Жанр: Драма
Острова в океане
...о собираются везти к
ветеринару. А ветеринаров он до сих пор боялся. Вот Козел, тот чувствовал бы
себя в машине как дома. И на катере он вел бы себя, как заправский моряк, если
бы только не брызги. Надо бы пойти выпустить их всех. Жаль, я не мог привезти им
какой-нибудь подарок. Вот съезжу в город, куплю им кошачьей мяты, и пусть Козел,
и Вилли, и Бой будут сегодня вечером от нее пьяны. Кажется, еще есть немного
кошачьей мяты в буфете у кошек в комнате, боюсь только, она совсем пересохла и
потеряла силу. В тропиках она очень быстро теряет силу, а которая выращена в
саду, в той и вовсе никакой силы нет. Жаль, у нас, некошек, нет ничего столь же
безвредного, как кошачья мята, и столь же сильно действующего. Почему не
выдумали до сих пор такого снадобья, от которого можно было бы так же хорошо
пьянеть?
Кошки очень странно относятся к кошачьей мяте. Бойз, Вилли, Козел, Брат
Одинокого, Малыш, Шкурка и Генерал - все были настоящие наркоманы, Принцесса -
так слуги прозвали Бэби, голубую персидскую кошечку, - никогда к ней даже не
притрагивалась; то же самое и Дядя Волчик, серый персидский кот. У Дяди Волчика,
который был столь же глуп, сколь красив, это могло происходить от тупости или
косности - он никогда не решался сразу попробовать что-нибудь непривычное и без
конца подозрительно обнюхивал всякую новую еду, пока ее не съедали остальные
кошки и ему ничего не оставалось. Но Принцесса, бабушка всех этих котов,
интеллигентная, деликатная, очень принципиальная, аристократичная и
необыкновенно ласковая, не выносила даже запаха кошачьей мяты и бежала от нее,
точно страшась гнусного порока. Принцесса была такая деликатная и
аристократичная кошечка, дымчато-серая с золотыми глазами и утонченными
манерами, и держалась с таким достоинством, что в свои периоды течки она могла
служить иллюстрацией, объяснением и наконец обличением тех скандальных историях,
что случаются иной раз в королевских фамилиях. После того как Томас Хадсон
повидал Принцессу во время ее течки - не в первый трагический раз, но когда она
уже была взрослой, и красавицей, и на его глазах вдруг сменила все свое
достоинство и уравновешенность на самую безудержную распущенность, - он понял,
что должен до смерти хоть раз изведать любовь какой-нибудь настоящей принцессы,
столь же прелестной, как эта.
Она должна быть такой же степенной, и деликатной, и прекрасной, как Принцесса,
пока они еще только будут влюбляться друг в друга, а потом, в постели, такой же
бесстыжей и разнузданной. Эта принцесса иногда снилась ему по ночам, и он
понимал, что никакая действительность не может быть лучше его снов, но он всетаки
жаждал, чтобы они сбылись и стали правдой, и был совершенно уверен, что так
оно и будет, если только есть на свете такая принцесса. Беда в том, что, за
исключением итальянских, которые не шли в счет, единственная принцесса, с
которой у него завязалась однажды любовь, была почти что дурнушкой - с
толстоватыми щиколотками и не очень стройными ногами. Правда, зато у нее была
нежная кожа северянки и блестящие, хорошо ухоженные волосы, и ему нравилось ее
лицо, и ее глаза, и она вся, и так приятно было держать ее руку в своей, когда
они стояли вдвоем на палубе парохода, идущего по каналу навстречу огням
Исмаилии. Они очень нравились друг другу и были уже очень близки к тому, чтобы
влюбиться, настолько близки, что ей приходилось следить за интонациями своего и
его голоса, когда они бывали на людях; настолько близки, что сейчас, когда они
держались за руки в темноте, он ясно и без всяких сомнений чувствовал, что между
ними происходит. Чувствуя это и будучи в этом уверен, он сказал ей об этом и кое
о чем ее спросил, так как они стремились к полной откровенности между собой.
- Мне бы очень хотелось, - ответила она. - Вы сами это знаете. Но я не могу. И
это вы тоже знаете.
- Но можно же что-то устроить, - сказал Томас Хадсон. - Всегда можно что-то
устроить.
