Жанр: Драма
Острова в океане
...сли бы Бойза так же вот
убило? Судя по припадкам отчаяния, находившим иногда на Бойза, кот питает к нему
подобные же чувства.
Он из-за всего волнуется еще больше, чем я. Зачем это ты, Бой? Если бы ты так не
расстраивался, тебе бы лучше жилось. Я же вот стараюсь быть спокойным, сколько
могу, говорил себе Томас Хадсон. Правда, стараюсь. А Бой не может.
Когда они уходили в море, Томас Хадсон и там думал о Бойзе, о его странных
привычках, о его отчаянной, безнадежной любви. Он вспоминал, как увидел его в
первый раз, когда тот был еще котенком и играл со своим отражением в стеклянной
крышке табачного прилавка в баре, что был выстроен в Кохимаре прямо на утесах,
высящихся над гаванью. Они как-то раз заглянули в этот бар солнечным
рождественским утром. В баре было еще несколько пьяных, осевших там после
вчерашнего пированья, но восточный ветер, продувавший насквозь и бар и ресторан,
был так свеж, а солнечный свет так ярок и воздух так чист и прохладен, что ясно
было - это утро не для пьяниц.
- Закрой дверь, а то ветер, - сказал один из них хозяину.
- Нет, - ответил хозяин. - Мне нравится этот ветер. А если для вас он слишком
свеж, так пойдите поищите себе где-нибудь затишек.
- Мы платим за то, чтобы нам было удобно, - сказал еще один из этих последышей
ночной попойки.
- Нет. Вы платите только за то, что выпили. А для удобства поищите другое место.
Томас Хадсон смотрел через открытую террасу на море, темно-синее в белых
барашках, и на рыбачьи лодки, бороздившие его по всем направлениям, волоча
наживку для дельфинов. Человек шесть рыбаков сидели в баре да еще сколько-то за
двумя столами на террасе. Это были рыбаки, которым вчера сильно повезло с уловом
или которые считали, что погода и течение еще удержатся, и поэтому решили
остаться на рождество дома.
Никто из них не ходил в церковь, даже на рождество, и никто не одевался, как
полагалось по рыбацкой моде. Это были самые непохожие на рыбаков рыбаки, хоть
они и были из самых лучших. Они ходили в старых соломенных шляпах, а то и вовсе
без шляп. Одевались во всякое старье и ходили если не босиком, то в простых
башмаках. Рыбака всегда можно было отличить от деревенского - guajiro20, -
потому что деревенские, приезжая в город, надевали особого покроя складчатые
рубашки, широкие шляпы, узкие брюки и сапоги для верховой езды и почти все имели
при себе мачете, а рыбаки носили любые ошметки и всегда были веселы и уверены в
себе. Деревенские, наоборот, были очень сдержанны и застенчивы, пока, конечно,
не напивались. Но по чему можно было сразу безошибочно узнать рыбака - это по
его рукам. У стариков руки были узловатые и темные, усеянные коричневыми
пятнами, а пальцы и ладони все в глубоких ранах и в шрамах от работы с ручной
крючковой снастью. У молодых руки не были узловатые, но коричневые пятна были и
у них, и глубокие шрамы тоже; и волосы на руках и предплечьях у всех, кроме
самых темных брюнетов, были выбелены соленой водой и солнцем.
Томас Хадсон вспоминал, как в это рождественское утро - утро первого военного
рождества - хозяин бара спросил его: "Не хотите ли креветок?" - и принес большое
блюдо с горой свежесваренных креветок, и поставил его на стойку, а сам стал
резать тонкими ломтиками лимон и раскладывать ломтики на блюдце. Креветки были
большие и розовые, и усы у них свисали чуть не на фут со стойки, и хозяин взял
одну и расправил усы до полной длины и сказал, что они длиннее, чем даже у
японского адмирала.
Томас Хадсон оторвал японскому адмиралу шейку, затем большими пальцами взломал
скорлупу у него на животе и высосал всю креветку, и она была такая свежая и
шелковистая на зубах и такая ароматная оттого, что была сварена в морской воде и
приправлена свежим лимонным соком и черным перцем-горошком, - Томас Хадсон еще
подумал, что лучших он нигде не едал, ни в Малаге, ни в Таррагоне, ни в
Валенсии. И тут-то котенок подбежал к нему - бегом промчался через весь бар - и
стал тереться о его руку и выпрашивать креветку.
