Жанр: Драма
На далеких рубежах
...ачатый разговор
довести до конца.
— Может быть, вы, Андрей Федорович, имеете что-нибудь против меня?
Давайте, выкладывайте все начистоту, я не обижусь. Прямо давайте,
по-партийному. Я считаю так: командир и замполит — это, простите за
несколько примитивное сравнение, пара волов, которые тянут плуг. А плуг этот
— полк. Дружно тянут — работа спорится; никуда не годится, если один вол
дуется на другого, если подручный тянет вправо, а бороздинный — влево. Мой
дед, бывало, в таких случаях распаровывал несогласную чету волов. За налычаг
— и обоих на ярмарку!
Замполит от души рассмеялся.
— Нет, Иван Васильевич, — возразил он. — Я еще не хочу на ярмарку. И
мне кажется, что оба мы тянем дружно...
— А что? — Поддубный оживился. — Ей-богу, тянем! Подсыпали перцу
нарушителям границы? Подсыпали! И еще подсыплем. Вот только бы скорее
оседлать злополучный остров. Нива наша пашется неплохо. Аварий нет,
гауптвахта пустует... Хорошо, право же, хорошо! И напрасно Вознесенский
намеревается свернуть мне шею. Не выйдет!
— Вы оптимист, Иван Васильевич!
— Это совсем не плохо, если в норме. Ну, ладно. Идемте обедать. Лиля
там, наверное, постаралась. Она сегодня сдает экзамен на звание домашней
хозяйки. Ей приятно будет принять гостя.
— Вы в этом уверены?
— Можете не сомневаться.
— Ну, если так — пошли, — сказал Горбунов, поднимаясь с места.
Бедняжка Лиля только руками всплеснула, когда увидела, что муж ведет
гостя. Ее в этот день преследовали неудачи: борщ был пересолен; котлеты
подгорели; дрова попались сырые — до сих пор дым не выветрился из комнаты.
Она еле уловимым знаком вызвала мужа на кухню:
— Ваня, пойди в столовую и принеси обед.
— Но почему?..
— Пойми. Не получилось у меня... Борщ пересолила...
— Тс... — Поддубный приложил палец к губам.
— А что же делать?
— Давай что есть.
— Так ведь стыдно!
— Глупости! — Поддубный вошел в комнату: — Андрей Федорович, моя
жена пересолила борщ, она в отчаянии. Но мы все-таки съедим его, а?
— Конечно, я даже люблю пересоленное.
— Слышала, Лиля? Андрей Федорович любит все пересоленное.
— Да станете ли вы есть? — покраснев, спросила Лиля с сомнением.
— Станем! — в один голос ответили мужчины, перемигнувшись.
Лиля наполнила тарелки и встала у стола.
Некоторое время мужчины ели молча. Затем начали наперебой восхвалять
хозяйку. Это уже совсем вывело Лилю из себя.
— Ах вы, черти! Да ведь вы водой обопьетесь! А ну, давайте-ка сюда
тарелки!
Она забрала у мужчин тарелки с борщом, отнесла на кухню, и, наскоро
одевшись, побежала за обедом в столовую.
Глава седьмая
Тем же вертолетом, которым Телюков отправил Нину в госпиталь, только на
неделю позже, майор Гришин вылетел на остров Туманный. Там, как сообщили из
штаба дивизии, инженеры установили и уже испытали радиолокатор и
радиостанцию, а хозяйственники оборудовали жилье.
Гришин пока числился штурманом полка, но сознавал, что его летная
карьера оборвалась окончательно. От этого сознания на душе было печально.
Пройдет какое-то время, бывшего штурмана вычеркнут из списков полка и
занесут в списки радиотехнического подразделения. И неизвестно еще, какой
назначат оклад и как долго просидит майор на этом острове, оторванный от
семьи, от всего мира.
Неохотно летел он на новое место службы, но деваться было некуда..
Утешался надеждой, что на острове он покажет себя, завоюет славу, а с
нею, как на крыльях, перелетит на КП дивизии, а то и выше.