- Вы думаете - в спасательной шлюпке? - сказала она. - Мне не хотелось бы в
спасательной шлюпке.
- Слушайте... - начал он, и положил руку ей на грудь, и почувствовал, как грудь
приподнялась, оживая под его пальцами.
- Как хорошо, - сказала она. - Но не забывайте, их две.
- Не забуду.
- Ох, как чудно, - сказала она. - Ведь я люблю вас, Хадсон. Я только сегодня
догадалась.
- Как?
- Просто догадалась, и все. Не так уж это было трудно. А вы ни о чем не
догадались?
- Мне не надо было догадываться, - солгал он.
- Тем лучше, - сказала она. - Но спасательная шлюпка не годится. Ваша каюта не
годится. И моя тоже.
- Может быть, пойти в каюту барона?
- Но у барона всегда кто-нибудь есть в каюте. Барон - развратник. Правда,
интересно, что у нас тут есть развратник барон, совсем как в старину?
- Да, - сказал он. - Но ведь можно раньше удостовериться, что там никого нет.
- Нет. Это не годится. Просто люби меня сейчас крепко-крепко. Чувствуй, что
любишь меня изо всех сил, и держи меня, как сейчас.
Он послушался и потом прижал ее к себе еще крепче.
- Нет, - сказала она. - Так не надо. Так я не вытерплю.
Потом она сама прижалась к нему и спросила:
- А тебе ничего? Ты вытерпишь?
- Да.
- Хорошо. Я буду крепко тебя держать. Нет. Не целуй меня. Если ты станешь
целовать меня здесь, на палубе, так тогда и все остальное можно.
- А почему бы и нельзя?
- Где, Хадсон? Где? Скажи мне на милость, где?
- Я скажу тебе, зачем.
- Насчет "зачем" я и сама знаю. Где - вот в чем вопрос.
- Я тебя люблю.
- Да. Я тоже тебя люблю. И ничего хорошего тут не выйдет, кроме того, что мы оба
любим друг друга, но и это, конечно, хорошо.
- Давай сядем.
- Нет. Будем стоять здесь, как сейчас.
- Тебе приятно?
- Да. Очень. Ты сердишься?
- Нет. Но нельзя же так до бесконечности.
- Хорошо, - сказала она и, повернув голову, быстро его поцеловала, а потом опять
стала глядеть вдаль, в пустыню, мимо которой они скользили в ночи. Была зима, и
ночь была прохладная, и они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели
вдаль. - Ну, тогда пусть. В конце концов норковая шуба в тропиках тоже на чтонибудь
годится.
Огни теперь были уже гораздо ближе, а берег канала и вся земная даль за ним попрежнему
скользили мимо.
- Тебе сейчас стыдно за меня? - спросила она.
- Нет. Я очень тебя люблю.
- Но это плохо для тебя, и я эгоистка.
- Нет. Это совсем не плохо для меня, и ты не эгоистка.
- Ты только не считай, что это все было зря. Это не было зря. Для меня нет.
- Ну тогда, значит, и не зря. Поцелуй меня.
- Нет. Не могу. Ты только обними меня покрепче.
Позже она сказала:
- А тебе не интересно, люблю ли я его?
- Нет. Он очень гордый.
- Я открою тебе один секрет.
Она открыла ему этот секрет, который не оказался для него такой уж
неожиданностью.
- Это очень дурно?
- Нет, - сказал он. - Это забавно.
- Ох, Хадсон, - сказала она, - я очень тебя люблю. Ты теперь пойди отдохни, а
потом возвращайся сюда. Не распить ли нам бутылку шампанского в "Рице"?
- Это будет чудно. А как насчет твоего супруга?
- Он все еще играет в бридж. Я вижу его в окно. А когда кончит, пойдет нас
искать и тоже выпьет с нами.
И они пошли в бар "Рица", который был на корме, и выпили бутылку сухого перрьежуэ
1915 года, потом еще одну, а немного погодя к их столику подсел и принц.
