Жанр: Драма
На далеких рубежах
... вас обслуживаем. Да и не один вы у меня, еще два
полка сидят здесь, — полковник похлопал себя по широкому красному затылку.
— Вот так, дорогой товарищ! Но поскольку вы прилетели и мы познакомились, я
постараюсь подбросить вам что-нибудь посолиднее. Есть у меня хлопцы, которые
могут сыграть в воздухе роль не только американца, англичанина или турка, но
и всего НАТО, вместе взятого. — Жук улыбнулся собственному остроумию.
— Простите, товарищ полковник, — возразил Поддубный. — Вы меня
несколько неправильно поняли. Я прилетел к вам не за подачкой, а для того,
чтобы выяснить, в состоянии ли вы удовлетворить наши заявки на воздушные
цели каждого летного дня и летной ночи. Если нет, то так и скажите, тогда я
направлю свои стопы к генералу. Вам известно, что мы получили новейшие
самолеты? Известно. Тем лучше. А значит, нам и противник соответствующий
нужен. Предупреждаю вас: ни одного истребителя я не подниму в воздух, если
вы будете посылать мне своих практикантов и неучей. Какое мне дело до ваших
внутренних дел и лимитов? Мне давайте противника настоящего, солидного!
Полковник кое-что слышал о Поддубном, знал что это за человек, но такой
дерзости с его стороны никак не ожидал. Экий ершистый!
— Вы ставите мне прямо-таки ультиматум, забывая о том, что мы
противники условные, — полковник решил несколько смягчить разговор.
— Слишком уж условные, — не сдавал своих позиций Поддубный. — Вам
что — вы не несете боевое дежурство, а мы днем и ночью сидим на старте.
Пропустим нарушителя границы — с меня взыщут. И поделом.
— Что правда, то правда: мы теперь боевого дежурства не несем.
Ракетчики дежурят за нас. Пожалуй, и вас скоро посадят на прикол.
— Ракеты ракетами, а перехватчики тоже нужны. Вот я и прошу вас дать
мне ясный ответ: будете вы удовлетворять наши заявки или не будете?
Полковник развел руками:
— Вот опять ультиматум. Конечно будем. Как же иначе? — Полковник
немного подумал и решительно поднялся: — Хорошо, — сказал он. — Дадим
все, что вам нужно. Мне по душе ваши упорство и настойчивость. Люблю таких
командиров, ей-богу, люблю! Не случайно, выходит, хвалят вас там, в верхах.
Только и слышишь — Поддубный то, Поддубный это... Сколько вы уже сбили
нарушителей? Три?
— Как будто.
— А полком давно командуете?
— Скоро год.
— И вас уже на заместителя командира дивизии прочат?
Об этом Поддубный ничего не знал.
— Вот видите, какую приятную новость я вам сообщил, а вы еще на меня в
обиде. Быть вам генералом — факт! А я... — полковник нахмурился, потупив
взор. — Застрял в полку. Межконтинентальные баллистические ракеты выбили
нас из колеи. Оно, конечно, ракета не самолет. Это понятно каждому...
Полковник встал из-за стола, зашагал по кабинету. Потом остановился
перед гостем:
— А что там у вас за нелады с полковником Вознесенским?
— И об этом уже ходят слухи? — живо заинтересовался Поддубный.
— Краем уха слыхал, якобы начштаба факты какие-то против вас собирал.
Клевал да не заклевал. Но, кажется, доклевался до того, что поставлен вопрос
о его увольнении в запас. Чудак человек! Да разве ж такого, как вы,
заклюешь? У вас ведь вон какой козырь в руках — три сбитых нарушителя
границы!
— Было бы четыре, если б Вознесенский не подкачал.
— Пропустил?
— В том-то и дело. Завернул летчика из-под самого хвоста
бомбардировщика.
— По каким соображениям?
— Побоялся, чтобы тот не упал в нейтральные воды. После того случая я
напомнил ему, что стол боевого управления на КП поставлен не для дипломата,
а для солдата. Вот он и взбеленился.
— Ясно.