- Они слишком большие для тебя, кискин, - сказал Томас Хадсон. Но все же
отщипнул пальцами кусочек и подал котенку, и тот, ухватив его, побежал обратно
на витрину табачного прилавка и стал есть быстро и жадно.
Томас Хадсон разглядывал этого котенка с его красивой черно-белой расцветкой -
белая грудь, и белые передние лапки, и черная полумаска на лбу и вокруг глаз, -
наблюдал, как он рычит и пожирает креветку, и спросил наконец, чей это котенок.
- Захотите, ваш будет.
- У меня дома уже есть двое. Персидские.
- Подумаешь, важность - двое! Возьмите еще и этого. Чтобы в их будущем потомстве
было немножко кохимарской крови.
- Папа, можно нам его взять? - спросил один из его сыновей, о которых он теперь
никогда не позволял себе думать. Мальчик поднялся по ступенькам с террасы, где
он смотрел, как возвращаются к берегу рыбачьи лодки - как рыбаки убирают мачты,
выгружают смотанную кругами снасть, сваливают рыбу на берег. - Папа, пожалуйста,
возьмем его! Он такой красивый.
- Ты думаешь, ему будет хорошо вдали от моря?
- Конечно. А тут ему скоро станет очень плохо. Ты же видел на улицах, какие они
жалкие, эти бродячие коты? А когда-то, наверно, были такие же, как он.
- Возьмите его, - сказал хозяин. - Ему будет хорошо на ферме.
- Слушай, Томас, - заговорил один из рыбаков, который, сидя за столом,
прислушивался к их разговору. - Если тебе нужны коты, так я могу достать тебе
ангорского из Гуанабакоа. Настоящего ангорского.
- А он точно мужского пола?
- Не меньше, чем ты, - сказал рыбак. За столом все засмеялись. На этом построены
почти все испанские шутки.
- Только у него там шерсть. - Рыбаку захотелось вторично вызвать смех, и это ему
удалось.
- Папа, ну, пожалуйста, возьмем этого котенка, - сказал мальчик. - Он мужского
пола.
- Ты уверен?
- Я знаю, папа. Знаю.
- Ты и о персидских говорил то же самое.
- Персидские - другое дело, папа. С персидскими я ошибся и признаю это. Но
теперь я знаю, папа. Знаю точно.
- Слушай, Томас. Хочешь тигрового ангорского из Гуанабакоа? - спросил рыбак.
- Да что он такой за особенный кот? Для колдовства, что ли?
- При чем тут колдовство? Этот кот никогда даже не слыхал ни о каком колдовстве.
Он больше христианин, чем ты.
- Es muy posible21, - сказал другой рыбак; и они опять засмеялись.
- Сколько же он стоит, этот знаменитый кот? - спросил Томас Хадсон.
- Нисколько. Это подарок. Настоящий ангорский тигр. Это рождественский подарок.
- Иди сюда, в бар, выпьем, и ты мне его опишешь.
Рыбак поднялся по ступенькам. На нем были очки в роговой оправе и линялая чистая
голубая рубашка, которая выглядела так, как будто еще одной стирки ей не
выдержать. На спине между лопатками она стала тоненькой, как кружево, и ткань
уже начинала расползаться. Штаны были тоже линялые, цвета хаки, и даже на
рождество он был босиком. Лицо и руки у него загорели до черноты. Он положил
свои руки, все в шрамах, на прилавок и сказал хозяину:
- Виски с лимонадом.
- Меня от лимонада тошнит, - сказал Томас Хадсон. - Мне с минеральной.
- А мне полезно, с лимонадом, - сказал рыбак. - Я люблю "Канада драй". А когда
без лимонада, то мне противен вкус виски. Да ты послушай меня, Томас. Это же
серьезный кот.
- Папа, - сказал мальчик, - пока вы с этим господином не начали пить, скажи, мы
возьмем этого котенка?