Собираясь к новому месту службы, он захватил с собой ружье и запасы
патронов, чтобы коротать на охоте часы досуга. Новый пункт наведения получил
позывной "Робинзон", и Гришину представлялось, что это такой же живописный
остров, как тот, на котором много лет прожил знаменитый герой романа Даниэля
Дефо...
День стоял пасмурный, серый. За линией прибрежных торосов открывалась
снежная равнина, которой, казалось, не было ни конца ни края. Навстречу
из-за горизонта клубились тяжелые свинцовые тучи, волоча за собой серые
свинцовые гривы снегопада. И чем дальше от материка отходил вертолет, тем
больше суживался горизонт, сгущалась мгла.
В пассажирской кабине вместе с Гришиным находился солдат-радист,
паренек лет двадцати, живой и непоседливый. Он то и дело припадал к
окошечкам, разглядывая однообразную ледяную поверхность моря. Его, видимо,
захватила романтика полета на далекий безлюдный остров, затерянный в
безбрежности моря.
— А посмотрите-ка, товарищ майор, что под нами! — вдруг воскликнул
радист.
Гришин равнодушно поглядел вниз. Вертолет пересекал границу замерзания.
Колыхались разорванные волнами обломки льдин, толкались, терлись, наползая
одна на другую. Вода выглядела на диво черной, растекалась рукавами, образуя
озерца причудливых очертаний. Вся эта картина напоминала большую реку во
время весеннего ледохода.
И вот среди этого беспорядочного нагромождения льдов, среди всего, что
шевелилось, качалось, покрывалось мелким снегом и утопало во мгле, вертолет
вдруг остановился и начал постепенно приседать, словно прощупывая колесами
прочность почвы. За окнами промелькнули темно-зеленые квадратики
автофургонов и казавшихся хаотическими сплетения антенн.
— Ур-р-а! Земля-я! — с буйным восторгом воскликнул солдат. Не иначе
как этому юноше в военной форме мерещилось его перевоплощение в сына
капитана Гранта или в какого-нибудь героя приключенческого романа...
Но вскоре, выйдя не землю, оба пассажира — и офицер и солдат --
испытали досадное разочарование. Остров, вдоль и поперек исклеванный
бомбами, можно было проскакать на одной ноге. И нигде и намека на лес. Голо,
как на пустой тарелке.
"Богом проклятая земля", — заключил Гришин, глубже пряча в вещевой
мешок свое ружье, чтобы людей не смешить.
Высадив пассажиров, экипаж вертолета снялся и, не теряя ни минуты, ушел
назад, так как близился вечер, а погода с каждой минутой ухудшалась.
Прибывших обступили с десяток солдат в белых полушубках и серых
валенках. Это были операторы, планшетисты, радисты, дизелисты. Гарнизон
острова возглавлял начальник радиолокационной станции, краснощекий, пышущий
здоровьем старший техник-лейтенант Левада. Отдав майору рапорт, он застыл в
стойке "смирно", как бы подчеркивая этим, что и здесь люди знают и уважают
военные порядки.
— Вольно, вольно, — равнодушно махнул рукой Гришин, назвав себя по
фамилии.
— Слыхали — командиром к нам? — сказал техник. — Прошу в казарму.
— А где ж она? — не понял майор.
— Вон там, — техник махнул рукой на баржу, покачивающуюся под
обрывистым высоким берегом.
— Как, на барже?
— Ага. Там. Пока, товарищ майор, комфорта, конечно, маловато, прямо
сказать, никакого. С непривычки, пожалуй, и не заснешь. Качает, будто в
люльке. Волна бьет о борт, баржа хлюпает, скрипит. Но это на первых порах. А
дальше — приобвыкните. А лето настанет — выроем землянку. Тогда нас отсюда
и атомной бомбой не выкуришь.
— Вы, однако, весельчак, техник.
Левада сконфузился.
Солдаты молча поглядывали на майора. Их, вероятно, немало удивляло то,
что он был в летном — в унтах и шлемофоне.
