Жанр: Драма
На далеких рубежах
...-- Посмотрите только, что делают чудеса химии...
Только сейчас командир обратил внимание на то, что Вера Иосифовна уже
не светловолосая блондинка, какой была раньше, а самая настоящая Кармен.
— О, да вы обновились! Прямо как чудотворная икона... А я и не
заметил, — сказал он насмешливо, скрывая свое смущение, и провел ладонью по
щеке — не осталось ли на ней следов помады...
— Прическа "фантазия"! — с артистическим жестом воскликнул Дроздов.
— Последний крик моды. А ля Париж.
— Смейтесь, черти языкатые! — Вера Иосифовна схватила швабру и
ринулась в атаку на мужчин. — Не для себя же мы, женщины, стараемся красоту
наводить, а для вас, черти полосатые! А ну спасайтесь!
Вовка сперва не разобрал, в чем дело, а потом, сообразив, рассыпался
звонким смехом.
— Чудотворная икона! Ха-ха! Чудотворная икона!
— А тебе чего, сорванец ты этакий! — напустилась на мальчика Вера
Иосифовна. — Если бы вы знали, Иван Васильевич, до чего он вредный, этот
мальчишка! Что он вытворял в дороге — трудно себе даже вообразить! Ох,
намучилась я с ним, не приведи бог! — и Вера Иосифовна, жеманясь, закатила
глаза и глубоко вздохнула.
Дроздовы были простые, веселые люди. С ними шути сколько угодно, никто
не обидится. И Поддубный любил проводить свой досуг в этой семье. Но сегодня
он никак не мог отделаться от неприятного ощущения, вызванного нелепыми
поцелуями Веры Иосифовны и этим ее "ох, соскучилась!", сказанным столь
недвусмысленным шепотом. Он очень неловко чувствовал себя перед Дроздовым,
будто виноват был в чем-то, и поспешил ретироваться:
— Простите, добрые люди, но мне еще нужно кое к кому зайти.
— Убегаете? — съязвила Вера Иосифовна.
— Приходится, — многозначительно ответил командир, затворяя за собой
дверь.
— Ну, раз вы уходите, — крикнула ему вдогонку Вера Иосифовна, — то
можете и не возвращаться. Я обиделась. Понятно?
Поддубный ничего не ответил.
Капитан Марков все еще возился с багажом, проталкивая в дверь какой-то
тяжелый, обшитый мешковиной ящик. Поддубный подсобил ему, затем помог внести
швейную машину.
— Ну, как будто все, — капитан провел рукавом тужурки по взмокшему
лбу. — Спасибо за помощь, товарищ подполковник.
Его маленькие дочери уже спали. Жена была в спальне. Но, услышав в
передней голоса, выглянула из-за двери, прикрывая полами халата округлый
живот.
— С приездом, Лина Трофимовна! — поздоровался Поддубный. — Как вы
себя чувствуете? Как дочери?
— Ничего, спасибо, — ответила женщина. — Но объясните мне, за какие
грехи привезли нас сюда? Мало мы наглотались в пустыне песка, что нас сюда
на трескучий мороз...
Она напряженно смотрела на Поддубного сквозь очки, одно из стекол
которого пересекала трещина. Казалось, вот-вот женщина заплачет.
— Успокойтесь, Лина Трофимовна. Не так уж тут плохо, как вы думаете, а
если уж нас послали сюда, то, значит, мы здесь нужны.
Лина Трофимовна была миловидная женщина, но характером нервная и злая.
— Лучше бы отправили сюда тех, кто вдоволь насладился театрами,
концертами, телевизорами. А то — нет! Из песчаной пустыни да в снежную!
Хорошо?!
— Лина, перестань, — прервал ее Марков.
— А ты молчи! — напустилась она на мужа. — Тебе что? Сел на свой
самолет и полетел. Тебя и накормят, и оденут, и спать уложат. А я?.. Ну где,
скажи пожалуйста, я возьму молоко для детей? Опять сухим или сгущенным пусть
питаются?