Принц был очень любезен и нравился Хадсону. Он с женой, как и Хадсон, охотился в
Восточной Африке, и они встречались в клубе Мутайга и у Торра в Найроби и на
одном пароходе выехали из Момбасы. Пароход этот совершал кругосветные рейсы и
делал остановку в Момбасе, перед тем как следовать дальше по своему маршруту -
сперва Суэц, потом Средиземное море и как конечный пункт Саутгемптон. Это был
пароход суперлюкс, каждая каюта состояла из нескольких комнат. Он весь был
запродан под круиз, как это делалось в те годы, но несколько пассажиров сошли на
берег в Индии, и один из тех господ, которые всегда все знают, сказал Хадсону в
клубе, что на пароходе есть пустые каюты и можно получить их сравнительно
недорого. А Хадсон сказал принцу и принцессе, которые сохранили очень неприятные
воспоминания о том, как они летели в Кению на одном из "хэндли пэйджей", тогда
еще весьма тихоходных, и о том, какой это был долгий и утомительный перелет.
Поэтому они пришли в восторг и от самой идеи морского путешествия, и от
умеренности платы.
- Это будет чудесная поездка, - сказал принц. - И какой вы молодец, что все это
разузнали. Я завтра же утром позвоню в пароходство.
Поездка и в самом деле оказалась чудесной. Индийский океан был синий-пресиний,
пароход медленно вышел из нового порта, и Африка осталась позади - старый белый
город с большими деревьями и со всем зеленым пространством за ним, - и волны,
разбивавшиеся о риф, когда пароход шел мимо, а потом он начал набирать скорость
и вышел в открытый океан, и летучие рыбы стали выпрыгивать из воды впереди
корабля. Африка превратилась в длинную голубую черту на горизонте, и стюард уже
бил в гонг, а Томас Хадсон, принц с принцессой и развратник барон, который был
другом их дома и жил где-то в Европе, сидели вчетвером в баре и пили сухое
мартини.
- Не обращайте внимания на этот гонг, - сказал барон. - Позавтракаем в "Рице".
Согласны?
На пароходе Томас Хадсон не спал с принцессой, хотя ко времени прибытия в Хайфу
все то, что они делали, привело их в состояние какого-то экстаза отчаяния, такое
острое, что их следовало бы обязать по суду спать друг с другом, пока хватит
сил, - просто ради успокоения нервов, если не ради чего другого. Вместо этого
они решили из Хайфы съездить автомобилем в Дамаск. На пути туда Томас Хадсон
сидел впереди рядом с шофером, а супруги сзади. Томас Хадсон повидал небольшой
кусочек Святой земли и небольшой кусочек страны, где подвизался Т. Э. Лоуренс, а
на обратном пути Томас Хадсон с принцессой сидели сзади, а принц впереди, рядом
с шофером. На обратном пути Томас Хадсон видел перед собой главным образом
затылок принца и затылок шофера, и только сейчас он припомнил, что дорога из
Дамаска в Хайфу, где стоял их пароход, шла вдоль реки, и в одном месте высокие
берега сближались, образуя теснину, узкую, как на мелкомасштабной рельефной
карте, и там посредине реки был островок. Почему-то из всего виденного за эту
поездку Томас Хадсон лучше всего запомнил этот островок.
Поездка в Дамаск мало чему помогла, и, когда они уходили из Хайфы, и пароход
взял направление на Средиземное море, и Хадсон с принцессой стояли на палубе,
где было холодно от резкого норд-оста, разводившего такую волну, что корабль уже
начинало медленно покачивать, она сказала ему:
- Надо что-нибудь сделать.
- А если говорить начистоту?
- Пожалуйста. Я хочу лечь в постель и не вставать неделю.
- Неделя - это не так много.
- Ну месяц. Но нужно, чтобы это было сейчас, а сейчас мы не можем.
- Пойдем в каюту барона.
- Нет. Я хочу, чтобы это было там, где мы сможем ни о чем не тревожиться.
- Как ты теперь себя чувствуешь?
- Как будто я схожу с ума и уже довольно далеко зашла по этой дорожке.
- В Париже мы будем любить друг друга в постели.
- А как же я уйду из дому? У меня нет опыта, я не знаю, как это сделать.
- Скажешь, что хочешь походить по магазинам.
- Но ходить по магазинам тоже надо с кем-нибудь.
- Ну и пойди с кем-нибудь. Разве нет у тебя никого, кому ты можешь довериться?