Поддубный натянул на голову шлемофон, собираясь уходить.
— Значит, договорились, товарищ полковник?
— Договорились.
— В таком случае позвольте пожелать вам всего наилучшего.
— Всего хорошего! — полковник пожал гостю руку, но провожать не стал.
Уже у двери Поддубный попросил полковника, чтобы тот позвонил на аэродром и
передал разрешение на вылет.
— Хорошо, передам.
Своей миссией Поддубный остался доволен: здорово растревожил Жука!
За авиационным городком, у шлагбаума, появился старик с двумя узлами,
переброшенными через плечо. На нем были соломенная шляпа, полотняная с
манишкой рубаха и широкие, как у запорожского казака, шаровары, заправленные
в добротные сапоги с голенищами выше колен.
Подобных шляп и вышитых рубах в здешних местах не носят, — значит,
человек приезжий. К такому заключению пришел солдат, охранявший у шлагбаума
вход в городок.
На требование солдата остановиться старик почему-то даже не оглянулся,
как бы не слыша и не видя часового. Кряхтя и охая, приезжий пролез под
шлагбаумом. Но когда солдат предостерегающе щелкнул затвором карабина,
старик сразу же остановился.
— Молодец! Вот это молодчина, сладко было б твоей матери! --
добродушно ухмыляясь в усы, сказал незнакомец. — А я чуть было не подумал:
не ворона ли какая стоит на посту? Теперь вижу, брат, неплохо ты знаешь
солдатскую службу!
— А те какое дело? — возмутился солдат. — Ишь генерал нашелся,
службу проверять! Тут без тебя хватает кому проверять!
— То вы сами себя проверяете, а мы тоже хотим знать, как вы нас
охраняете, — спокойно заметил старик. — И ты, парень, матери твоей
ковинька, не тыкай старому человеку, а то могу тебе и ребра пересчитать вот
этой палкой. Когда я Советскую власть завоевывал, ты еще и света божьего не
зрел... Может, еще и отец твой, и мать в пеленках лежали...
— Да кто ты будешь, дед, говори! — взвинтился солдат. — А ну
давай-ка сюда документики!
Старик сбросил узлы на землю, запустил руку в карман своих допотопных
штанов.
— Не веришь, стало быть на слово? Хорошо, что не веришь. На лбу-то у
человека не написано, что он за птица да каким ветром занесло в военную
часть. И то сказать: многовато этих шпионов развелось! И на самолетах, и так
просто — засылают их американцы. Лезут и лезут через границу. Ну чисто
саранча!.. Еще, трасця их матери, своих спутников с фотоаппаратами пущают в
небеса... Да куда он девался, паспорт этот? Вроде бы сюда клал, — старик
неторопливо выворачивал карманы.
— А может, у вас его и не было? — ядовито спросил солдат, все же
перейдя на "вы".
Старик нагнулся над узелком, развязал его, вынул смятый пиджачок и
начал шарить по карманам.
— Ага, вот он где, окаянный. На, читай. Да только не потешайся над
старым человеком. А то вот пойду да пожалуюсь твоему командиру. И пукалку
эту свою прибери, — указал старик на карабин.
Солдат раскрыл паспорт, взглянул на фотографию, затем на лицо старика,
прочитал вслух: "Байрачный Гордей Захарович".
— Так вы к кому?
— Так к сыну же! Или, может, ты и не слышал про такого? Про лейтенанта
Байрачного, а? Летчиком тут он у вас.
Солдат служил в тыловом подразделении, мало кого знал из полковых
офицеров. Служил честно, как подобает настоящему солдату.
— Окромя этого сын мой еще тут вроде бы за комсомольского комиссара,
— пояснил Гордей Захарович, глубоко уязвленный тем, что солдат не знает его
сына.
— А-а, — солдат наконец добродушно улыбнулся. — Вспомнил. Да вы б
так сразу и сказали: секретарь, мол, комсомольского комитета. Это ж он здесь
вместе со старшиной Бабаяном зимой "Ледяную Венецию" открывал...