— Будет молоко, Лина Трофимовна, — сказал Поддубный. — Здесь есть
свое хозяйство, коровы. Все семьи, у которых маленькие дети, будут получать
молоко. Овощи тоже есть. Поднажмем на военторг — все будет.
Эти слова заметно успокоили женщину, и она немного остыла.
— Ну, если так, тогда еще ничего.
— Так, Лина Трофимовна. Не беспокойтесь. Все будет в порядке. А пока
будьте здоровы. Отдыхайте с дороги и не расстраивайтесь.
— Спасибо, что наведали.
Командиру полка сделалось как-то хорошо и легко. Вот ведь ничего
особенного не сделал он, просто наведался по-дружески, а все же успокоил
одну семью. Уже не нужно будет летчику что-то доказывать жене, убеждать ее и
оправдываться перед ней.
Напротив, через площадку, была квартира начштаба полка. У этого офицера
дети взрослые: сын учится в институте, а дочь — в техникуме. И командир
полка прошел мимо этой квартиры. А если б вошел, то увидел бы довольно
любопытную картину: подполковник Асинов сидел на стуле, закатав до колен
штаны, а жена его — пожилая, элегантная дама — натирала снегом ноги своего
мужа. Боком выходили хромовые сапожки...
Обходя квартиры, Поддубный вдруг услышал за одной из дверей шум,
возгласы, смех. Чей-то тенорок силился вытянуть басом:
— П-о-стой, выпьем, ей-богу, еще...
А другой мужской голос подтягивал невпопад:
Без-е-здель-ник, кто с на-ми не пьет!
Очевидно, справляли новоселье. Поддубный вынул из кармана фонарик.
Снопик света выхватил из тьмы цифру "29" на двери. Это была квартира
лейтенанта Байрачного. Все ясно: собрались молодые летчики, они всегда
держатся вместе. "Видать, уже набрались как следует! — зло подумал
Поддубный. — А ведь завтра у них дневные учебные полеты... И где пьют! В
квартире секретаря комсомольского комитета!"
Командир полка решительно постучал. На стук вышла Биби.
— О-о, товарищ подполковник! Входите, входите, пожалуйста! --
пригласила она гостеприимно.
На столе стояли две бутылки вина и сковородка с поджаренным салом. Одна
бутылка уже опорожнена, а во второй осталась половина. Застигнутые врасплох
Байрачный захлопал глазами, как бы не узнавая командира. Скиба, смутившись,
покраснел как рак. А Калашников, которому все было нипочем в этой "вонючей
дыре", как он выражался, лениво ковырял вилкой в сковородке.
— Здравия желаю, товарищи офицеры! — отчеканил командир. — Это вы
так к полетам готовитесь?
— Майор Дроздов отменил полеты по случаю того, что мы не прошли
предварительной подготовки. — Байрачный поднялся со стула и стоял, мигая
осоловевшими глазами.
— Так вы на радостях решили напиться до риз?
— Да нет... просто... просто маленькое новоселье. Друзья пришли
проведать...
Метнувшись мотыльком, Биби пододвинула к столу стул, поставила рюмку и
прибор.
— Товарищ подполковник, пожалуйста! — Биби добродушно улыбалась,
искренне недоумевая, почему это ее Гришенька так вытянулся, стоя за столом,
ведь он не в строю, а дома.
— Спасибо, Биби, — сказал Поддубный и пожалел, что зашел. Негоже
читать офицеру мораль в присутствии его жены, негоже и отказываться от
приглашения — хозяйка обидится.
— Так вы говорите, полетов не будет? — спросил командир Байрачного.
— Не будет.
— Садитесь.
— А вы?.. — Биби взглянула на командира жалобными глазами. — А вы...
товарищ подполковник, не накажете за это Гришу? Я ведь говорила ребятам:
пейте, только не шумите... так разве ж они соображают? — Она готова была
заплакать.
Как ни был возмущен Поддубный, все же ему пришлось сесть за стол. Он
отложил до завтрашнего дня разговор с этими легкомысленными юнцами...
Байрачный наполнил рюмку командира.
