Жанр: Драма
На далеких рубежах
...не брал, там толовые шашки закладывали. А как же! Положение
такое: хочешь не хочешь, а зарывайся в землю. Уже мы биты и научены, Иван
Васильевич... — ухмыльнулся Рожнов. — Здорово-таки досталось нам в начале
войны. И нечего кивать на кого-то, обвинять только тех, кто выше сидел...
Вот взять хотя бы меня. До войны я командовал аэродромной ротой. Так, вы
думаете, хоть один окопчик вырыл? И за лопату не брался! Грянул гром, тогда
и перекрестился. Да поздно было. Многие, в том числе и командир батальона,
сложили голову при первом же налете "юнкерсов". Сыпят они бомбы, а мы не
знаем, куда деваться. Сбились, как овцы. И хоть бы ямка какая-нибудь
попалась - нет. — Он выключил лампочку и продолжал в темноте: — А почему я
лопаты в руки не брал? Вот спросите, так и не отвечу. Сказать бы, не знал,
что в случае войны бомбы будут сыпаться на аэродром, — не скажешь. Знал,
потому что сыпались они на аэродромы республиканской Испании и героической
Абиссинии. Все думалось: "Вот мы их, фашистов!.." А если и приходила мысль в
голову об окопах и щелях, то все выжидали, что по этому поводу скажет
командир батальона. А командир батальона тоже, вероятно, ждал, что скажет
старший начальник. А тот старший начальник ждал указаний от кого-то еще
постарше... Так и сидели. Некоторые вообще не верили в возможность
возникновения войны. А чего там думать да гадать, грянет гром или не грянет?
Дело ясное как день: если б не было угрозы войны, то не было б и армии. На
какого черта держал бы ее народ на своих плечах? А уж если армия есть, если
партия, правительство говорят нам: будьте бдительны, то не зевай! И ты,
военный человек, не сиди, сложа руки, не жди, пока какой-нибудь генерал
прибудет к тебе в подразделение и скажет: "Вот тут, военные ребятки, выройте
окопчик для себя, а то, сохрани вас господь, еще прилетит вражеский
самолетик да скинет вражескую бомбочку и перебьет вас..."
Поддубный чувствовал, что за каждым словом этого внешне флегматичного и
в то же время многословного старика, за лукавыми интонациями его голоса
летел камешек в огород полка и его командира. Но он не обижался на него:
это, безусловно, был человек интересный, хитрющий и умный. Пожалуй, любит
немного прихвастнуть, но, говоря правду, хвастать есть чем...
Большое впечатление произвели на Поддубного перекрытые и открытые
траншеи, щели капониры. Все они были очищены от снега, подметены, прибраны,
как перед инспекторским смотром.
— Порядок у вас, Сидор Павлович! — не скрывая удовольствия, признался
Поддубный.
Одобренный столь лестным отзывом, видя, что он покоряет командира
полка, Сидор Павлович продолжал еще более словоохотливо:
— Потому что старались, как же! Повторяю: аэродром — это наша боевая
позиция, и она должна быть оборудована по всем требованиям современного боя.
На войне всякое бывает: то ты погонишь противника, то он на тебя насядет --
обороняйся тогда! А где наиболее надежная оборона? Не в чистом поле, а в
окопе... А попутно давайте, Иван Васильевич, договоримся вот о чем: до сих
пор мы сами смотрели за всеми укрытиями, а теперь разделим их между собой.
Чья нора — тот и хозяин. Вместе с тем хотелось бы поделиться с вами своим
опытом: что и как надлежит делать, чтобы окопы, щели, капониры не заметало
снегом, а весной не заливало водой. Согласны, а?
— Я вас слушаю.
— Конечно, вы напишете инструкцию, побеспокоитесь, чтобы подчиненные
выучили ее, — все это понятно. Но не думайте, что так все сразу и побегут в
укрытия, услышав сигнал учебной атомной тревоги и соответствующую команду.