— Какую такую еще Венецию?
— Каток. На коньках мы катались. Под музыку.
— А-а...
Солдат подошел к "грибку" и покрутил телефонную трубку. Поговорив с
кем-то, взял под козырек:
— Проходите, пожалуйста, Гордей Захарович! — и помог старику взвалить
на плечи узлы.
— Оставайся здоров, солдатик, — прокряхтел Гордей Захарович. --
Службу знаешь — это хорошо, а вот что тыкаешь старому человеку — это,
матери твоей ковинька, негоже. Ну, пошел я.
— Простите, Гордей Захарович, — бросил ему вдогонку пристыженный
солдат.
Лейтенант Байрачный и ждал и боялся встречи с отцом. Крутой был у
старика нрав, ох, крутой! Не дай бог, не понравится ему невестка — пиши
пропало! Дойдет дело и до чуба и палку в ход может пустить. Бывают же такого
крутого замеса родители!
А что папаша ехал не с добрыми намерениями, доказывалось хотя бы
отсутствием телеграммы.
Прежде чем отправиться его встречать, Григорий забежал к замполиту.
— Товарищ майор... Как снег на голову... отец... Зайдите, сделайте
одолжение, хотя бы на полчасика. Перед вами он сдержит себя.
Замполит в это время проводил семинар руководителей групп политзанятий.
— Хорошо, зайду. Да вы не сдавайтесь!
— Понимаю, товарищ майор, но вы обязательно... очень прошу.
Гордей Захарович, обвешенный узлами, шел мимо коттеджей, отбиваясь от
своры собак, предводительствуемых Рыцарем.
Старик останавливался, рассматривая постройки и брел дальше в поисках
ДОСа.
— Здравствуйте, отец! — крикнул подбежавший к нему Байрачный.
— Здорово, сын!
Они обнялись, поцеловались.
— Что ж это вы телеграмму не дали? Я б машину прислал за вами на
станцию... Давайте ваши узлы, ого, какие тяжелые! Попутной небось ехали?
— Не стрекочи как сорока, — сердито оборвал сына Гордей Захарович. --
Неужто приличествует офицеру узлами этими погоны мять? Я уж сам понесу. А
насчет телеграммы не беспокойся: велишь — я и возле дома обожду, покаместь
твоя краля губы накрасит да брови горелой спичкой насурмит...
— Что вы говорите, отец!
— А что слышите, то и говорю, ваше благородие. Трех сынов женил — все
родительского благословения испросили. А тебе, выходит, чихать на батьку. Ну
как же! Офицер! А это видал? — погрозил он палкой. — Пожалуй, и отцом меня
не признаешь? Погоди, дай только погляжу на твою туркеню...
— Не туркеня, а туркменка, отец. Сколько раз в письмах я вам
растолковывал, а вы все свое. И прошу вас не оскорблять мою жену!
— А то что? — Гордей Захарович остановился и сердито задвигал
выгорелыми на солнце бровями.
— Ничего. Ведь не вам, а мне с нею жить. Мне по сердцу она. Впрочем, я
уверен, что и вам она понравится.
— Ну, ну, ишь, надулся, как кулик на ветру, раз так — показывай.
Биби прибирала на балконе, когда муж и тесть вошли в дом. Гордей
Захарович поставил у порога узлы, оглянулся вокруг. Чисто кругом, матери его
ковинька! Дорожка на диване, скатерть — все прямо сверкает! Накрахмалено,
выутюжено! Стекла в окнах так и сияют, а пол — как зеркало отсвечивает. Из
всего этого старик вывел первое заключение: невестка не какая-нибудь там
интеллигентная белоручка, а работящая, хозяйственная труженица.
А вот и она собственной персоной. Влетела в комнату на Гришин зов, как
птичка, — легкая, хорошенькая, чистенькая. И не крашена, и не общипана, как
городские нынешние модницы. Проста и привлекательна. Лицо смуглое, сама
чернявая, глаза чуть раскосые, но не так, чтоб уж очень...
— Это наш отец, Биди, — сказал Байрачный.