— Против обычая как пойдешь? — сказал он. — Новоселье — это
новоселье. Никуда не денешься. А я, кроме того, промерз в дороге. Сам бог,
как говорится, велел душу согреть. И товарищи мои... А как же иначе...
"Мели, мели, завтра я тебя согрею!" — мысленно посулил ему Поддубный.
Выпив полрюмки, он закусил, посидел еще немного и, пожелав компании
спокойной ночи, ушел.
Закрывая за собой дверь, он услышал обнадеживающий голосок Биби:
— Ну, ребята, если и командир выпил, то вам нечего бояться.
"Ишь ты! Наивная, наивная, а соображает, что к чему", — невольно
усмехнувшись, подумал Поддубный.
На дворе все уже управились со своими грузами. Только Жбановы еще
суетились возле грузовика. То и дело гремело зычное контральто Капитолины
Никифоровны:
— Осторожнее, осторожнее, идолы!
Возле грузовика, подсвечивая фонариком, стояла толстая, неповоротливая
Лиза.
Было поздно, и Поддубный пошел домой. Челматкин дремал возле печки на
разостланном на полу кожухе. В казарме для него не оказалось свободной
кровати.
— Вы б легли на диване, — сказал подполковник.
— Ничего. Я по-фронтовому приучаюсь.
Поддубный развязал узел, достал солдату подушку, простыню, одеяло.
— Ложитесь, Челматкин, на диване. И раздевайтесь без стеснения. Женщин
тут нет.
— Спасибо, товарищ подполковник.
Совершив напрасную прогулку в воздухе, капитан Телюков приказал
авиационным специалистам немедленно дозаправить самолет горючим, воздухом и
кислородом и, попыхивая папиросой, отправился к дежурному домику. Там, на
ступеньках, ведущих в подземелье, его дожидался капитан Махарадзе,
приземлившийся несколькими минутами раньше.
— Ну, Филипп Кондратьевич, когда будем свадьбу справлять? --
неожиданно спросил Махарадзе.
— Ты что? Сдурел?
— Давно. Четыре года как сдурел. А ты куда собираешься? Ведь она
только что уехала. Понимаешь? Вылез я из кабины самолета, а она ко мне,
взволнованная, взбудораженная. "Вернулся?" — спрашивает нежно. "Вернулся",
— отвечаю. Тут только она поняла, что это не ты, а я, быстро убежала, села
в машину и уехала. Ну, что ты теперь скажешь? Любит она тебя или не любит?
— Иди ты к черту, Вано!
— Нет, ты скажи, когда будет свадьба? Неужели ты действительно решил
только приволокнуться? Так я тебе скажу, не голова у тебя, а котел. Такая
девушка... Эх, Филипп, ничего ты не понимаешь...
— А ты не шутишь, Вано? — помолчав, серьезно спросил Телюков.
— И не думаю. Сегодня опять напишу своей жене, пускай готовит скорее
посылку. И "Букет Абхазии" чтоб на забыла положить...
— Да погоди, я же серьезно...
— Эх ты, бестия! Такая девушка, а он еще спрашивает, он еще думает!
Вай-вай! Была бы эта Нина моей сестрой, я, не думая, пересчитал бы тебе
ребра!..
Телюков вошел в дежурный домик, дружески положил руку на плечо
радисту-телефонисту Исимбаеву.
— Ну, что там слышно?
— Ничего, товарищ капитан. Чужой самолет ушел, в воздухе спокойно.
— Значит, и вздремнуть не возбраняется?
— Не возбраняется, товарищ капитан.
— Ну, если так... — Телюков навзничь повалился на кровать и закрыл
глаза газетой. Услышав, что рядом на кровать лег Махарадзе, сказал ему:
— Пиши, Вано, жене. Пусть не забудет прислать "Букет Абхазии".
— Правда? Дай руку, друг!
Телюков молча протянул ему руку.