Он привязал пустую скорлупу от креветки к обрывку белой хлопковой веревочки и
играл с котенком, а тот, встав на задние лапки, словно вздыбленный
геральдический лев, бил передними по этой приманке, которую мальчик раскачивал
перед ним.
- Тебе очень хочется его взять?
- Ты же знаешь, что хочется.
- Ну возьми.
- Вот спасибо, папа. Большое тебе спасибо. Я его отнесу в машину и приласкаю,
чтобы он скорее привык.
Томас Хадсон видел, как мальчик шел через дорогу, прижимая котенка к груди, и
как потом вместе с котенком уселся на переднем сиденье. Верх машины был откинут,
и Томас Хадсон из бара хорошо видел мальчика в ярком солнечном свете с примятыми
ветром каштановыми волосами. Но котенка ему не было видно, потому что мальчик
посадил его на сиденье, а сам пригнулся, прячась от ветра, и гладил котенка.
Теперь мальчика уже не было в живых, а котенок вырос и стал уже старым котом и
пережил мальчика. А меня с Бойзом, думал Томас Хадсон, связывает теперь такое
чувство, что ни один из нас не хотел бы пережить другого. Не знаю, думал он,
часто ли случалось, чтобы человек и животное любили друг друга настоящей
любовью. Наверно, это очень смешно. Но мне не кажется смешным.
Нет, думал Хадсон, на мой взгляд, это не более смешно, чем то, что кот мальчика
пережил его самого. Много, конечно, бывает нелепого, как, например, когда во
время игры Бойз сперва зарычит, потом испустит вдруг этот трагический крик и
весь оцепенеет, припав к Томасу Хадсону длинным своим телом. Слуги рассказывали,
что иногда после отъезда Томаса Хадсона кот по нескольку дней ничего не ел, но
голод в конце концов брал свое. Хотя бывали дни, когда он пытался жить охотой и
не приходил кормиться вместе с другими котами, но в конце концов все-таки
приходил - первым выскакивал из комнаты через спины других толпящихся у двери
котов, как только эту дверь растворял слуга, несший им поднос с мясным фаршем, и
тут же влетал обратно, опять через спины других котов, суетившихся вокруг своего
кормильца.
Ел он всегда очень быстро и, кончив, сейчас же стремился уйти из кошачьей
комнаты. Прочие коты ему были ни к чему.
Томас Хадсон уже давно утвердился в мысли, что Бойз считает себя человеческим
существом. Он с ним не выпивал, как мог бы сделать медведь, но ел все то же, что
и он, даже такие вещи, до которых другой кот и не дотронулся бы. Томас Хадсон
помнил, как однажды за завтраком в прошлом году он предложил Бойзу ломтик
свежего охлажденного манго. Бойз съел его с наслаждением, и с тех пор, пока
Томас Хадсон оставался на берегу и манго еще не сошло, кот каждое утро получал
свою порцию. Приходилось подавать ему ломтики прямо в рот - они были скользкие,
и кот не мог ухватить их с тарелки, и Томас Хадсон придумывал, что надо бы
сделать этакую решеточку, вроде решетки для тостов, чтобы кот мог сам брать
ломтики и есть не спеша.
Как-то осенью, когда на аллигаторовых грушах - aguacates по-местному, - на этих
больших темно-зеленых деревьях поспели первые плоды, тоже зеленые, только чуть
более темные и блестящие, чем окружающая их листва, Томас Хадсон - он в тот раз
весь сентябрь оставался на берегу, занимаясь ремонтом катера перед поездкой на
Гаити, - предложил Бойзу ложечку мякоти из середины плода, куда на место вынутых
зернышек налито было немного уксуса и растительного масла, и кот съел и потом за
каждой трапезой съедал половинку aguacate.
- Мог бы влезть на дерево и сам себе достать, - сказал раз коту Томас Хадсон,
когда они гуляли вместе по холмам, окружавшим его владения. Бойз, конечно,
ничего не ответил.