— Ой! — Она вся встрепенулась. Покраснела, смутилась и вконец
растерялась.
— Здравствуйте, батечка... — и опустила глаза под строгим взглядом
тестя.
А тот все приглядывался да присматривался к невестке.
Грише казалось, вот-вот бедняжка Биби не выдержит этих смотрин,
зальется слезами. Она ведь знала, как отец относился к их браку.
Но вот Григорий уловил на губах отца легкую улыбку и облегченно
вздохнул — понравилась!
— Здравствуй, дочка, — сказал наконец Гордей Захарович. --
Здравствуй, девонька моя. Красивенькая ты и хозяйственная, как погляжу.
Вот-то обрадуется старуха, когда я ворочусь домой и расскажу, какая у нас
невестка. А то только и слышишь: "Что это там за туркеня у нашего Гришуни?"
Поглядит на карточку и опять за свое...
— Не туркеня, а туркменка, — снова поправил отца Байрачный, готовый
пуститься в пляс на радостях. — И вообще, при чем тут национальность?
— Винюсь тебе, дочка, что так назвал. Стар больно. Все путаю. Гриць у
меня младший, а вот женился... А мать совсем сдает. То, бывало, с весны, как
пригреет солнышко, так ее с огорода не докличешься, все копается. А этим
летом что-то прихварывать стала. Силушки нет, яблока и того сорвать не
может. Собрались бы к нам проведать старуху, а то помрет, невестку так и не
увидит. А, Грицько? А ты что скажешь, дочка?
— Мне давно хочется поехать на Полтавщину. Гриша говорит, что там
чудесно — Ворскла течет, луга цветут. Только не пускают его. Все некогда.
Днем и ночью полеты, полеты..
— Попрошу отпуск у командира, батя. Может, вместе и поедем. Я уже
думал об этом, да боялся, а вдруг жена моя вам не понравится? Этого я очень
боялся. Потому и думал долго.
— Гм, — ухмыльнулся старик. — Глупый ты, Грицько! Думаешь, как я уже
стар, так ничего и на разумею?
Биби смутилась. Помогла отцу снять сапоги и подала домашние шлепанцы.
Потом, достав чистое полотенце, повела тестя на кухню умываться. Умывшись,
Гордей Захарович причесался перед зеркалом, разгладил усы и наклонился над
узлами. Вытащил окорок домашнего копчения, колбасу, залитую смальцем, и
четыре бутылки, заткнутые кукурузными початками и залепленные воском.
— Самогонка?
— Свой первачок.
— Запрещается ведь гнать.
— А я так, чтоб никто не знал. За хатой в вишняке, и ни синь пороху.
— Давайте спрячем, а то обещал зайти к нам замполит.
— А он что, участковый у вас? Акт составит?
— Совестно, батя! Отец офицера, секретаря комсомольского комитета — и
вдруг самогонщик.
— А это не вашего ума дело. Из своего сахара гнал, два мешка заработал
в колхозе.
— Ну вот: сахар переводите!
— Говорю, не твоего ума дело! — сердито повторил Гордей Захарович. --
И не ворованный сахар. Ступай и кличь в гости своего командира. Аль, может,
он у вас такой, что нос задирает?
— Нет, он не такой. Но водки, а тем более самогонки не пьет.
— Болтай!
— Правду говорю.
— Печенка больная?
— Нет. Просто не пьет. У нас так: либо летай, либо пей. Одно с другим
не сочетается.
— И ты не пьешь?
— Нет.
— Это хорошо, сынок, что не пьете, — переменил тон старик. — Пьяный
силе своей не хозяин. Правильно поступаешь. Запомни: пьяного речи --
трезвого мысли. Выпьешь на копейку, а наболтаешь на рубль... А при твоей
работе... молчок! Это я понимаю. Да, горилка до добра не доведет. Помнишь
дядю своего Марка? Ну, того, что служил на заводе на винокуренном? Так вот,
было дело — дорвался до бочки, как вол до воды, — и уже не поднялся. Так и
сгорел, горемычный. Люди бают, видели, как дымок сизый вылетал со рта.