Одни будут прятаться в помещениях, где теплее и уютнее, и прятаться,
конечно, не от условной атомной бомбы, а от реального начальника... Желающих
укрыться в щель будет очень мало, особенно если она забита снегом. Но вы
настаивайте и требуйте, чтобы прыгали обязательно. И вот представьте себе:
один раз, второй, третий нырнет летчик или механик головой в снег, а уж на
четвертый раз сам, без приказа возьмется за лопату, расчистит свою щель, еще
и ветками сосновыми вымостит дно.
А допустим, что какой-нибудь экипаж не завел свой самолет в капонир,
хотя и имел соответствующее указание. Мокрую паклю ему в руки и пускай до
десятого пота дезактивирует боевую машину на морозе. Будьте уверены --
второй раз не захочет. Именно так воспитывали мы шоферов, и теперь они у нас
сознательные. А то еще у нас санитары и химики вылавливают "героев",
пренебрегающих бомбоубежищами, и отправляют их... Нет, не в санитарную часть
языки чесать с сестрами да санитарками. Есть тут у нас помещеньице — без
окон и без дверей, — так мы их туда, этих героев.
— Пустяки себе, опыт! — заметил Поддубный.
— Вы хотели сказать — варварский? — подхватил его мысль Сидор
Павлович. — Ну что ж... Только я думаю так: главное — и об этом сказал
даже Кутузов — сохранить армию, людей. Ьребовательный, строгий командир --
лучший друг солдата.
Каким-то неуловимым движением руки Сидор Павлович вызвал к себе
водителя и, когда подкатил "газик", сказал Поддубному:
— А теперь поедемте в городок. Если уж осматривать — так все
хозяйство. А то скажете: на язык хозяин бедовый, а как до дела — то и
поясница задубела...
Они сели в машину. Некоторое время ехали молча, думая каждый о своем.
Первым нарушил молчание Рожнов.
— Во время летних тактических учений мы, имитируя взрыв атомной бомбы,
применили радиоактивные вещества. И когда разведка взяла пробу грунта и
прибор показал наличие радиоактивного заражения, некоторые из солдат
бросились наутек, хотя уровень радиации был, разумеется, ничтожный. А о чем
это говорит? Очень плохо, если солдат не запомнит, какой уровень радиации
опасен для жизни. Вы это тоже имейте в виду, Иван Васильевич, не допускайте
паники, заранее готовьте своих летчиков и техников к взлетам и посадкам на
зараженном аэродроме. Так-то!
— К этому нам не привыкать! — ответил Поддубный.
— Тем лучше.
Командиры осмотрели казарму, учебные классы, медицинский пункт, баню.
Всюду был идеальный порядок. Рожнов — и это на каждом шагу бросалось в
глаза — не разрешил подчиненным распоясываться. Каждый военнослужащий,
встречая командира, отдавал рапорт. В ответ на его замечания только и
слышалось:
— Есть! Будет сделано!
Зашли на склад продснабжения, хотя этот объект менее всего мог
интересовать командира авиационного полка.
— Да вы проходите, проходите, Иван Васильевич! — окликнул Поддубного
Сидор Павлович, заметив, что тот задержался у порога. — Ведь вы будете
начальником гарнизона, а значит, обязаны побывать везде.
Возле стеллажей стоял сухощавый паренек в белом халате, надетом поверх
кожуха. На шапке — следы солдатской звездочки. Очевидно, паренек недавно
ушел в запас и остался в подразделении служащим.
Сидор Павлович проверил весы. Они были как в аптеке. Но почему остатки
рыбьей чешуи застряли в щелях прилавка? А это что такое? Мука? Просыпалась?!
Кладовщик поспешно начал вытирать прилавок, а Сидор Павлович
неторопливо зашагал между стеллажей, ощупывая ящики, мешки, принюхиваясь и
присматриваясь ко всякой всячине.
— А почему бочка протекает? — послышался его зычный голос откуда-то
из-за груды ящиков. — Сбросили небось с машины как бревно! Так и портится
народное добро.
Кладовщик стремглав побежал к командиру.
— Я уже начал опорожнять эту бочку с селедками.
