Жанр: Драма
Место
... (термин мой), то есть люди
физически крепкие, высокого роста, простые в своих жизненных отправлениях, не
любящие евреев (даже тех евреев, которые любят Сталина, как, например,
Маргулис), эти люди, как правило, сталинисты (бывают и исключения). Когда
впоследствии я попытался придать моему списку политическую окраску, то
оказалось, что большинство лиц, внесенных экспромтом, под воздействием момента,
были сталинистами (я заключил это аналитически, ибо ни с кем из них, кроме разве
Колесника, на политическую тему не говорил, но думаю, что не ошибся). Несколько
путали карты старики Бройды и Вава... Эти были, конечно, левые и антисталинисты,
но за что именно они были, понять мне было трудно, кажется, за интернационализм,
свободу и демократию...
Первым в списке был Саливоненко, ответственный работник главка, еще недавно
находящийся не только административно (это сохранилось), но и морально высоко
надо мной. Подобная ситуация, когда административная высота сохранена, а
моральная уничтожена, объясняет суть и форму моих действий... Нападение и месть за
обиды (моральная высота уничтожена), причем по возможности в уединенном месте
(административная высота сохранена). Да, в дело с моей стороны вступили уже не
анархические всплески эмоции, а продуманный расчет, пристрастие к которому я,
кстати, если вспомнить, питал и ранее, ведь на основании корыстных расчетов я и
строил свои отношения с людьми, ища среди них лишь полезных мне лиц и
покровителей. Так вот, в новой своей деятельности я был чрезвычайно обязан
прежним навыкам. В переходный период без планового озлобления, в случайных
уличных драках и бесконтрольных вспышках эмоций я терпел бесконечные беды, довел
себя чуть ли не до безумия и выглядел чрезвычайно неприятно со стороны (я это
чувствовал, и это меня, дорожащего мнением окружающих, особенно женщин, очень
угнетало). Итак, я довел себя до безумия в переходный период именно благодаря
забвению, вернее, неумению применить в новых условиях прежние навыки и расчеты...
Короче, в моих действиях против Евсей Евсеевича Саливоненко (уверен, сталинист,
хоть и дружащий с Михайловым), в моих действиях уже присутствовал элемент некой
организации, в которой, однако, пока был лишь один член - именно я.
Прежде всего я организовал слежку за зданием республиканского совета министров.
На это ушла неделя, если придерживаться по-прежнему, для простоты принципов,
календарной организации событий, а в общем ушло больше недели дня на два, на
три... Утром, встав, наскоро позавтракав, я садился на троллейбус, потом
пересаживался на трамвай и так добирался к зданию совета министров. Здание это
было огромно (я его уже в свое время описывал), с множеством подъездов, через
которые входили и выходили многочисленные работники главков и министерств, здесь
расположенных. Выследить Саливоненко, самому оставшись незамеченным, дело
нелегкое. Но проблема состоит не только в том, чтоб выследить, но и в том, чтоб
терпеливо дождаться ситуации, пригодной для действия... Выследил я его на пятый
день работы, он входил обычно через седьмой подъезд, где-то около одиннадцати и
покидал здание через него же в основном между шестью и семью...
Должен сказать, что, несмотря на то, что работал я много (а вернее, благодаря
тому), сон у меня улучшился, и на душе стало спокойней. К тому ж июль выдался на
редкость по-июльски (термин далеко не ироничный; как часто в июле случается
октябрь или даже ноябрь, портящий настроение и угнетающий), итак, по-июльски
теплый, но не знойный, с легкими освежающими дождиками, и я оправился, окреп,
проводя постоянно время в хорошо озелененном районе совета министров, на свежем
воздухе и все-таки при деле. С питанием также улучшилось. Днем я обедал в
расположенной неподалеку от совета министров довольно приличной столовой, куда
ходили даже некоторые низовые работники этого учреждения и работники охраны
(однажды я обедал за одним столиком с сержантом из охраны). Так проходили дни,
но терпение мое не истощалось, даже наоборот, я втянулся в ритм. Поэтому, когда
однажды Саливоненко вышел один и направился в сторону парка (я внимательно
обследовал весь район и нашел, что для меня это наиболее пригодный участок, но,
к сожалению, Саливоненко либо уезжал на автомобиле, либо шел с группой
сослуживцев, а случалось даже и один, но вниз по шумным и людным улицам), итак,
когда Саливоненко вышел один, направившись в сторону парка, я даже испытал
легкое разочарование, свойственное концу всякой интересной работы.