— А для чего ж вы гнали, да еще сюда привезли?
— Как это для чего? — искренне удивился Горедй Захарович. — Свадьбу
справим, как водится среди добрых людей. Покличешь еще Скибу Петра. Письмо
ему передал старый Скиба. Вместе думали ехать, да он комбайнером в
колхозе... Не ослобонил председатель.
Опорожнив узлы, Гордей захарович кликнул невестку, велел ее все убрать
на кухню, а сам сел на стул и посадил рядом сына.
— Ну, сказывай, сынок, что оно тут и как. На реактивном летаешь?
— Теперь все самолеты-истребители реактивные.
— И у американцев тоже?
— Тоже.
Гордей Захарович ближе пододвинулся со своим стулом к сыну, спросил
шепотом:
— А скажи, Грицько, начистоту: у кого лучше самолеты — у нас или у
американцев? Про ракеты — известно, наши лучше; наши взлетают, а ихние в
море падают. А вот как с самолетами, а?
— У американцев тоже авиация сильная, но таких самолетов, как наши, у
них еще нет.
— Ага, стало быть, и по самолетам мы их обскакали?
— Обязательно.
— Это хорошо, матери его ковинька! — бравым жестом подкрутил усы
Гордей Захарович и снова понизил голос: — А вот, это недавно, перед тем,
как весне быть, газеты писали — я, правда, сам не читал, — что наши
обстреляли самолет американов, — тот залетел на нашу территорию. Скажи, это
как же прикажешь понимать? Мы с кумом думали-гадали, да и решение вынесли
такое: коль американ тот домой не воротился, стало быть, наши его и
порешили.
— Правильно. Было такое дело. Замполит одного сбил, а двух — командир
звена капитан Телюков.
— И они таки вправду заблудили, американы, или, может, случилось так,
как с нашим соседом когда-то: пустил он своих овец на наш выгон, а когда мы
загнали их к себе в кошару, сосед взмолился: "Так и так, бедные овечки
заблудились, верните!"
Байрачный рассмеялся:
— Конечно же дело не вэтом. Враки это все. Ведь мы же ни разу не
заблудились.
— Я тоже думаю — враки. Ну, а ты, Грицько, никого еще не сбил?
— Пока нет.
Биби тем временем хлопотала на кухне — готовила обед. Пошептавшись с
женой, Грицько пошел к Телюкову, попросил у него "Волгу" и съездил в
Каменку. Вернувшись с покупками, он застал отца в обществе замполита и
односельчанина Петра Скибы. Все втроем сидели за накрытым столом.
Замполит, впрочем, вскоре поднялся. Прислушавшись к гулу самолета, он
заметил:
— Кажется, командир летит от полковника Жука. Надо пойти встретить. --
Простился и ушел.
Следующей ночью полковник Жук пустил трех бомбардировщиков: двух --
почти на практическом потолке, а одного — на бреющем. Экипажи сыпали в
воздухе противолокационную фольгу.
Это было то, чего так настойчиво добивался подполковник Поддубный.
Ну что ж, видно не зря побывал он у полковника Жука.
Глава тринадцатая
Над горным кряжем серебром рассыпался Млечный Путь. Небо усеяли звезды
— крупные, небольшие и совсем маленькие, едва заметные. Приглушенно
доносится шум морского прибоя. Капитан Телюков лежит навзничь возле своего
самолета и не просто любуется бархатным ночным небом, а старательно изучает
и запоминает конфигурацию и взаиморасположение созвездий. Многие из них,
особенно те, которые ближе к Полярной звезде, он свободно мог бы показать на
немой карте звездного неба, а то и начертить на листе бумаги, как чертят
летчики район полетов.
Телюков лежит на земле, зашнурованный в компенсационный костюм, а мысли
его далеко — в беспредельных просторах Вселенной. Его настолько захватила
перспектива полета в космос, что он даже отказался от мысли поступить в
академию — не поехал сдавать экзамены, хотя не сомневался, что сдаст их
успешно. Академия от него никуда не уйдет, можно поступить и в следующем
году. А вот слетать в космос — это невероятно заманчиво.