— Но я спрашиваю, почему она потекла? А? По какой причине?
Молчание.
— Не интересует вас тара, вот что! — заключил Сидор Павлович. — Если
еще раз замечу такое безобразие — накажу или удержу стоимость испорченной
тары.
Не найдя, к чему бы еще можно было придраться, Сидор Павлович пригласил
командира полка в овощехранилище. Тут пахло квашеной капустой, укропом,
солеными огурцами. Идя впереди, командир базы вдруг исчез куда-то, словно
провалился между рядами бочек. Но вот блеснул огонек, послышалось знакомое
кряхтение, и Сидор Павлович вынырнул из темноты, держа на вилке огурец.
— А ну, дегустируйте, Иван Васильевич. Это собственного соления. У нас
подсобное хозяйство. Да вы не брезгуйте, никакой нечисти здесь не водится.
Бочки закрыты. За антисанитарию я по три шкуры спущу и с хозяйственников, и
с медиков.
Поддубный отмахнулся:
— Я не очень разбираюсь в солениях.
— Э-э, не говорите так! Чтоб мужчина да не разбирался в закусочке! Не
поверю!
Огурец действительно был очень вкусен — крепкий, ароматный,
пропитанный запахом укропа и дубовых листьев, он приятно хрустел на зубах.
— А теперь идемте, я покажу вам еще не такое богатство! — с гордостью
сказал Сидор Павлович. — Вы окончательно убедитесь в том, что попали к
богатой теще. Вам явно повезло, Иван Васильевич! Никто не заболеет цингой.
Огурцы есть. Морковка тоже. Свекла, лук — все витамины. И еще кое-что про
запас!
Возле овощехранилища стоял бревенчатый сарайчик. И когда заведующий
складом снял замок и отпер дверь, Поддубный увидел мерзлые туши, свисающие
из-под потолка на железных крюках.
— Ну что? — хитровато прищурился Сидор Павлович, поглаживая от
удовольствия козлиную бородку. — Это дикие козы. У нас немало отличных
охотников. Но для чего им столько мяса? Вот мы и решили: каждую убитую
голову актовать и — на продовольственный баланс. Вот и прикиньте, сколько
мы мяса сэкономили! Эге, актуем! Оно хоть и дичина, а тоже принадлежит
государству. Не где-либо охотимся, а в своих лесах... Да нет, мы не
браконьеры. Все по закону!
Слушая Рожнова, Поддубный невольно сравнивал его с полковником Сливой,
своим тестем. Оба офицера состарились на воинской службе. Однако Семен
Петрович размяк на склоне лет, потерял былую энергию, превратился в
добродушного деда.
И хотя он подстегивал себя, накручивал усы и говорил: "Есть еще порох в
пороховницах", но пороховницы эти были уже насквозь дырявые. Поэтому и
напомнили ему о рыбной ловле...
А Сидора Павловича годы не брали. Он еще был, так сказать, в боевой
форме. Поэтому его и не демобилизовали до сих пор: разумный командир и
заботливый хозяин!
Сидор Павлович еще куда-то тащил Поддубного, но тот решительно
отказался — некогда. Приближался вечер — морозный и неспокойный. Нужно
было ехать на аэродром, еще раз проверить, как там обстоят дела с
регламентными работами.
Ровно в двадцать часов по местному времени он был уже в дежурном
домике. Минута в минуту прибыл с рапортом инженер-подполковник Жбанов. Вошел
усталый, вымазанный маслом, вяло козырнул:
— Регламентные работы выполнены! Все самолеты, за исключением двух,
введены в строй. Но вы можете доложить комдиву, что все самолеты готовы, --
добавил Жбанов. — На одном гайку потеряли — найдем утром. На втором
возникла необходимость заменить двигатель. Завтра в десять утра работы будут
завершены.
— Нет, Кондрат Кондратьевич, так не годится, — возразил Поддубный. --
Сегодня я солку своему командиру, а завтра меня обманут мои подчиненные.
Нет, нет, так не годится. Это было бы чистейшим очковтирательством.