- Есть, конечно. Но мне так ужасно-ужасно не хотелось бы это делать.
- Ну, тогда не делай.
- Нет. Это нужно. Я понимаю, что нужно. Но от этого не легче.
- Ты разве никогда до сих пор ему не изменяла?
- Никогда. И думала, что никогда не изменю. Но теперь я только этого и хочу.
Только мне неприятно, что кто-то чужой будет знать.
- Мы что-нибудь придумаем.
- Пожалуйста, обними меня и прижми к себе крепко-крепко, - сказала она. - Не
будем ни говорить, ни думать, ни беспокоиться. Только прижми меня крепко и очень
меня люби, потому что мне все теперь больно.
Немного погодя он сказал ей:
- Слушай, это всякий раз будет так же плохо для тебя, как сейчас. Ты не хочешь
ему изменять и не хочешь, чтобы кто-нибудь знал. Но ведь это же неизбежно.
- Я хочу этого. Но не хочу обижать его. Но я должна. Это уже больше не в моей
воле.
- Ну так пусть это будет. Сейчас.
- Но сейчас это очень опасно.
- Неужели ты думаешь, что хоть кто-нибудь на этом пароходе, кто нас видел и
слышал и знает, хоть на секунду поверит, что ты еще не спала со мной? Да и все,
что было до сих пор, разве оно так уж отличается?
- Конечно, отличается. Большая разница. От того, что было, не может быть детей.
- Ты неподражаема, - сказал он. - Честное слово.
- Но если будет ребенок, я буду только рада. Он очень хочет ребенка, да вот не
получается. Я пересплю с ним сейчас же после, и он никогда не узнает, что это
наш.
- Может быть, все-таки не стоит спать с ним сейчас же после.
- Пожалуй. Ну, на следующую ночь.
- Как давно ты уже не спишь с ним?
- Я сплю с ним каждую ночь. Мне это нужно, Хадсон. Я все время такая
возбужденная, что мне это нужно. И по-моему, это одна из причин, почему он
теперь так поздно играет в бридж, ему бы хотелось, чтобы я успела заснуть до его
прихода. Он как будто стал немного уставать с тех пор, как мы с тобой влюбились
друг в друга.
- А ты в первый раз влюбилась, с тех пор как за него вышла?
- Нет. Мне очень жаль, но нет, не в первый. Я уже несколько раз влюблялась. Но
никогда ему не изменяла, даже мысли такой не было. Он такой добрый и мягкий, и
такой хороший муж, и я так к нему привыкла, и он меня любит и всегда добр со
мной.
- Пойдем лучше в "Риц" и выпьем шампанского, - сказал Томас Хадсон. Чувства его
становились какими-то противоречивыми.
В баре "Рица" было пусто, и официант принес им вино на один из столиков у стены.
Теперь там всегда держали сухое перрье-жуэ 1915 года на льду, и официант просто
спросил:
- Вино то же самое, мистер Хадсон?
Они выпили друг за друга, и принцесса сказала:
- Я люблю это вино. А ты?
- Очень.
- О чем ты сейчас думаешь?
- О тебе.
- Понятно. Я тоже только о тебе и думаю. Но что ты думаешь обо мне?
- Я думаю, что нам надо сейчас пойти ко мне в каюту. Мы слишком много болтаем и
все ходим вокруг да около, и ни к чему не приходим. Сколько сейчас по твоим
часам?
- Десять минут двенадцатого.
- Сколько там у вас времени? - спросил он у официанта, который подавал им вино.
- Четверть двенадцатого, сэр. - Официант поглядел на часы в баре.
Когда он отошел и уже не мог их слышать, Томас Хадсон спросил:
- До которого часа он будет играть в бридж?
- Он сказал, что будет играть очень поздно и чтобы я его не ждала и ложилась
спать.
- Допьем вино и пойдем ко мне. У меня там тоже есть немного.
- Хадсон, но ведь это же очень опасно.
- Всегда будет опасно, - сказал Томас Хадсон. - Но если топтаться на месте, как
сейчас, это становится во много раз опаснее.