— Ну что ж, ведите меня в вашу казарму, — распорядился Гришин,
обращаясь к технику и беря в руки свои вещи.
Баржа — неуклюжее старое корыто, обитое железом и со всех сторон
покрытое ледяной коркой, — стояло, наглухо пришвартованная стальными
тросами к скалистому берегу.
На палубу вел деревянный трап с поручнями. Пробегая по нему, солдаты
спускались крутыми ступеньками в люк, словно ныряя в прорубь.
Спустился в люк Гришин. Узкий темный коридорчик вывел его в помещение,
освещенное двумя маленькими лампочками, питающимися от аккумуляторов.
Посредине стоял длинный стол с разбросанными на нем костяшками домино и
газетами. В железной печурке догорал уголь. Пахло дымом, водорослями и еще
чем-то весьма неприятным. Вместо кроватей — деревянные нары, покрытые
тощими матрацами.
— Это и есть казарма, — сказал техник. — В кормовой части баржи --
за перегородкой — склад топлива и продуктов. Комфорта, конечно, маловато,
— повторил он, — но жить можно.
— Гм... — невыразительно гмыкнул Гришин, недобрым словом помянувши
Поддубного. — А у вас семья есть?
— Как вам сказать, товарищ майор, — замялся техник. — Я почитай, что
соломенный вдовец: несознательная попалась жена. Не пожелала кочевать со
мной, уехала к родителям. Может, она и права, не знаю... Поскольку я
локаторщик, так и кочую по безлюдным местам. До сих пор служил в так
называемом заоблачном гарнизоне — в горах стояла наша радиотехническая
рота. Глухо, дико, вот она, жена-то, и взбунтовалась. К цивилизации, так
сказать, потянуло. Да я, собственно говоря, и не сожалею. Туда ей дорога,
коль уж такая несознательная она. Хоть бы развод скорее получить...
— Дети есть?
— В том-то и штука, что нет. Будь у нас дети — сидела бы как
миленькая, не рыпалась. Боюсь, чтобы не нагуляла дома да не записала на
меня...
— Так, так, — невесело усмехнулся Гришин. — Такое бывает, молодой
человек, да вы не вешайте нос!
— А чего б я его вешал? — приосанился техник. — Найду себе и такую,
что сюда приедет. Мне уже пишет одна из родных мест... Давнишняя знакомая...
Да я решил так: пока не закончится эта проклятая "холодная война", пока мы
не завоюем мира, ну ее к лешему, всякую женитьбу!
— Что ж, по-вашему, выходит и ЗАГСы следует закрыть?
— По мне — хоть и так, — ответил техник.
— Ну нет, ошибаетесь, молодой человек! Жизнь, она идет своим чередом.
Вот мы строим и защищаем коммунизм. Делаем это не только для себя, а и для
будущих поколений.
— Все это я понимаю, товарищ майор, но достаточно того, что я уже
однажды обжегся. Повременить не грех. Не качаться же мне с семьей в той
старой галоше? А качаться нужно. И вероятно, чья-то смекалистая голова
угнала нас на этот остров — вон куда достигает наш локатор!
— Да, голова смекалистая! — задумчиво согласился Гришин, снова
вспомнив Поддубного.
Два солдата выволокли из чулана мешок и принялись чистить картофель, а
третий принес кастрюлю со снегом и поставил на горячую плиту. Приближалось
время ужина.
Офицеры поднялись на палубу, сошли по трапу на берег и остановились над
каменным обрывом. Серое, неприветливое небо хлестало в лицо колючей крупой.
Ветры гнали к острову каскады тяжелых волн, и при каждом ударе волны о берег
содрогалась земля.
— Ночью здесь и ходить опасно, — заметил Гришин. — Поскользнешься, и
поминай как звали! Так что здесь надо быть осторожным.
— Правильно, — подтвердил техник. — Но я строго предупредил солдат.
— Этого мало. Нужно от баржи ко всем объектам натянуть веревки.
Видали, как это делают на севере, где гуляют снежные бураны?
— Видал. В кино.
— Ну, вот. Объявят тревогу — хватайся рукой за веревку и беги.