— Я отвечаю за свои слова! Сказал — будет сделано, значит, будет! --
настаивал инженер.
— Вот когда сделаем, тогда и доложим: все самолеты в полной боевой
готовности. А пока что готовы не все.
— Мы сделали сегодня почти невозможное! — с досадой воскликнул
инженер.
— Знаю, Кондрат Кондратьевич! Вы и ваши подчиненные поработали на
славу. Благодарю за службу. А неправды говорить не стану и вам не
рекомендую. Дело скользкое и никому не нужное. Помните, как сказано у Козьмы
Пруткова? "Единожды соглавши, кто тебе поверит?"
— Какая же это неправда? — пожал плечами инженер. — Ведь завтра с
утра... Никто и знать не будет... Это просто формализм!
Но, увидя строгий взгляд командира, инженер замолчал.
Глава четвертая
Врач был неумолим.
Только на пятую ночь капитана Телюкова допустили к боевому дежурству.
И как раз этой ночью над аэродромом разгулялась пурга. Растревоженная
ледяными ветрами тайга глухо шумела и стонала. Гудели моторы автомобилей и
тракторов, что ползали по летному полю, подметая его и срезая свежие наметы
снега. Вздымались в небо ослепительные лучи прожекторов — это метеорологи
определяли высоту облаков. А они все ниже и ниже опускались к земле...
250... 200... 150... и наконец 100 метров.
Подполковник Поддубный связался по телефону с КП дивизии. Оттуда
сообщили: погода испортилась на всем побережье, ни у одного аэродрома нет
посадочного минимума.
— Плохи наши дела, товарищи, — обратился Поддубный к летчикам. --
Садиться негде. Но не исключена возможность, что именно в такую погоду, идя
выше облаков, к нам пожалуют непрошеные гости. Надо, следовательно, быть
начеку.
Командиру не оставалось ничего другого, как напомнить подчиненным, где
находится зона вынужденного катапультирования.
— На катапульте, так на катапульте, мне не привыкать! — спокойно
согласился Телюков.
В душе он даже хотел, чтобы именно в эту ночь ему посчастливилось один
на один встретиться с нарушителем. Если уж лезут провокаторы, то пускай
лезут в его, Телюкова, дежурство. Он уж даст наглецам прикурить! Так даст,
что неповадно будет. Второй раз не захочется рисковать...
Заручившись согласием командира полка на первый вылет по сигналу КП,
Телюков пребывал в отличном настроении, шутил с товарищами, сыпал остротами.
— Ты, Вано, — говорил он стажеру академии капитану Махарадзе, --
ложись спать. Можешь преспокойно храпеть до утра; после меня тебе все равно
нечего будет делать в воздухе.
— Знаешь, слепой сказал — увидим! — ответил Махарадзе, который тоже
был не менее опытным и боевым летчиком-истребителем.
— Ложись, князь, ложись! Кстати, почему это тебя князем величают? Ты
что, действительно голубой крови?
— Голубой.
— Не болтай!
— Серьезно.
— А как же тебя в партию приняли?
— Так и приняли. И в академию взяли.
— Странно. Осколок именитого рода и вдруг — в партию.
— А вот так, брат, получилось...
Завязался тот досужий разговор, который, пожалуй, можно услышать только
в дежурном домике, где летчики-перехватчики днюют и ночуют, иногда месяцами
сидя без дела, но не имея права никуда отлучаться. Каждую минуту, каждое
мгновение любого из них, а быть может, и всех вместе могут поднять в воздух.
Летчикам разрешается спать, но одетыми, держа при себе шлемофон и сумку с
кислородной маской; разрешается играть в шахматы, в домино, читать книги,
слушать радио. Одним словом, развлекайся, но никуда не отлучайся.
Этой ночью подполковник Поддубный тоже дежурил в роли рядового летчика,
и его тоже заинтересовало, почему в самом деле Махарадзе называют князем.
Шутят, что ли?