Когда потом он провожал ее до супружеской каюты, а она говорила, что не надо, а
он ответил, что так гораздо естественнее, принц все еще играл в бридж. Потом
Томас Хадсон пошел опять в "Риц", где еще было открыто, и велел подать бутылку
того же самого вина, и стал читать газеты, взятые на борт в Хайфе. При этом он
вдруг сообразил, что это в первый раз за много дней у него нашлось время
почитать газеты, и он чувствовал себя отдохнувшим и с большим удовольствием
читал газеты. Потом, когда бридж кончился и принц, проходя мимо, заглянул в бар,
Томас Хадсон предложил ему выпить стаканчик, перед тем как идти спать; сейчас
принц нравился ему еще больше, чем всегда, он даже испытывал к нему какое-то
родственное чувство.
Томас Хадсон и барон сошли с корабля в Марселе. Большинство других пассажиров
решили ехать дальше, до конечного пункта, которым был Саутгемптон. В Марселе они
с бароном обедали в маленьком кафе в Старом Порту, за выставленным на тротуар
столиком, ели moules marine'es22 и попивали из графинчика vin rose'23. Томас
Хадсон был очень голоден и вспомнил, что, в сущности, был почти все время
голоден с тех самых пор, как они ушли из Хайфы.
Да я, кстати, и сейчас чертовски голоден, подумал он. Куда к черту они
подевались, все эти слуги? Хоть бы один показался. А на дворе ветер становился
все холоднее. Это напомнило Хадсону тот холодный день в Марселе, когда они с
бароном, подняв воротники пальто, сидели за столиком кафе на крутой улочке,
сбегавшей вниз, к порту, и ели moules, разламывая тонкие черные раковинки,
которые надо было вылавливать из горячей наперченной молочной похлебки с
плавающим по ней горячим растопленным маслом, пили вино из Тавеля, на вкус
такое, каким Прованс был на взгляд, и смотрели, как ветер раздувает юбки
рыбачек, и туристок, и дурно одетых портовых проституток, когда те взбирались по
крутой, вымощенной булыжником улочке, подхлестываемые мистралем.
- Вы очень нахальный молодой человек, - сказал барон.
- Хотите еще moules?
- Нет. Я хочу чего-нибудь посолиднее.
- Возьмем еще bouillabaisse24?
- Два супа?
- Я голоден. И мы теперь не скоро опять сюда попадем.
- Да, у вас есть-таки основания быть голодным. Ладно. Возьмем bouillabaisse и
хороший cha'teau brian, это очень тонкое вино. Придется мне вас подкормить,
распутник вы этакий.
- Что вы теперь думаете делать?
- Гораздо интереснее, что вы теперь думаете делать. Вы ее любите?
- Нет.
- А, ну слава богу. Для вас сейчас самое лучшее немедля это прикончить. Самое
лучшее.
- Они приглашали меня к себе, на рыбную ловлю.
- Будь это охота, так, может, стоило бы, - сказал барон. - А рыбная ловля - это
очень холодно и очень неприятно. И нечего ей делать из своего мужа дурака.
- Он, наверно, все знает.
- Нет, не знает. Знает только, что она влюблена в вас. И ничего больше. Вы
джентльмен, так что все, что вы сделаете, будет правильно. Но ей нечего делать
из своего мужа дурака. Вы ведь на ней не женитесь?
- Нет.
- Да она все равно не могла бы выйти за вас замуж, и нечего делать его
несчастным, разве только если вы ее любите.
- Нет. Не люблю. Теперь я это знаю.
- Ну так я думаю, что вам надо все это прикончить.
- Я тоже так думаю.
- Рад, что вы согласны со мной. А теперь скажите мне по правде, какая она?
- Очень мила.
- Глупости. Я знал ее мать. Вот если б вы знали ее мать!
- Сожалею, что не знал.
- Да, уж действительно стоит пожалеть. Не понимаю, как это вы спутались с такими
добропорядочными и скучными людьми. Или, может быть, она вам нужна для вашей
живописи или чего-нибудь подобного, а?
- Нет. Это так не делается. Она мне очень нравилась. И сейчас нравится. Но я не
люблю ее, и вообще все это стало чересчур сложным.
- Очень рад, что вы поняли. Ну, и куда же вы теперь думаете поехать?
- В Африке мы только что были.