— Веревки у нас нет, а кабель имеется. Завтра протянем.
— Обязательно. А сейчас запускай двигатель. Я испытаю локатор,
ознакомлюсь с "местниками" и проверю связь по радио.
— Есть, запустить двигатель! — козырнул техник и побежал выполнять
приказание.
А Гришин все стоял и стоял, хмуро глядя в мутную морскую даль. Словно в
ссылке, чувствовал он себя. "И все же, — думал он, — лучше с земли
созерцать это море, чем с воздуха..."
Из гнетущего оцепенения его вывел характерный шум антенны
радиолокатора, стоявшей на бугорке неподалеку от берега.
Антенна крутилась, оглядывая простор, и сразу у Гришина стало как-то
легче и спокойнее на душе. И не таким уже забытым людьми и богом показался
ему этот крошечный островок.
Прежде чем сесть к экрану, Гришин вошел в будку радиостанции. Радисты
проверяли связь.
— "Водолаз", я "Робинзон", как слышите меня? Прием.
И чуть повременив:
— "Краб", я "Робинзон", как слышите меня?
Наконец радист связался с "Тайфуном". Гришин потянулся было к
микрофону. Ведь "Тайфун" — это аэродром Холодный Перевал. Но передумал. Его
остановила неожиданно уколовшая неприязнь к Поддубному. Ведь это из-за него
очутился Гришин на этом жалком островке.
И не Поддубному, а комдиву доложил Гришин о своем прибытии на точку
"Робинзон".
Даже в эфире не пожелал он встретиться с Поддубным. Но встреча все
равно не состоялась бы. В это самое время подполковник Поддубный сидел за
рулем "Победы" — отвозил Лилю на станцию. Машина то ныряла с разгону в
глубокие долины, то, будто на крыльях, взлетала на крутые перевалы. От
быстрой езды и резких поворотов у Лили слегка кружилась голова. Молодую
женщину тошнило, и она знала, что это значит. Когда ей становилось
невмоготу, она доставала из банки соленые огурцы...
Вскоре ей стало совсем плохо, машину пришлось остановить.
— Боже, чего только не натерпится мать! Начинаются мои муки.
Она стояла бледная и расстроенная. Поддубный платком вытер ей рот,
поцеловал в холодные губы.
— Ну, давай вернемся.
— А институт?
— Потом закончишь.
— О нет, дорогой. Как-нибудь я уже дотяну. Осталось немного. А вернусь
— буду преподавать офицерам английский язык и заодно писать. И полку
польза, и хлеб свой...
— Дался тебе этот хлеб!..
— А как же? Разве это специальность — быть женой офицера? — слабо
улыбнулась Лиля. — Ты вот мечтаешь о должности командира дивизии. Ведь
правда? А с какой стати я должна останавливаться? Недаром говорят, что мужья
эгоисты. Ты тоже эгоист.
— Но я еще мечтаю о сыне, Лиля.
— А о дочери?
— Ну, и о дочери. А командиром дивизии мне стать просто необходимо.
Покомандую некоторое время, а там снова в академию — Генерального штаба.
Ох, как хочется учиться!
— А мне — нет. Надоело уже. Ты смеешься, а я тебе заявляю серьезно:
буду писательницей. Или в крайнем случае — журналисткой. Пойду в газету или
журнал. Хоть переводчицей, а пойду. Конечно, мечты осуществляются не сразу.
Может быть, не один год придется поработать. Что, не нравятся тебе мои
планы? — спросила Лиля, уловив в глазах мужа тень недовольства.
— Мне хочется сына, Лиля, — повторил Поддубный. — Без детей скучно.
Пора уже иметь в семье босячка!
— Будет у нас сын, теперь уже никуда не денешься, — сказала Лиля и
ласково улыбнулась мужу. Посмотрев на часы, сказала озабоченно: — Поедем
скорее, а то опоздаем!
— Тебе лучше?
— Мне совсем хорошо, милый!