Как летчик, он понимал, что если ученым и конструкторам удалось уже
разрешить проблему возвращения корабля на Землю, то на очереди полет
человека. И с тем большим нетерпением ждал он вызова в школу космонавтов.
Ждал каждый день, докучая своими вопросами начальнику штаба подполковнику
Асинову, и возмущался, когда тот отвечал:
— Там и без вас есть кому летать.
"Там" — это в Москве, и Телюков завидовал летчикам, которые служили
неподалеку от Москвы.
Шел второй час ночи. Из-за моря выплыл ущербный месяц. Большая
Медведица, незаметно оборачиваясь вокруг Полярной звезды, уперлась лапой в
горную гряду. Увидя возле соседнего самолета неподвижно застывшую фигуру
лейтенанта Скибы, Телюков подозвал его к себе:
— Ну, как дежурится, лейтенант? Вздремнули?
— Да нет. Никак не приучу себя к отдыху во время ночного дежурства.
Сплю больно крепко, боюсь проспать сигнал боевой тревоги.
— Это без привычки.
— А вы тоже не спали?
— Комары не дают. И водится же этакая нечисть на нашей планете!
— О, нечисти на нашей планете хоть отбавляй, — многозначительно
заметил Скиба, присаживаясь рядом на брезент. — Я вот частенько думаю: до
чего подлы и бессовестны империалисты. Наш народ строит коммунизм, кладет
кирпич за кирпичом, а проклятые империалисты лезут, мешают. Не разбойники,
а? И в то же самое время кричат, будто мы им угрожаем. Иной раз такая досада
возьмет... Так бы и задушил этих крикунов собственными руками...
— Вы, лейтенант, как я погляжу, становитесь истым воином, — заметил
Телюков. — И вот что я вам скажу. Это еще не воин, который умеет обращаться
со своим оружием. А вот если жжет у него сердце, если он исходит гневом к
тем, кто угрожает мирной жизни его народа, — это подлинный солдат. У такого
и рука не дрогнет в бою, потому что он всем существом своим осознал, что
борется за святое дело. Вот я скажу о себе. Сбил я двух нарушителей границы.
Один из них явно — американец. А другой — черт его знает чей он и откуда
залетел. Так вот, когда я шел в атаку, то почти ничего не чувствовал, кроме
жгучей ненависти. Понимаете? Пламени в сердце... И больше ничего. "Ну, чего
ты, вражья сила, — думаю, — лезешь к нам, непрошеный, незваный? Сгоришь
ведь или утонешь! Съедят тебя крабы и раки или акула подхватит — ну и черт
с тобой! Не лезь!" Так-то, брат! Все идет от сердца. Конечно, вы еще в бою
не были и не ощущали этого. Но будете ощущать то же самое, обязательно
будете!
Меня, — продолжал Телюков, как бы размышляя вслух, — полковник
Вознесенский стращал трибуналом за то, что я не сообщил своевременно об
отрыве подвесных баков, и за то, что самовольно погнался за спутником. Слов
нет — поступил я плохо. Никуда не годится так поступать. Понимаю. Особенно
в истории с баками. А вот то, что я погнался за спутником, приняв его за
самолет, — тут уж я на согласен! Пусть я ошибся. Но ведь у меня было
непреодолимое желание сбить врага, во что бы то ни стало сбить! Разве это
плохо? Полковник Вознесенский не понял этого. А наш командир вник и
разобрался. Потому что сам летчик, сам подлинный воин. Вот и встал за меня
горой.
Телюков помолчал, раздумывая над сказанным, затем добавил:
— Не поймите меня превратно, лейтенант: я не восхваляю себя. Не в этом
дело. Я хотел только подчеркнуть, как хорошо, когда у летчика появляется вот
это боевое настроение, что ли. Это уже не просто летчик, это воин. Уметь
летать, даже хорошо летать — это еще не все. Нужно, чтобы душа кипела,
клокотала от гнева и вообще — помните: трудностей бояться — жизнь
прозевать!