— Да нет, есть в этом доля правды, — смутился Махарадзе, когда
командир спросил его об этом. — Познакомился я с одной девушкой, — начал
он неторопливо, — а вскоре и свадьбу сыграли. Месяц спустя ко мне в
авиационный городок приехала теща в гости. Посмотрела, как мы
живем-поживаем, а потом шепчет мне доверительно: "Ты, Вано, — говорит, --
не забывай, что ты теперь не какой-нибудь простолюдин... Ты забудь, что отец
твой пастухом был. Ты теперь князь". Я подумал, что она маленько того...
Нет, гляжу, вынимает теща из-за пазухи какие-то засаленные бумаги. А на тех
бумагах — черным по белому — гербы старинные... Читаю. Оказывается, все
правильно. Моя теща — княжеская дочь, а моя, значит, жена, выходит --
княжеская внучка. Так получается.
Обидно мне стало и как-то не по себе... Схватил я те бумаги и хотел в
печку сунуть. Сословия, говорю, давно отменены и не позорьте, мамаша,
доброго моего имени. Ох и взялась же она за меня и давай отчитывать! И
негодяй я, и плебей, и простолюдин, кем только на обзывала! Слушал я, слушал
да и указал теще на дверь. Заодно и жену хотел туда же спровадить. Но
оказалось, она за меня. Говорит: господи, как мне осточертела эта возня с
гербами!
Ну, теща ушла, а я призадумался. Что ж теперь делать? Только-только в
кандидаты партии вступил, и отец у меня коммунист, а тут такая петрушка...
Обратился за советом к секретарю партийного бюро. Так, мол, и так, говорю.
Женился, а жена, говорю, оказалась осколком титулованного рода — внучка
князя. Секретарь выслушал и пальцем мне грозит: не крути, говорит, Вано,
хвостом! Женился — живи!
Не поверил, значит. Я — к замполиту полка. Так и так — и опять за
свое. Жена, мол, с прошлым, внучка князя, как быть?
Поглядел на меня замполит, усмехнулся, а потом сказал с досадой:
"Всяких субчиков, охотников разводиться, встречал, а с такими еще дела не
имел!" Я ему твержу: серьезно, мол, докладываю.
Не поверил и замполит.
Тогда обратился я к начальнику политотдела, взял рангом выше. Выслушал
он меня очень внимательно и говорит: "Ума у тебя палата, а разума маловато.
Обед сама готовит? — спрашивает. "Сама", — говорю. "И белье сама стирает?"
— "Сама", — говорю. "И полы моет или служанку нанимает?" — "Моет, --
отвечаю, — сама, да еще иной раз пуговицы на мундире асидолом чистит, штаны
гладит". — "Так какая же она княжна? Трудящийся человек — это уже наш
человек. Живите себе, товарищ Махарадзе, ведь вы любите свою жену?" Я
признался, что люблю. Так и живем. И сын у нас есть.
Капитан Махарадзе рассказывал эту историю с грузинским акцентом, с
добрым народным юмором. Поддубный и Телюков хохотали от души.
— Ну, ты артист, Вано, ей-богу, артист! — восхищался Телюков.
В определенное время к дежурному домику подкатил грузовик, за окном
сверкнули фары. У Телюкова екнуло сердце. Привезли ужин.
Нина вошла не то в собачьей, не то в волчьей дохе и в таком же сером
меховом капюшоне. Ее можно было принять за эскимоску.
С той поры как Телюков получил пощечину, он больше не заигрывал с
девушкой. И злился на нее, и стыдно ему было. "Аллах вас всех возьми! --
рассуждал он. — Что же это получается? Какая-то девчонка залепила пощечину
офицеру-летчику!"
И сейчас, увидя ее, он отвернулся, даже не поздоровался.
А сердце все же екнуло. С чего бы это?..
Девушка сгружала ящики с продуктами и посудой и переносила в комнату,
где обычно ужинали дежурные экипажи. Ей никто не помогал.
Украдкой Телюков наблюдал за ней, когда отворялась дверь. Она казалась
ему в своем наряде просто очаровательной. Нина, очевидно, чувствовала на
себе его взгляд и заметно волновалась.