Они приехали на станцию за полчаса до прихода поезда. Купив билет,
Поддубный повел жену в буфет выпить стакан чаю. Вдруг Лиля остановилась,
слегка тронув мужа за рукав куртки.
— Боже, он здесь! — шепнула она.
— Кто?
— Телюков.
Летчик разрезал на тарелке жареную курицу и, поглощенный своим
занятием, не замечал вошедших. А заметив, сразу же вскочил с места.
— Здравия желаю, товарищ подполковник. Мое почтение, Лиля Семеновна!
— Он слегка наклонил голову и заметно покраснел.
— Здравствуйте, — подошел к нему Поддубный. — Возвращаетесь? А Нина?
Все, надеюсь, благополучно с ней?
В глазах Телюкова заиграли искорки душевной радости.
— Поправляется, выздоравливает. Спасибо вам, товарищ подполковник, за
вертолет. Сколько жить буду... Да вы присаживайтесь к моему столу. И вы,
Лиля Семеновна. Что вам принести из буфета?
Поддубный не успел ответить, как Телюков уже был у стойки, взял бутылку
портвейна.
— Не нужно, Филипп Кондратьевич, — сказал Поддубный. — Нам только
два стакана чаю.
— Есть, два стакана чаю.
А принес и портвейн, и печенье, и конфет, и яблок, и колбасу. На столе
появились рюмки, ножи, вилки...
— Пожалуйста, прошу вас! Это я, так сказать, заглаживаю вину свою
перед Лилией Семеновной. Вы уж простите меня великодушно, товарищ
подполковник. Нелегкая попутала... Сам не знаю, как это понесло меня на эту
злополучную ель! Иду, вдруг слышу — музыка! "Кто же это там играет?" --
была первая мысль. Я ведь не видел, когда Лиля Семеновна приехала. А тут
любопытство одолело. Вот и влез на дерево. Такого дурака свалял, что до сих
пор в жар от стыда бросает, как только вспомню. Я даже толком объяснить не
могу, как это случилось...
— А я, заметив, как закачалась ель, сразу угадала, чьих это рук дело,
— лукаво сказала Лиля. Ей было очень приятно видеть Телюкова веселым и
счастливым.
— Боюсь, что я испортил вам отпуск, Лиля Семеновна, — грустно заметил
Телюков, вновь заливаясь краской. — Но на этом я ставлю точку. Нет больше
беззаботного холостяка, а есть вполне добропорядочный семьянин. Ведь вы,
надеюсь, разрешите, товарищ подполковник, расписаться с Ниной? — И, не
ожидая ответа, продолжал: — А то плохо получается. Привез я Нину в
авиационный госпиталь, а там сразу: "Кем эта гражданка приходится вам?" --
"Женой", — отвечаю. Требуют документы. Сверяют мое удостоверение личности с
предписанием медпункта — фамилии разные. "Нет, — говорят, — везите в
городскую больницу". Я — на дыбы. "Так и так, — говорю, — бездушные вы
формалисты! Человек при смерти, а вам бумажки подавай!" Помогло — приняли.
День миновал — не пускают к больной. Второй на исходе — не пускают. А на
третий — пустили. Воскресенье как раз. Вхожу в палату — Нина улыбнулась
мне. Первый раз улыбнулась... Эх, Лиля Семеновна, как жаль, что не пришлось
вам познакомиться с Ниной! Она — ваша копия, ведь правда, товарищ
подполковник? Вот только не знаю, как дальше будет. Неужели ее станут
судить? Почему-то думается, что до суда дело не дойдет. Ведь она
защищалась...
Разговаривая, он раскупорил бутылку, наполнил две рюмки. Одну протянул
Лиле, другую — командиру. Себе же не налил ни капли.
— Запретили, — сказал с каким-то подчеркнутым чувством гордости.
— Кто?
Телюков предусмотрительно оглянулся вокруг, не подслушивает ли его
кто-нибудь из посторонних.
— Врачи. Видите, дело какое... Нет, только не здесь... Вот поедем,
тогда я вам расскажу, товарищ подполковник. И курить бросил... Но поскольку
мы пьем за здоровье Нины, то капельку, я думаю, можно пропустить. — Он
налил себе граммов пятьдесят. — только ради Нины, — сказал он и с сияющей
улыбкой поднял рюмку.