Глава шестая
Лейтенант Байрачный вертелся как белка в колесе. Бедняга даже осунулся
за последнее время: щеки ввалились, а вздернутый нос заострился. Что
говорить, нелегко быть летчиком, и секретарем комсомольской организации
одновременно. В течение недели приходилось два дня дежурить и две ночи
летать, овладевая слепыми полетами. Заседания комитета, собрания, совещания
— все это большей частью падало на вечер. Даже собрать членов комитета и то
было не так просто в условиях авиационного полка. Один дежурит днем, другой
ночью, третий обслуживает полеты, четвертый летает, если не сидит где-нибудь
на запасном аэродроме в плену у непогоды.
Много хлопот доставляла Байрачному затея с "Ледяной Венецией".
Начальник клуба старшина Бабаян оказался человеком неповоротливым и
безынициативным. Скажешь — сделает, а не скажешь — и так сойдет. Да и
командование, к сожалению, равнодушно отнеслось к идее создания "Ледяной
Венеции". Тыловики, старый скопидон, пожалел крайне необходимый для
расчистки площадки бульдозер. Пришлось расчищать вручную.
Часто Байрачный, вернувшись с аэродрома или из учебного класса, бросал
на лету клич: "А ну, комсомольцы, за лопаты!" — и сам первый выбегал на
площадку. Таким путем работа хотя и медленно, но все же подвигалась вперед.
Официальное открытие "Ледяной Венеции" намечалось на 23 февраля — День
Советской Армии. В этот праздничный день каток и открылся. Собралось очень
много людей, главным образом молодежи.
К вечеру, после торжественного собрания, на площадке, освещенной
догорающей вечерней зарей, вспыхнули вдруг разноцветные огни, загремели
звуки духового оркестра, приглашая на каток жителей авиационного городка. И
по свежему, блестящему как зеркало льду заскользили первые конькобежцы.
Байрачный был просто счастлив.
— Вот что такое комсомольская инициатива! — восклицал он радостно,
обращаясь к товарищам. — Это же великое дело, друзья!
Нина обещала прийти сразу после ужина, и Телюков с волнением ждал ее,
скользя по гладкому льду катка. Его душа была полна какого-то непостижимого
ощущения — слияния радости с робостью, предчувствия чего-то очень важного,
что обязательно должно произойти в этот неповторимо прекрасный вечер. Нина
любила его, он чувствовал это душой. Любовь сломила и унесла ее гордость.
Так весенний разлив сокрушает, ломает и уносит льдины. После некоторого
колебания она согласилась взять от него подарок — ботинки с коньками.
"Большое спасибо", — сказала она смущенно, завернула подарок в газету и
прижала — это хорошо видел Телюков — сверток к сердцу.
Ему приятно было сознавать, что Нина избрала именно его, хотя в полку
многие молодые офицеры засматривались на эту красивую, обаятельную девушку.
Он уже не сомневался в том, что Нина рано или поздно станет его женой. И в
то же время его радость омрачалась какой-то тайной, окружавшей эту таежную
девушку. Кто она и откуда? Что привело ее в этот военный городок и заставило
стать официанткой? Она упорно об этом не говорила ни слова.
Они встречались теперь не только в столовой и в дежурном домике, но и в
других местах, большей частью в тайге, совершая дальние и короткие, смотря
по обстоятельствам, лыжные прогулки. На лыжах Нина чувствовала себя как рыба
в воде. Случалось, они забирались в такие дебри, куда, казалось, не ступала
нога человека.
Во время этих прогулок Нина умела шутить и смеяться, позволяла обнять
себя, но стоило Телюкову заикнуться о своем чувстве или что-либо спросить о
ее житье-бытье или о семье, как она настораживалась, уходила в себя,
становилась печальной и раздраженной. Боясь окончательно испортить девушке
настроение, он умолкал и переводил разговор на другую тему.
Однажды они возвращались с прогулки поздно ночью. Над вершинами гор
ярко сияла луна, было очень тихо, лес стоял сказочно-красивый. Телюков, грея
Нине руки в своих руках, спросил:
— Ты веришь мне?
— Верю, — ответила Нина не раздумывая.
— Почему же ты не хочешь услышать от меня слово "люблю"? Разве это
плохое слово? И разве парни не говорят его девушкам?
— Ты причиняешь мне этим словом ужасную боль.
— Но почему же, скажи?
Нина задумалась, помрачнела.