Но однажды вечером Томас Хадсон все-таки обнаружил Боя на аллигаторовой груше,
выйдя в сумерки погулять и посмотреть, как стаи черных дроздов тянутся к Гаване,
куда они каждый вечер слетались из всех окрестностей, с юга и востока, чтобы с
шумом устраиваться на ночлег в ветвях испанских лавров на Прадо. Томас Хадсон
любил смотреть, как дрозды взлетали из-за холмов, и первые летучие мыши
появлялись из своих убежищ, и маленькие совки пускались в ночной полет, когда
солнце садилось в море за Гаваной и на холмах зажигались огни. В тот вечер Бойз,
почти всегда гулявший с ним, куда-то запропастился, и Томас Хадсон взял с собой
Большого Козла, одного из сыновей Бойза, широкоплечего и широколицего, с толстой
шеей и потрясающими усами, черного драчливого кота. Козел никогда не охотился.
Он был боец и производитель, и дел ему хватало. Но он был большой комик, только
не в том, что касалось его работы, и любил гулять, особенно если Томас Хадсон во
время прогулки вдруг сильно пинал его ногой, так что он сразу валился на бок, а
Хадсон ногой поглаживал ему живот. Можно было совершенно не бояться, что
погладишь слишком сильно или слишком грубо: Козлу было даже безразлично - босой
ли ногой его гладят или в башмаке.
Томас Хадсон нагнулся и похлопал его - Козел любил, чтобы его хлопали посильнее,
как большого пса; но не успел он выпрямиться, как вдруг заметил Бойза высоко на
аллигаторовой груше. Козел посмотрел вверх и тоже его увидел.
- Что ты там делаешь, безобразник? - крикнул ему Томас Хадсон. - Или ты уже
приспособился есть их прямо с дерева?
Бойз поглядел вниз и увидел Козла.
- Спускайся скорее и пойдем гулять, - сказал Томас Хадсон. - Я дам тебе aguacate
на ужин.
Бойз посмотрел на Козла и ничего не сказал.
- Ты там такой красивый среди этих темных листьев. Что ж, оставайся, если
хочешь.
Бойз теперь смотрел куда-то в сторону, и Томас Хадсон вместе с черным котом
пошли дальше, пробираясь между деревьями.
- Спятил он, что ли, ты как думаешь, Козел? - спросил Томас Хадсон. И потом,
желая сделать приятное коту, добавил: - Помнишь, как мы тогда ночью не могли
найти лекарство?
Лекарство было магическим словом для Козла, и едва он услышал его, как повалился
на бок, чтобы его погладили.
- Помнишь лекарство? - спросил его Томас Хадсон, и этот большой грубый кот стал
извиваться в приступе буйного восторга.
Лекарство стало для него магическим словом после того, как однажды вечером Томас
Хадсон напился не как-нибудь, а по-настоящему, и Бойз не захотел спать у него в
постели. Принцесса тоже никогда не спала у него, когда он напивался, и Вилли
тоже. Никто не хотел у него спать, когда он напивался, только Одинокий - так
раньше называли Большого Козла - и Брат Одинокого, или, точнее сказать, его
сестра, ужасно незадачливая кошка с бездной всяких горестей и редкими минутами
восторга. А Козел даже больше любил Хадсона пьяным, чем трезвым, или, может
быть, ему так казалось, потому что только тогда ему удавалось пробраться в столь
желанную для него постель. Но в тот вечер Томас Хадсон, уже четыре дня
находившийся на берегу, был пьян по-настоящему. Началось это в полдень во
"Флоридите", где он сперва пил с кубинскими политиками, забегавшими перехватить
чего-нибудь наскоро, потом с владельцами рисовых и сахарных плантаций, с
кубинскими правительственными чиновниками, выпивавшими в свой обеденный перерыв,
со вторым и третьим секретарями посольства, которые эскортировали кого-то во
"Флоридиту", с неизбежными агентами ФБР, любезными и так усердно работавшими под
обыкновенных, средних, нормальных молодых американцев, что их профессия была
всякому ясна не хуже, чем если бы они носили ведомственный значок на своих
полотняных белых или полосатых костюмах. Константе готовил им двойные
замороженные дайкири, они не отдавали алкоголем, но зато выпивший чувствовал
себя так, как будто совершал скоростной спуск на лыжах по глетчеру в облаке
снежной пыли, а после шестого или восьмого стакана так, как будто совершал этот
спуск без каната. Заходили знакомые Томаса Хадсона, флотские, и он пил с ними, а
потом парни из так называемого "хулиганского флота", или береговой охраны, и он
пил с ними тоже. Но это было как-то уж чересчур близко к его работе, а он о нейто
и хотел забыть и поэтому пошел в дальний конец бара, где сидели старые
почтенные шлюхи, шикарные старые шлюхи, с которыми всякий завсегдатай
"Флоридиты" хоть разок да переспал за последние двадцать лет. Там он уселся на
стул, съел сандвич и выпил еще несколько двойных замороженных.