Лиля отпила немного, а командир и не притронулся к своей стопке. Ведь
ему за руль садиться.
Телюков, обрадованный столь неожиданной и приятной встречей, почти
ничего не ел. Только когда за окнами зафыркал паровоз и прошумел прибывший
поезд, он взялся за курицу, умышленно оставаясь за столом, чтобы не мешать
Поддубному проститься с Лилей. В таких случаях и самые близкие друзья бывают
лишними...
Поезд стоял всего минуту и тронулся дальше, увозя с собой тусклые
огоньки фонарей. Сразу стало тихо, опустел перрон.
Вершины гор сизым крылом окутал вечер.
...Когда Телюков подошел к "Победе", командир сидел уже в кабине,
прогревая мотор. Сразу же и поехали.
— Проводили, значит, — сказал Телюков, лишь бы нарушить молчание.
— Проводил.
— А я, товарищ подполковник, побывал в штабе. Там я узнал, что майор
Горбунов все-таки сбил нарушителя границы. Положительные отзывы слышал в
штабе о нашем полку, особенно о вас. И еще одна новость: я дал согласие
пойти в школу космонавтов. Завтра подам рапорт по команде. Ведь я уже прошел
медицинский осмотр. Врачи признали меня вполне годным, только потребовали,
чтобы я бросил курить. Я и бросил. Да и пить — не приведи бог! Конечно,
будет еще немало медицинских комиссий, учтут служебные характеристики и
всякое такое прочее, но я твердо решил пойти в космонавты. Полечу, куда
пошлют, — то ли на орбиту Земли, то ли на Луну, а может быть, и на Марс.
Дело, кажется, вполне надежное...
— На Марс, говорите? — перебил его Поддубный, для которого набор в
космонавты не был новостью, — Но вам, товарищ капитан, прежде чем уходить в
космос, надо как-то устроить ваши земные дела.
— Какие именно? — насторожился летчик, прикидываясь недогадливым.
— Я имею в виду семейные.
Телюков повел рыжеватыми бровями:
— Вот вернется Нина — распишусь... Ведь вы разрешите...
— Ну что ж... если вы решили окончательно... Смотрите, а то вас по
головке не погладят. И вообще... Ну, вот взять хотя бы этот последний
случай... Какой позор! Где ваше чувство офицерского достоинства? Да как вы
решились заглянуть в окно замужней женщине? Не миновать бы вам суда
офицерской чести, если бы вы к кому-нибудь другому полезли!.. А то еще, чего
доброго, взбредет вам в голову, что командир мстит за личную обиду... Уж не
думаете ли вы, что раз вы отличный летчик, то на все ваши грехи будут
смотреть сквозь пальцы? Нет, дорогой, ошибаетесь! И вот что: расписаться с
Ниной мы вам пока не разрешим. Выяснится дело, признают ее невиновной --
тогда пожалуйста... А пока...
— Если даже Нину посадят в тюрьму, она и в таком случае будет моей
женой, — упрямо возразил Телюков. — Но я уверен, что до суда дело не
дойдет. Я обращусь к Председателю Президиума Верховного Совета...
— Не забегайте вперед. Перед законом у нас все равны. Юристы
разберутся на месте...
— Пусть даже на десять лет осудят Нину — так или иначе, я буду ждать
ее. Я ее не оставлю. Это мое последнее слово!
Поддубный пристально посмотрел на Телюкова. Его решительность пришлась
командиру по душе, и он проникся к летчику чувством теплой
благожелательности, сразу подобрел и смягчился.
— Понимаю вас, Филипп Кондратьевич, и сочувствую вам. Только не порите
горячку. Если Нина окажется действительно достойной этого, мы сделаем все
для того, чтобы облегчить ее судьбу.