— Потому, — сказала она с трудом, — что пройдет очень мало времени и
ты... уйдешь от меня.
Телюков остановился в искреннем недоумении.
— Я? — протянул он непонимающе.
— Да, ты. Ты уйдешь от меня, — повторила Нина упрямо.
— Это более чем странно.
— Бросишь, как только узнаешь обо мне все.
— Ты в этом так уверена...
— Безусловно.
— Но почему? Я... конечно, иногда бываю несдержан, груб... Вот и тогда
ни с того ни с сего брякнул: "Идем ко мне". Вышло как-то оскорбительно для
тебя. Я то все понимаю. Но и ты должна меня понять...
Нина неожиданно разрыдалась.
— Успокойся, перестань, — старался успокоить девушку Телюков.
Справившись с собой, она сказала:
— Ты повремени немного. Я подумаю. При следующей встрече обо всем
расскажу.
— А ты успокойся и говори сейчас. Ну зачем так мучить себя и меня?
— Нет, нет, я потом...
Это "потом" должно было произойти сегодня. Вот почему с таким душевным
трепетом и непостижимым внутренним волнением ждал Телюков встречи с иной.
Все более людей становилось на катке. Один вальс сменялся другим.
Кружились пары — кто на коньках, а кто просто так. Посыпался снег, и вокруг
стало как в сказке. Освещенные огнями деревья казались пышными и нарядными.
В стороне, неуклюже переставляя ноги, прошла на коньках Лиза Жбанова.
Во избежание нежелательной встречи Телюков спрятался в тени густой пихты.
Оркестр замолчал. Из громкоговорителей, развешанных на деревьях,
донесся голос лейтенанта Байрачного:
— Начинается аттракцион. Желающие могут выиграть духи, одеколон,
губную помаду, лак для ногтей, крем и прочее, прикрывающее природные
дефекты, если они, конечно, имеются.
На льду установили из двух кольев ворота, натянули между ними шнурок, а
к шнурку привесили на нитках кульки с призами. Напротив "ворот" выстроились
желающие участвовать в аттракционе. Предлагалось на определенном расстоянии
въехать в ворота с завязанными глазами и сразу же срезать ножницами кулек.
— Ну, кто первый?
Вызвалась Лиза Жбанова. После нескольких поворотов на месте она
потеряла ориентировку и заскользила в противоположную от ворот сторону.
— Не туда! — послышались голоса.
— Заворачивай вправо.
— Давай на сто восемьдесят!
Лиза, окончательно запутавшись, сорвала с глаз повязку под дружный
хохот присутствующих.
— Номер не прошел. Кто следующий? — объявил Байрачный.
В этот момент к Телюкову подлетел Вовка Дроздов.
— Папа дежурит на аэродроме, — сказал он, подозрительно озираясь. --
Вы, дяденька, спрячьте меня.
— От кого?
— Мама...
За мальчиком бежала Вера Иосифовна.
— Ну погоди, сорванец, вот я тебе задам...
О Вовкиных проказах по городку ходили легенды. Не было дня, чтобы он
чего-нибудь не выкинул. Уже два раза чуть ли не всем полком искали его в
тайге — ушел ловить белку.
— Ну, говори. Что ты напроказничал? — спросил Телюков как можно
строже и взял мальчика на руки.
— Ничего. Прогоните маму.
— И тебе не совестно так говорить? — спросила подоспевшая Вера
Иосифовна.
— А чего ты не пускаешь меня в Венецию?
— Спать пора, а не по каткам разгуливать. Марш!
— Да пускай мальчик погуляет, — попробовал заступиться Телюков.
— Поздно уже. Домой пора. — Вера Иосифовна схватила Вову за руку и
потащила домой.
Игра продолжалась. А Нины все не было. Телюков собрался было идти на
розыски, как вдруг — это было уже в одиннадцатом часу вечера — за
деревьями мелькнул ее красный костюм. Она прошлась на коньках, стройная и
гибкая. На какое-то мгновение затерялась в толпе, потом снова показалась уже
в другом конце катка. Телюков подкатил к ней, поймал за руку.