Взвалив на плечи тяжелый ящик, она неожиданно споткнулась на скользких
ступеньках и съехала вниз. Послышался грохот бьющейся посуды. Телюков
поспешил на помощь, помог девушке подняться.
— Ушиблись? Сильно?
— Спина... ой... — простонала официантка.
Ее губы искривились, как у ребенка, готового расплакаться. И таким
нежным-нежным показалось Телюкову лицо девушки. Взял бы и расцеловал...
— Спасибо, капитан, — она с трудом выпрямилась, замирая от боли.
Телюков отвел ее в комнату и, возвратившись к злополучному ящику,
поднял его.
— Э-э, да тут, кажется, одни черепки остались.
— Правда? — испуганно спросила Нина.
— Ей-ей!
Осмотрели ящик. Из десяти тарелок уцелело только четыре.
— Я уже имела предупреждение по поводу этой посуды. Теперь меня
уволят.
— За разбитые тарелки?
Нина чуть не плакала.
— У меня уже не хватит зарплаты, чтобы расплатиться.
Телюков поспешно сунул руку в карман тужурки.
— Вот, возьмите, — протянул он девушке десять рублей.
— Нет, нет, спасибо, не нужно! Вы-то здесь ни при чем!
— Ну так что, что ни при чем. Возьмите, прошу вас!
Но Нина упорно не соглашалась взять деньги.
— Ну, как хотите, — сказал Телюков и вышел во двор. То, что он
предлагал официантке деньги, кое-кто мог бы истолковать превратно, не
следовало этого делать при всех.
Пурга усилилась. Помигивая карманным фонариком, техник-лейтенант Гречка
ползал под фюзеляжем самолета с деревянной лопатой, выгребая из-под шасси
снег. Увидев летчика, он начал чертыхаться на чем свет стоит, кляня погоду и
незавидную судьбу "технаря".
— Вот служба так служба, — ворчал техник, орудуя лопатой. — За ночь
намаешься, как сукин сын, а утром придешь домой, а жена и говорит: "От тебя
керосином несет, электропроводкой ахнет, как конским потом от цыгана..." И
отворачивается, каналья, вместо того чтобы приласкать да согреть мужа!
— Это ваша-то жена? — усомнился Телюков. — Такая заботливая, такая
простая и добрая женщина! Не поверю!
— Все они со стороны простыми кажутся, — ответил Гречка. — Впрочем,
я не обвиняю свою женушку. Как-никак и чаем горячим напоит, и блинов
напечет, а я страсть люблю блины, да еще маслом политые!
— Да, а тут, брат, иной раз придешь домой — холодно, пусто, хоть
собак гоняй... Неуютно, грязно...
— А вы женитесь.
— На ком?
Гречка лукаво прищурился:
— А хоть бы и на Нине. Вы не смотрите, что она официантка. Ого! Такую
днем с огнем не сыщешь! У-ух, девка! Знаете, лицо у нее — ну, чисто
артистка! А загляните в глаза — синие, чистые, как вода в кринице... Это
понимать надо! У плохого человека таких глаз не бывает! Да и не
избалованная, видать...
Никак не ожидал Телюков таких советов от Гречки. Он был уверен, что
техник-лейтенант и в мыслях далек от девушек... В он глаза расписывает...
Вишь ты, пригляделся, стало быть...
Бросив лопату, Гречка пошел ужинать, а Телюков зашагал взад и вперед
между самолетом и дежурным домиком, неотвязно думая о Нине. Она, как тень,
следовала за ним, не оставляя его ни на минуту. Он вспоминал каждый ее жест,
улыбку, выражение глаз, излучавших столько тепла... "Вот возьму да и женюсь
на ней, — взволнованно думал он. — Разве это так сложно? Где здесь лучшую
найдешь? Да и есть ли лучше? Вот и Гречка такого же мнения..." Он потирал
руки от радости, охватившей его всего. "А что, если она не согласится? --
вдруг закралось в душу сомнение. — Как не согласилась Лиля... Что тогда,
а?"
