиру, она
отлично нам подходила. В иные дни мне казалось, что Кристина догадывается о
недоразумении и не имеет претензий. Не знаю: в те дни какие только мысли не
вертелись У меня в голове. Далее, своим чередом, наступила и названная мною дата
- два года, когда я должен был вернуться к сочинительству, - наступила и
миновала. Я внимательно наблюдал за женой, но она молчала. Она была спокойна -
это верно, но она всегда спокойна. Она ничего не говорила и ничего необычного не
делала. Но мне сдается, после этого двухгодичного рубежа в нашей жизни появилась
трещина. Как бы счастливо мы ни провели вечер, доля неловкости всегда
присутствовала. Время от времени я устраивал сюрпризом вылазки в любимый
ресторан Кристины. Приносил домой цветы или ее любимые духи. Да, я из кожи вон
лез, чтобы ей угодить. Но напряженность сохранялась. Я долго старался этого не
замечать. Уговаривал себя, что это всего лишь воображение. Наверное, я гнал от
себя мысль, что напряженность существует и растет непрерывно. Только в тот день,
когда эта напряженность исчезла, я удостоверился в ее наличии. Да, она исчезла -
и я понял, что это было. Это произошло ближе к вечеру, мы были женаты уже три
года. Я вернулся с работы, неся жене небольшой подарок - книгу стихов. Что она
такую хочет, узнал случайно: она мне этого не говорила, я догадался сам. Я вошел
в дом и увидел, что она смотрит из окна на площадь. Это был час, когда все
возвращаются с работы. Мы жили в довольно шумном месте, но, когда ты
сравнительно молод, это не особенно мешает. Я протянул ей томик со словами: "Вот
тебе подарочек". Она продолжала смотреть в окно. Она стояла на коленях на софе,
положив руки на спинку, и опиралась на них подбородком, когда выглядывала из
окна. Она лениво приняла у меня книгу и, не говоря ни слова, продолжала смотреть
в окно. Я стоял посреди комнаты, ожидая услышать что-нибудь о подарке. Может, ей
нездоровилось. Я ждал и ждал - и начал уже беспокоиться. Наконец она обернулась
и посмотрела на меня. Это был не сердитый взгляд, но какой-то особенный, как у
человека, утвердившегося в определенной мысли. Да, он был именно таков, и я
знал, что она наконец разглядела меня до нутра. И именно в ту минуту я понял
суть не покидавшей нас напряженности. Я все время ждал этого момента. И знаете,
как ни странно, я испытал облегчение. Наконец-то, наконец она заглянула мне в
душу. Что за избавление! Я почувствовал себя свободным. Я даже воскликнул: "Ха!"
- и улыбнулся. Ей это, наверное, показалось странным, и я тут же взял себя в
руки. Я сразу осознал - да, ощущение свободы покинуло меня слишком быстро, - с
какими новыми демонами мне предстоит сражаться, и мгновенно собрался. Я видел,
что удержать ее будет трудно, нужно будет стараться вдвое против прежнего. Но,
знаете, я по-прежнему думал: пусть она поняла все, но если постараться,
хорошенько постараться, то можно будет ее отвоевать. Как же я был глуп!
Представляете себе: годы, несколько лет после того дня я в самом деле верил, что
у меня получится! О, я ничего не упускал из виду. Я делал все, что в
человеческих силах, лишь бы ей угодить. Я и
...Закладка в соц.сетях