— Добрый вечер, Нина.
Она повернулась к нему, ласково улыбаясь.
— Где ты так задержалась?
— А как ты думаешь?
Он почувствовал сквозь перчатку тепло ее руки, и это тепло волнами
растекалось по всему телу.
— Ну а как там на аэродроме? — спросил Телюков, не находя других
слов.
— Как всегда. Сидят в землянке. Дроздов и Махарадзе играют в шахматы,
а командир полка письмо все читает да перечитывает... Жена прислала.
Говорят, очень красивая у него жена, молодая, студентка...
Упоминание о Лиле неприятно отозвалось в сердце Телюкова.
— Говорят, что на вербе груши растут, — произнес он, стараясь скрыть
невольное раздражение.
— Нет, нет, она действительно хороша. — Нина, словно нарочно,
дразнила его. — Я видела ее фотографию. У подполковника. Сидит, ужинает, а
сам на фото все посматривает. Очень, наверное, любит ее. Боже, а как я
мечтала об институте, — вздохнула она. — Геологом хотела стать. А теперь,
видишь, посуду мою...
— Пойдем, Нина, — прервал ее Телюков.
— Куда?
— Не бойся, не ко мне. Покатаемся.
Они взялись за руки, прошлись по площадке и, не сговариваясь,
остановились под пихтой, где Телюков прятался от Лизы. В ветвях висела синяя
лампочка, и в этом призрачном свете Нина выглядела очень бледной, резко
обозначились черные тени под глазами.
— Плохое настроение, Ниночка?
Нина смахнула снежинку с ресницы.
— Да, неважное... Иногда думаешь... накинуть бы петлю на шею. Легкая
смерть, говорят...
— Нина, опомнись, ну что ты говоришь, Нина...
— Ах, милый, если бы ты знал! — Она внезапно упала ему на грудь и
заплакала.
— Ну вот, Ниночка... Ну что ты, успокойся...
Девушка подняла полные слез глаза и тоскливо посмотрела на Телюкова.
Слезы и этот застывший взгляд Телюков понял по-своему.
— Успокойся, Ниночка... Я никогда ни одним словом не упрекну тебя...
Никогда не коснусь твоего прошлого, слышишь? — Он поцеловал ее,
почувствовав на губах солоноватый привкус слез.
Она печально улыбнулась:
— Ты добрый. Я тебе верю... Но это совсем не то, что ты думаешь...
— А что же, Нина?
Она промолчала.
Над городком ярко вспыхнуло небо. Рассыпаясь разноцветными огоньками, с
шипением взвилась ракета. Это лейтенант Байрачный "делал световой эффект".
— Ой! До чего ж красиво! — с детским восхищением воскликнула Нина. --
Сколько живу в тайге, а такого еще не видела. Чудесные вы люди, летчики!
— Ну, вот видишь, конечно же, чудесные! А ты почему-то боишься сказать
мне... Но сегодня ты должна это сделать. Мне нужно знать о тебе все. Ты
помни одно, твердо помни: разделенное горе — половина горя.
— Ого, ты уже заговорил тоном приказа... Я даже побаиваюсь тебя...
Нет, нет... Ты не оставишь меня? Ну, говори, говори же! — Она снова
всхлипнула и задрожала как в лихорадке.
"Ее гложет какая-то страшная тайна, которая заставляет ее страдать!" --
подумал Телюков, чувствуя себя беспомощным и растерянным. Он что-то говорил,
должно быть, наивное и глупое, в нем как бы смешались мысли и чувства. Но
вот в голове начало проясняться. Он понял одно: перед ним девушка, мимо
которой он уже не может пройти равнодушно. Она прочно вошла в его жизнь, с
ним связаны ее надежды, ее будущее.
— Пойдем, Ниночка, домой, — сказал он просто. — Все равно это
неизбежно.
— Ну что ж, пойдем, — неожиданно согласилась она.
Они пошли к коттеджу напрямик. Медленно поднялись по лестнице на второй
этаж. Вошли в комнату, сняли ботинки с коньками. Телюков протянул Нине свои
домашние туфли, а сам сунул ноги в унты.