Когда он в этот вечер вернулся на ферму, он был очень пьян, и ни один кот не
хотел лечь с ним, кроме Козла, у которого не было ни повышенной чувствительности
к запаху рома, ни предубеждения против пьянства, и ему даже очень нравился
роскошный запах шлюх, густой и сдобный, как хороший фруктовый рождественский
торт. Оба они крепко заснули - Козел громко мурлыча, всякий раз как
просыпался, - и под конец Томас Хадсон, проснувшись и вспомнив, сколько он
выпил, сказал Козлу:
- Надо нам принять лекарство.
Козлу понравился звук этого слова, символизирующего всю роскошную жизнь, коей он
сейчас был участником, и он замурлыкал еще громче.
- Где лекарство, Козел? - спросил Томас Хадсон. Он включил лампу на ночном
столике у кровати, но она не загорелась. Этим штормом, который держал его на
берегу, возможно, сорвало провода или произошло короткое замыкание, до сих пор
не исправленное, и тока не было. Он протянул руку к ночному столику, чтобы взять
большую двойную капсулу секонала, последнюю, которая у него оставалась, -
проглотив ее, он мог бы опять заснуть и утром проснуться без похмелья. Шаря в
темноте, он нечаянно сбросил ее со стола и теперь не мог найти. Он шарил и шарил
по полу, но найти не мог. Спичек возле кровати он не держал, потому что был
некурящий, а электрическим фонариком в его отсутствие пользовались слуги, и
батареи израсходовались.
- Козел, - сказал он. - Мы должны найти лекарство.
Он встал с постели, и Козел тоже спрыгнул на пол, и они вдвоем стали искать.
Козел залез под кровать, не зная, что, собственно, он ищет, но стараясь изо всех
сил, и Томас Хадсон сказал ему:
- Лекарство, Козел. Ищи лекарство.
Козел издавал под кроватью хныкающие крики и рыскал по всем направлениям.
Наконец он вышел мурлыча, и Томас Хадсон, ощупывая пол, наткнулся рукой на
капсулу. Она была пыльная и вся в паутине. Кот отыскал ее.
- Ты нашел лекарство, - сказал Козлу Томас Хадсон. - Ты же чудо-кот.
Держа капсулу в ладони, он обмыл ее водой из графина, стоявшего у кровати, потом
проглотил и запил водой, а после этого он лежал, прислушиваясь к тому, как она
начинает действовать, и хвалил Козла, а большой кот мурлыкал в ответ на похвалы,
и с тех пор "лекарство" стало для него магическим словом.
В море Томас Хадсон наряду с Бойзом думал и о Козле. Но в Козле не было ничего
трагического. Ему случалось попадать в тяжелые передряги, но все у него было
цело, и, даже избитый в самых страшных боях, он никогда не выглядел жалким. Даже
в тот раз, когда он не смог дойти до дома и лежал под манговым деревом возле
террасы, задыхаясь и настолько мокрый от пота, что видно было, какие у него
широкие плечи и какие узкие и худые бока, лежал, не в силах пошевелиться или
поглубже втянуть воздух в легкие, - даже тогда он не был жалким. У него была
широкая львиная голова, и, как лев, он никогда не признавал себя побежденным. Он
был привязан к Томасу Хадсону, и Томас Хадсон был привязан к нему, уважал его и
любил. Но о настоящей любви между ними, как это было у Томаса Хадсона с Бойзом,
тут, конечно, не могло быть и речи.