- Совершенно верно. А почему бы вам не пожить немного на Кубе или на Багамских
островах? И я бы, пожалуй, к вам присоединился, если бы достал денег дома.
- А вы надеетесь достать?
- Нет.
- Я, пожалуй, поживу немного в Париже. Давно не бывал в большом городе.
- Ну, какой это город - Париж. Лондон - вот город.
- Хочу посмотреть, что делается в Париже.
- Я вам все могу рассказать, что там делается.
- Да нет, я не о том. Хочу посмотреть картины, и кое с кем повидаться, и
побывать на скачках - на Шестидневной и в Отейле, в Энтьене и в Ле Трамблэ.
Почему бы и вам там не задержаться?
- Смотреть на скачки я не люблю. А играть - денег нет.
К чему сейчас все это вспоминать, подумал он. Барон умер, фрицы заняли Париж, а
ребенок у принцессы так и не родился. Не будет его крови ни в каком королевском
доме, разве что когда-нибудь пойдет у него из носу кровь в Букингемском дворце,
что маловероятно. Если через двадцать минут никто из слуг не явится, я сам пойду
в деревню и добуду яиц и немного хлеба. Это же черт знает что - быть голодным в
собственном доме, думал он. Но уж очень я устал, идти не хочется.
Тут он услышал, что в кухне кто-то шевелится, и нажал кнопку зуммера, вделанную
под крышкой большого стола, и услышал, как он дважды прожужжал в кухне.
Вошел младший слуга, похожий не то на молодого фавна, не то на святого
Себастиана, с обычным своим вкрадчивым, хитрым и долготерпеливым выражением
лица, и спросил:
- Вы звонили?
- А ты не слышал, что ли? Где Марио?
- Пошел за почтой.
- Как там кошки?
- Очень хорошо. Ничего нового. Большой Козел подрался с Эль Гордо. Но мы уже
полечили ему раны.
- Бойз вроде бы похудел.
- Слишком много бегает по ночам.
- А как Принцесса?
- Немножко было загрустила. Но теперь уже опять хорошо ест.
- Трудно сейчас достать мясо?
- Мы доставали в Которро.
- Как собаки?
- Все здоровы. У Негриты опять будут щенята.
- Не могли вы подержать ее взаперти?
- Мы пробовали, да она удрала.
- Еще что случилось?
- Ничего. Как вам ездилось?
- Без происшествий.
Пока он говорил - коротко и раздраженно, как всегда с этим мальчишкой, которого
он уже дважды увольнял и каждый раз принимал обратно, когда приходил его отец
просить за него, - в комнату вошел Марио, старший слуга, неся письма и газеты.
Он улыбался, и темное его лицо было веселым, добрым и ласковым.
- Как съездили?
- Под конец потрепало немножко.
- Figu'rate. Воображаю. Сильный был норд. Вы ели?
- Тут нечего было есть.
- Я принес яиц, молока и хлеба. Tu25, - обратился он ко второму слуге, - ступай
приготовь завтрак для кабальеро. Как вам приготовить яйца?
- Как всегда.
- Los huevos como siempre26, - сказал Марио. - Бойз вас встретил?
- Да.
- Он очень скучал в этот раз. Больше, чем всегда.
- А как остальные?
- Да ничего, только вот у Козла с Толстяком страшная была драка. И Принцесса
погрустила немножко. Но потом это прошло.
- Y tu'?27
- Я? - Он застенчиво улыбнулся, польщенный. - У меня все хорошо, благодарю вас.
- А как твое семейство?
- Все здоровы, благодарю вас. Папа уже опять работает.
- Очень рад.
- Он и сам рад. Кто-нибудь из ваших друзей ночевал здесь?
- Нет. Все поехали в город.
- Устали, наверно.
- Как не устать.
- Тут звонили разные господа. Я всех записал. Только вот поймете ли вы. Я
никогда не знаю, как писать английские имена.
- Пиши, как слышишь.
- Но я, пожалуй, и слышу не так, как вы.
- Полковник заходил?
- Нет, сэр.
- Принеси мне виски с минеральной водой, - сказал Томас Хадсон. - И, пожалуйста,
молока для кошек.
- В столовую или сюда?
- Виски сюда. Молоко для кошек в столовую.