— Ну, вот я и у тебя, — как-то болезненно улыбнулась Нина. --
Пришла... Странно все это. Ты ведь, по сути, чужой мне человек. А я --
дурочка... Нет, я сейчас уйду. Я не хочу причинять тебе боль... Прощай. --
Она говорила отрывисто, возбужденно и, как была в туфлях, так и устремилась
к двери.
— Нина! — Телюков обнял ее за плечи, повернул к себе лицом. — Нина,
голубка моя, что с тобой? Я просто боюсь за тебя. Ты еще что-нибудь
выкинешь... Не пущу я тебя никуда!
Она смотрела на него глазами, полными печали. По бледным щекам катились
чистые как роса слезы.
— Пусти, — словно выдохнула она, не сводя с него глаз.
— Не пущу. Не пущу, потому, что... люблю. Люблю тебя, Нина, ты
слышишь?
— А это для меня? — она перевела взгляд на стол, где приготовлена
была бутылка шампанского.
— Да, для тебя.
— Значит, ты знал, что я приду?
— Знал.
— Спрячь. Я не хочу.
— А ты не убежишь?
— Нет.
— Это правда?
— Разве что сам прогонишь.
— Зачем ты так говоришь, Нина?
— Не прогонишь? Никогда?
— Глупая, — он привлек ее к себе. — Ты теперь моя. Навсегда,
слышишь? А бутылку я спрячу. Я не думал, что она огорчит тебя. Мне казалось,
так будет торжественнее. К тому же сегодня праздник. Я хочу, чтобы тебе было
сегодня очень весело.
Телюков хотел убрать шампанское, но Нина остановила его.
— Пусть будет, как ты хотел. Оно хорошее, это шампанское? Я никогда не
пробовала... А ну-ка, налей.
— Ну вот, давно бы так, — обрадовался Телюков, откупорил бутылку,
наполнил бокалы.
— Ну, Нина!..
Дрожащей рукой она взяла бокал, подняла, потом снова поставила. Потом
опять взяла, вздрогнула и, не чокнувшись, начала поспешно и неумело глотать
шампанское.
— Ну, вот и все! — как-то неестественно улыбнулась Нина.
Телюков протянул ей плитку шоколада.
Щеки девушки слегка порозовели.
Утром Телюкова разбудил телефонный звонок. Он вскочил с постели, думая,
что его срочно вызывают на аэродром. Но это звонил телефонист станции --
проверял связь.
Нина не проснулась, только повернулась на другой бок. Густые волосы
рассыпались по голым плечам.
В комнате было прохладно, и Телюков, поправив на Нине одеяло, начал
растапливать печь, бесшумно ступая по холодному полу.
Он то и дело поглядывал на Нину, и какое-то удивительное чувство
захлестывало его. Еще вчера он был один, а сегодня... Нина, Ниночка, вот кто
оказался его суженой. Она будет провожать его на полеты и встречать после
приземления, как делают другие жены летчиков. А если ему, Телюкову,
посчастливится поступить в академию и они переедут в Москву, Нина тоже
пойдет учиться. Лучше всего было бы для нее стать метеорологом. Такая
специальность дала бы им возможность работать вместе.
Но это в будущем, а пока что он первым делом должен обязательно
позаботиться о ее внешнем виде. Старя потертая волчья доха, стоптанные боты,
в которых ежевечерне выезжала на аэродром, — все это надо немедленно
выбросить!
Внезапно ему показалось, что он жестоко обидел ее, поступив по
отношению к ней, как грубое животное, воспользовавшись тем тяжелым
положением, в котором оказалась эта прелестная девушка. И быть может, вовсе
не любовь, а трудные обстоятельства привели Нину в объятия летчика, у
которого, конечно, карманы не пусты. Как же он не подумал об этом вчера,
когда Нина плакала, вела себя так странно и непонятно? Почему он не выпытал
у нее признания и объяснения столь странного ее поведения? А может быть, все
девушки так...
Нина шевельнулась, подняла голову. Телюков подошел к кровати:
—
...Закладка в соц.сетях