Бойз вел себя все хуже и хуже. В тот день, когда Томас Хадсон и Козел застали
его на аллигаторовой груше, он пропадал до ночи, и его еще не было, когда Томас
Хадсон лег спать. Томас Хадсон спал тогда на большой кровати в дальней комнате,
где с трех сторон были большие окна, и по ночам пассатный ветер продувал ее
насквозь. Просыпаясь ночью, Томас Хадсон прислушивался к голосам ночных птиц,
так и на этот раз он лежал без сна и слушал, когда Бойз вспрыгнул из сада на
оконный карниз. Бойз был молчаливый кот, но, вспрыгнув на карниз, он сейчас же
позвал Томаса Хадсона, и тот подошел к окну и отворил его. Бойз соскочил на пол.
Он держал в зубах двух кустарниковых крыс.
В лунном свете, который падал в окно, протянув тень от ствола сейбы и поперек
широкой белой постели, Бойз начал играть с кустарниковыми крысами. Он прыгал и
вертелся, гонял их лапами, как мяч в крикете, а потом уносил одну в сторону и,
припав сперва к полу, стремительно кидался затем на другую - играл так же
азартно, как когда был котенком. Наконец он унес обеих крыс в ванную, а немного
спустя Томас Хадсон ощутил, как чуть подался тюфяк под тяжестью, когда кот
прыгнул на постель.
- Так, значит, ты вовсе не лакомился плодами с дерева? - спросил он у кота. Бойз
потерся головой о его голову. - Ты, значит, охотился и оберегал наши владения?
Мой старый кот и брат Бойз. А с этими что ты теперь сделаешь - съешь их?
Бойз только терся о Томаса Хадсона и мурлыкал своим беззвучным мурлыканьем, а
потом, уставший после охоты, он заснул. Но спал беспокойно и утром не выказал
никакого интереса к этим дохлым крысам.
Уже светало, и Томас Хадсон, которому так и не удалось заснуть, следил, как
нарождается свет и серые стволы королевских пальм понемногу выступают из серой
предутренней мглы. Сперва он видел только стволы и абрис крон. Потом, когда
стало посветлее, можно было разглядеть, что кроны раскачиваются на ветру, а еще
позже, когда из-за холмов начало подниматься солнце, стволы пальм уже были
беловато-серыми, их мечущиеся листья - ярко-зелеными, трава на холмах - бурой
после зимней засухи, а дальние холмы с их известняковыми вершинами, казалось,
были увенчаны снежными гребешками.
Он встал с пола, надел мокасины и старый макинтош и, не потревожив Бойза,
спавшего свернувшись на одеяле, прошел из большой комнаты в столовую и оттуда на
кухню. Кухня была в дальнем конце северного крыла дома, а снаружи свирепствовал
ветер, колотя голыми ветвями деревьев по стенам и окнам. Ледник был пуст, и в
стенном кухонном шкафу тоже ничего не было, кроме приправ, банок с американским
кофе и липтоновским чаем да еще арахисового масла для стряпни. Повар-китаец
каждое утро покупал на рынке дневной запас продовольствия. Томаса Хадсона не
ждали, и китаец, конечно, уже ушел на рынок за провизией для слуг. Придет ктонибудь
из них, подумал Томас Хадсон, пошлю его купить фруктов и яиц.
Он вскипятил воды и заварил чай, налил себе чашку и, поставив на блюдце, унес
обратно в большую комнату. Солнце уже стояло высоко, в комнате было светло, и,
сидя в большом кресле, он пил горячий чай и при свежем и ярком зимнем солнечном
свете разглядывал висевшие по стенам картины. Пожалуй, стоило бы некоторые
перевесить, подумал он. Самые лучшие висят в спальне, а я теперь в спальне
никогда и но бываю.