Скиба слушал молча, вникая в каждое слово. Он не был еще в бою, и для
него чрезвычайно важно было знать, что чувствует летчик во время атаки.
Возможно, скоро, возможно, даже сию минуту прозвучит команда, и он тоже
ринется в бой.
Телюков поднялся, потянулся. Обошел вокруг самолета, осветил фонариком
колеса, чтобы проверить, не спускают ли скаты, и снова подошел к Скибе.
— А не было страха от мысли, что и враг может сбить вас? — спросил
Скиба.
Телюков ответил не сразу.
— Как вам сказать? Когда самолетная радиолокационная станция перешла
на режим прицеливания, я уже думал только об одном: как бы не промахнуться.
А вот после стрельбы старался не зависать в хвосте бомбардировщика. Вышел
энергичным разворотом. И конечно же, если вы, приблизившись к вражескому
самолету, будете висеть, то противник срежет вас... Впрочем, теперь нам
легче: выпустил ракету и пускай идет...
Поучая так молодого летчика, Телюков и не подозревал, что его слушает
замполит Горбунов, который, направляясь от СКП в дежурный домик, задержался
возле АПА-7 (аэродромный пусковой агрегат).
— Доброе дело делаете, капитан, беседуя с молодыми, — сказал
замполит, приблизившись к летчикам. Он взял Телюкова под руку и повел за
собой. — Очень хорошее дело, партийное. И я вот подумал, а не пора ли вам в
партию?
Для Телюкова это оказалось полной неожиданностью.
— В партию? — переспросил он взволнованно.
— Да, в партию.
— Признаться, это была моя сокровенная мечта, но... ведь в партию!
— Ну, да.
Телюков помолчал некоторое время.
— А рекомендацию кто мне даст?
— Я, например.
— Вы? Шутите, товарищ майор...
— Нет, Телюков. Шутки здесь неуместны. Вот услышал я, как вы
наставляете молодого летчика, и так мне радостно стало. Теперь я еще лучше
понял, почему наши молодые летчики так выросли за последнее время. Многим из
них вы помогли, а за вами и другие: кто словом, кто делом. Это уже
по-партийному... Вот я и подумал: народ доверил вам боевой самолет и вы
оправдываете это доверие. Так почему же мне не дать вам рекомендацию?
— А случай с певицей?
— Случай неприятный, что и говорить. Здорово он меня возмутил и
взволновал. Поэтому вас и на комитет вытащил. Но ведь мы вас не сразу в
партию.. в кандидатах побудете... И я уверен, вы станете прекрасным
коммунистом. Верно ведь? Неправильно представлять нашу партию, ну, как вам
сказать? Как хозяйку какую-то, что ли, которая ходит по огороду и срывает
для себя все, что уже окончательно созрело. Важно видеть в перспективе. А из
вас выйдет верный сын партии, стойкий и честный коммунист. Вот и будем
выращивать. Между прочим, я беседовал о вас с командиром. Он тоже согласен
дать рекомендацию. Даст, конечно, и комсомольская организация.
— А если меня примут в школу космонавтов?
— Тем лучше. Подымитесь в космос коммунистом. Итак, подумайте.
— Что ж тут думать? — взволнованно ответил Телюков. — Завтра же
напишу заявление.
— Вот и хорошо.
Замполит спустился в подземелье дежурного домика, а Телюков вернулся к
самолету. Ему вдруг неудержимо захотелось сейчас же, сию минуту, при свете
электрического фонарика написать заявление. Непременно сейчас, ведь он
ночной летчик-перехватчик, и не к лицу ему писать жизненно важный документ
где-нибудь в канцелярии...
Не оказалось при себе авторучки, не берет ее летчик в полет:
разгерметизируется кабина — чернила выльются. И все же он не отступил от
своего желания, попросил ручку и Максима Гречки и, вырвав из его рабочей
тетради лист, написал заявление при свете карманного фонаря.
С моря потянуло свежим ветерком, предв
...Закладка в соц.сетях