Этот вопрос раскаленным гвоздем застрял у него в голове. Страшно было
даже подумать, что еще раз он получит отказ, как получил от Лили.
Дождавшись, пока все поужинали, Телюков набрался храбрости и решительно
вошел в столовую.
— Ну как, Ниночка, осталось там что-нибудь для меня? Или, может быть,
вы обо мне забыли? А я, правду говоря, проголодался. Вола съел бы! Кстати,
был такой обжора, только, конечно, не в нашем полку; это было еще в старое
время, в царской армии. Хотите, я расскажу вам об этом случае?
Раздавая ужин, Нина сбросила с себя свое меховое убранство и осталась в
своем белом халате, резко оттенявшем смуглость ее кожи и синеву глаз.
— Ужин вас ждет. Садитесь пожалуйста.
— Вот спасибо. Так рассказать про обжору? Это очень интересная
история! (Телюков придумал ее для того, чтобы задержать Нину).
Девушка поставила перед летчиком тарелку с гуляшом.
— Ешьте, а то остынет.
— Садитесь возле меня, — Телюков указал на стоящий рядом стул. — Ну,
пожалуйста!
Нина, подумав немного, примостилась возле него, сморщившись от боли.
— Так вот, слушайте. Звали обжору Петром. Служил он денщиком у одного
офицера. Этот офицер сказал однажды другому офицеру, своему приятелю:
"А мой Петр и вола съест!" — "Врешь!" — "Нет, говорит, не вру".
Офицеры были навеселе, томились от безделья и обрадовались случаю заключить
интересное пари. "Съест Петр вола!" — "Не съест!" Ударили по рукам. Офицер
подозвал к себе денщика, строго спросил: "Съешь, Петр, вола?" — "Так точно,
ваше благородие! Съем". — "Ну, — говорит офицер, — смотри, каналья! А то
я все имение на кон поставил. Не съешь — с сумой пустишь меня по миру. Но
перед тем три шкуры с тебя сдеру!" — "Да чего ж это я не съем!" — даже
обиделся денщик. "Ну, гляди, каналья!"
Купили и зарезали вола. Собрались со всего полка куховары и давай
бифштексы жарить да к столу подавать. Принесут порцию — Петр съест,
принесут вторую — съест. И так все ест да ест. Вот уже от вола осталось
только одно бедро. Петр подходит к своему барину...
— Ой, жаль! — сочувственно воскликнула Нина. — Так и не съел?..
— Минуточку, Нина, слушайте дальше. Подходит Петр к своему барину и
шепчет ему на ухо: "Ваше благородие, а когда ж они мне целого вола подадут?
А то все дразнят и дразнят этими бифштексами, или как их там называют..."
Нина расхохоталась:
— Это — анекдот!
Телюков рассказал еще пару смешных историй, а о чувствах своих и
намерениях не промолвил и слова. Даже не заикнулся. Не хватило смелости. Да
и серьезны ли эти намерения?.. Об этом следует еще подумать.
Он помог девушке сложить в ящик посуду и отнести их в машину.
— Спасибо вам, капитан, за смешные истории.
Нина явно не торопилась в кабину, хотя шофер уже завел двигатель.
Телюков поймал ее за руку, слегка пожал... Нина не отняла руки. Какое-то
время они стояли молча.
— А как вы сядете, если придется подняться в небо? Ведь темно, да и
буран... можно заблудиться.
— О, нет! Локаторы приведут на аэродром. Как-нибудь да сяду, а не то
на парашюте выброшусь.
— Не боитесь?
— Нет. Самолет — это ведь не лыжи, — многозначительно сказал он.
— Ну, счастливо вам!
Телюков почувствовал на своем лице ее дыхание — горячее,
взволнованное.
— Счастливо вам! — повторила Нина, стремительно повернулась и
побежала к машине...
В дежурном домике продолжалась обычная ночная жизнь. Подполковник
Поддубный и капитан Махарадзе сражались за шахматной
...Закладка в соц.сетях