Если смотреть из этого кресла, комната кажется прямо огромной после тесноты на
катере. Он не знал, какой она длины. То есть знал, когда заказывал циновку, а
потом забыл. Но какая бы она ни была длинная, в это утро она казалась еще в три
раза длиннее. Есть такие мелочи, которые всегда замечаешь, когда только что
вернулся на берег, например вот это и то, что в леднике пусто. А вот чувство,
что пол качается, как качался катер на высокой беспорядочной зыби, которую
развел норд-вест, почти с ураганной силой дуя наперерез мощному течению, это
чувство теперь совсем исчезло. Оно было теперь так же далеко от него, как и само
бурное море. Море можно было увидеть и отсюда, если из открытых дверей белой
комнаты или из окон смотреть на облепленные деревьями ближние холмы и
прорезавшую их шоссейную дорогу, потом на дальние голые холмы, некогда служившие
городу укреплением, потом на гавань и на белизну города за ней. Но море, если
смотреть на него так, было всего лишь синевой за далекой белой россыпью города.
Оно было так же далеко от него сейчас, как все то, что ушло в прошлое, и раз
теперь даже ощущение качки не напоминает о нем, то пусть так все и остается, по
крайней мере до тех пор, пока не придет время снова отправляться в плавание.
Пусть себе фрицы ближайшие четыре дня владеют морем, думал он. Интересно,
подплывают ли к ним рыбы в местах погружения и играют ли кругом в такую погоду,
как сейчас? До какой глубины доходит волнение? В этих водах на любой глубине
водится рыба. И рыбам, наверно, очень интересно. У некоторых подлодок дно,
должно быть, очень грязное, и рыбы непременно там вертятся. Впрочем, сейчас,
может быть, оно и не очень грязное, не в таких местах они ходят. Но рыбы все
равно будут вертеться вокруг них. На мгновение он представил себе, каково
сегодня в открытом море - как там ходят горы синей воды и ветер рвет белую пену
с гребешков, - а затем отстранил все это от себя.
Кот, спавший на одеяле, проснулся, когда Томас Хадсон протянул руку и погладил
его. Он зевнул, вытянул передние лапы, потом снова свернулся калачиком.
- Никогда не было у меня женщины, которая бы просыпалась тогда же, когда и я, -
сказал Томас Хадсон. - А теперь даже и кота такого у меня нет. Ладно уж, спи
дальше, Бой. Тем более что все это вранье. Была у меня такая женщина, которая
просыпалась, когда и я, и даже раньше меня. Ты ее не знаешь, ты никогда не знал
сколько-нибудь путной женщины. Не везло тебе, Бой. Ну и к черту все это.
Знаешь что? Надо бы нам найти хорошую женщину. Мы могли бы оба в нее влюбиться.
Если бы ты мог ее содержать, я б тебе ее уступил. Хотя, правда, я никогда не
видал такой женщины, чтобы долго могла питаться кустарниковыми крысами.
Чай на время притупил его голод, но теперь он опять был очень голоден. Будь он
сейчас в море, он бы уже час назад плотно позавтракал, а до того, наверно, еще
выпил кружку чаю. На обратном пути стряпать нельзя было из-за качки, и Томас
Хадсон, стоя на мостике, съел несколько сандвичей с солониной и толстыми
ломтиками сырого лука. Но сейчас он уже опять был голоден и злился, что в кухне
не нашлось никакой еды. Надо бы купить консервов и держать их здесь на такой
случай, подумал он. Но тогда придется запирать их на ключ, чтобы слуги не извели
все раньше времени, а я это ненавижу - держать в доме еду под замком.
В конце концов он налил себе шотландского виски с водой, сел в кресло и принялся
читать накопившиеся газеты, чувствуя, как от выпивки затуманивается голод и
смягчается нервное беспокойство, всегда терзавшее его в первое время по
возвращении домой. Можешь сегодня напиться, если захочешь, сказал он себе. После
того как сдашь рапорт. Если будет такой холодище, народу во "Флоридите"
соберется немного. А все-таки приятно будет опять там посидеть. Он колебался,
где ему пообедать: там или лучше в "Пасифико"? В "Пасифико" тоже будет холодно,
но я надену свитер и пальто, подумал он, и там есть столик под стеной возле
стойки, где не дует.
- Жаль, ты не любишь ездить, - сказал он коту. - А то мы могли бы прокатиться в
город.
Бойз не любил ездить. Он каждый раз думал, что ег
...Закладка в соц.сетях