— Достойна, товарищ подполковник! Ведь она защищала свою честь, свою
жизнь, разве так трудно понять? И разве это человек, который бросается на
девушку с ножом? Это просто скот. Да, да, скот, пренебрегающий элементарными
законами людей. Такому нет и не может быть места в обществе! И достойна
презрения была бы девушка, если б она уступила ему. А Нина боролась. Вы
только представьте себе, какой это подвиг! Какой благородный подвиг! Одна
против двух мерзавцев! Она храбро защищала себя и вышла победительницей! За
что же ее карать? Нет, нет, в это надо как следует вникнуть, и тогда вы
убедитесь, что я прав.
Телюков говорил с горячностью и азартом адвоката, глубоко убежденного в
правоте того дела, которое он защищает.
— Если вы так выступите на суде, то, пожалуй, все будет хорошо, — не
то серьезно, не то шутя сказал Поддубный, не отрываясь от руля.
— Выступлю. Конечно выступлю!
Некоторое время они ехали молча. Дорога змейкой вползала в горы. Лучи
фар двумя желтоватыми кругами отсвечивали на придорожных сугробах, а на
перевалах горизонтальными лучами уходили вдаль, выхватывали из темноты зубцы
хвойного леса, росшего в долинах. В окно секла редкая снежная крупа.
— Так вы, товарищ подполковник, может быть, против того, чтобы я стал
космонавтом? — осторожно спросил Телюков.
— Нет, не против. Как только утрясем ваши земные дела, можете
заниматься космосом. Ведите свой корабль хоть на Марс, хоть на Венеру. Буду
даже сам вас рекомендовать, так как уверен — гайка у вас подвинчена туго, в
космосе не раскрутится. Но ведь вы, кажется, собирались поступать в
академию?
— И собираюсь. Но уже после того, как слетаю.
— А если не вернетесь? Об этом подумали?
— Собаки ведь возвращаются, чем я хуже? — засмеялся Телюков и
продолжал в веселом, шутливом тоне: — А слетаешь в космос, слава тебе на
веки вечные. Пройдет лет сто, а то и тысяча, спросит учитель ученика: "Кто
был первым в мире космонавтом?" И ученик ответит: "Офицер Советской Армии
Филипп Кондратьевич Телюков". Я то есть. Ну, пускай и не я буду. Но первым
космонавтом обязательно должен быть наш соотечественник. Откровенно говоря,
я был бы очень опечален, если бы в космос первым слетал кто-нибудь из
капиталистического мира, тем паче из Америки. Тут, знаете, у меня свои
соображения. Разрешите высказать?
— Высказывайте, только покороче, — согласился Поддубный, которого
Телюков не раз развлекал на досуге своими веселыми "соображениями".
— Мир на нашей планете разделился на два лагеря — капиталистический и
социалистический.
— Это уже известно.
— Нет, товарищ подполковник, поскольку вы уже дали мне слово, так
теперь выслушайте до конца, — сказал Телюков. — Итак, значит, два лагеря.
А который из них самый новый, самый передовой? Наш, социалистический! Так
разве было бы справедливо посылать, скажем, на Марс представителя старого,
обреченного историей, лагеря? Известно ведь, что на Марсе жизнь возникла
куда раньше, чем на Земле. А вдруг там люди живут уже в коммунизме. И вот
представьте себе, что к ним прилетает какой-то капиталистический тип. Да
марсиане определенно возмутились бы: "Смотрите, какой пережиток прошлого
прибыл к нам с Земли!" И позор тогда всему земному человечеству! Нет уж,
если посылать человека на Марс, то такого, чтобы этот космический гость был
достоин тамошних жителей.
— Это одно соображение, — продолжал Телюков. — Но следует ведь
подумать и о судьбе марсиан. Они, быть может, внешне и не похожи на людей,
но все-таки люди. Для них, как для нас, дорога свобода, независимость...
Они, быть может, еще больше нашего ненавидят войну. Ведь на Марсе немало
крови пролилось. Не случайно ведь эта планета красного цвета. Возможно, что
во время капиталистического строя не такие еще войны обрушивались на
марсиан. И вот представьте себе, что
...Закладка в соц.сетях