- Сию минуту, - сказал Марио. Он пошел в кухню и вернулся со стаканом виски. -
Кажется, я сделал достаточно крепко, - сказал он.
Сейчас мне побриться или после завтрака, размышлял Томас Хадсон. Надо бы сейчас.
Для того я и заказал виски, чтобы перетерпеть, пока буду бриться. Ладно, иди в
ванную и побрейся. А, да ну его к черту, подумал он. Нет. Иди побрейся. Это
полезно для морального состояния, и, кроме того, сразу же после завтрака надо
будет ехать в город.
Он прихлебывал виски, пока намыливался, и после того как намылился, и опять,
когда вторично намыливался. Он три раза менял лезвия, с трудом одолевая
двухнедельную щетину на щеках, на шее и подбородке. Кот ходил кругом и смотрел,
как он бреется, и терся о его ноги. Потом вдруг бросился вон из комнаты, и Томас
Хадсон понял, что он услыхал звяканье мисочек для молока о плиточный пол
столовой. Томас Хадсон не слышал ни зова, ни этого звяканья, но Бойз услыхал.
Томас Хадсон кончил бриться и, налив в правую ладонь превосходного чистого
девяностоградусного спирта, который здесь, на Кубе, стоил не дороже, чем в
Штатах жалкий разбавленный спирт для растирания, смочил им лицо и прислушался к
тому, как от жалящего холода успокаивается раздражение кожи после бритья.
Сахара я не ем, табака не курю, подумал он, но зато получаю удовольствие от
продукции здешних винокуров.
Окна в ванной были до половины закрашены, так как мощенный камнем патио тянулся
вокруг всего дома, но в верхней части окон стекло было чистое, и Томас Хадсон
видел, как листья пальм мечутся на ветру. Ого, ветер еще сильнее, чем я думал. А
ведь скоро пора будет выходить в новый рейс. Впрочем, кто его знает. Все зависит
от того, как поведет себя этот шторм, когда перекочует на северо-восток. До чего
ж хорошо было эти последние несколько часов не думать о море. Ну, значит, так и
будем продолжать. Не будем вовсе думать ни о море, ни о том, что на нем, или под
ним, или как-либо с ним связано. Не стоит даже составлять списка всего того,
чего мы о море думать не будем. Совсем ничего не будем о нем думать. Будем
знать, что оно существует, и хватит. И еще кое о чем тоже. Об этом мы тоже не
будем думать.
- Где сеньор хочет завтракать? - спросил Марио.
- Где угодно, только подальше от этой puta28 - от моря.
- В большой комнате или в вашей спальне?
- В спальне. Вытащи плетеное кресло и поставь все на столик рядом.
Он выпил горячего чая и съел одно яйцо и несколько тостов с апельсиновым джемом.
- А фруктов нет?
- Только бананы.
- Принеси несколько штук.
- Так вредно же после спиртного.
- Это предрассудок.
- А вот пока вас не было, тут в деревне один человек умер оттого, что наелся
бананов, после того как пил ром.
- А может, он был просто пьянчужка и опился ромом?
- Нет, сеньор. Этот человек умер сразу оттого, что выпил совсем немножко рома, а
потом съел много бананов. Это были его собственные бананы, из его сада. Он жил
на горке за деревней и работал на седьмом автобусном маршруте.
- Царство ему небесное, - сказал Томас Хадсон. - Принеси-ка мне бананов.
Марио принес бананы - маленькие, желтые, спелые, с дерева в саду. Очищенные, они
были едва ли больше мужского пальца и очень вкусные. Томас Хадсон съел пять
штук.
- Следи, как я буду умирать, - сказал он. - И приведи сюда Принцессу, пусть
съест второе яйцо.
- Я уже дал ей яйцо в честь вашего возвращения, - сказал Марио. - И еще дал по
яйцу Бойзу и Вилли.
- А Козлу?
- Садовник сказал, что ему вредно много есть, пока раны не зажили. Его здорово
потрепали.
- Что это за драка у них вышла?
- Очень свирепая. Чуть не целую милю бежали и все дрались. Мы их потеряли в
колючом кустарнике за садом. Дрались они без крика, теперь они всегда так
дерутся. Не знаю,
...Закладка в соц.сетях