Саливоненко жил неподалеку (я проследил), и к дому его (великолепному
пятиэтажному красавцу) можно было выйти и через парк (я не бездумно отметил
парк, а именно потому). Однако Саливоненко ни разу этой дорогой не пользовался,
не знаю почему, я даже начал подозревать, не заметил ли он чего-либо, но сразу
же подобное отверг, поскольку вел себя весьма конспиративно, чтоб не бросаться в
глаза, каждый день в меру своих скромных возможностей одевался по-разному, меняя
рубахи, благо было тепло. Пиджака у меня всего два, и то один драный, в котором
в этот район города ходить неприлично, так что будь похолодней, мне пришлось бы
все время ходить в выходном вельветовом, что весьма могло бы меня подвести. В
вельветовом пиджаке я вообще выделяюсь, и на меня обращают внимание даже такие
красивые женщины, которые редко кого одаряют взглядом.
Вечер (был уже вечер, Саливоненко задержался, и я подумал, не проморгал ли его,
но он вдруг вышел из совершенно другого подъезда), вечер, в который мне
предстояло действовать, был удивительно хорош (наверно, потому Саливоненко и
избрал путь через парк). Правда, в июле время где-то около восьми назвать
вечером можно лишь весьма условно... Солнце опустилось и стало совершенно мягким,
бархатным на ощупь, а по виду придало воздуху кремовый уютный цвет... В парке
вольно, по-лесному пахло грибами, свежей травой, мокрыми стволами деревьев после
легкого дождика (сырая древесина обладает запахом спирта, и именно она придает
лесному воздуху веселящий сердце аромат, это я узнал позже). Саливоненко шел,
глубоко дыша, держа шляпу в руке, красивый мужчина (славянский профиль и
восточные глаза), красивый мужчина с серебряной мягкой шевелюрой. Я осторожно
крался сзади между деревьев, но, очевидно, кpacoтa природы подействовала и на
меня, так что я упустил благоприятный для нападения момент, пока Саливоненко
находился в глухой части парка у забора.. Далее уже были довольно многолюдные
аллеи, по которым, я знал, ему следовало идти, чтобы пересечь парк и выйти к
своему дому. Однако в тот день (такие дни бывают), в тот день словно судьба и
обстоятельства шли мне навстречу и не усугубляли, а исправляли все мои упущения.
Дойдя до поворота, Саливоненко не вышел на людную аллею, а наоборот, начал
забирать вправо, в места вовсе ныне глухие. Я говорю ныне, ибо ранее тут были
места весьма шумные и располагался эстрадный театр миниатюр... Однако еще с весны
(я бывал здесь весной раза два или три, чтоб смотреть на девушек, когда получил
передышку в борьбе за койко-место), еще с весны тут начата была перестройка,
потом заброшена, театр стоял в разобранном виде, без крыши и окон, валялся
вокруг кирпич, кучи известки, прочий строительный хлам, были какие-то кучи
земли, недорытые траншеи и место вовсе стало безлюдным. Вот сюда-то и
направлялся почему-то Саливоненко. Я следовал не сзади уже, а параллельным
курсом, обойдя с фланга и отрезая дорогу Саливоненко к людным местам.
Саливоненко обошел стройку с тыла, и в тот момент, когда он находился между
стройкой и глухим забором парка, я и выскочил. Я хотел начать издевательски
цинично, попав ему в тон и словно продолжая прерванный телефонный разговор, но в
новой ситуации, когда я уже диктовал бы, а он бы нервничал... Однако вместо этого,
сам не справившись с нервами и возбуждением (в решительной, завершающей стадии я
вновь перешел на примитивный уровень неорганизованных эмоций), не справившись, я
крикнул звонко:
- Значит, я выдавал себя за специалиста по небьющемуся стеклу?! Сталинский
клеветник... Сталинская шкура...
Саливоненко ахнул, быстро огляделся и побежал от меня вниз по склону. Я выхватил
из кармана замок от тумбочки с острыми краями и, зажав его в кулаке, кинулся
следом...
Здесь необходимо прерваться для объяснений. То, что крупный работник главка
побежал от меня, снова отщепенца, в который раз свидетельствует об удивительной
неразберихе, которая на короткое время, непосредственно после публичных
хрущевских разоблечений сталинских ужасов и преступлений, воцарилась в
государственных и общественных отношениях. Деятельность карательных органов
оказалась публично опороченной настолько, что даже число молодых людей, желающих
посвятить себя этого рода работе, то есть пополнить органы охраны, существенно
сократилось, а в училищах подобною профиля оказался недобор, в то время как еще
недавно они пользовались популярностью, да и спустя некоторый срок они вновь
были переполнены. В этой государственной обстановке Саливоненко сразу понял,
увидев меня в определенном состоянии, свойственном тогда главным образом людям
реабилитированным, Саливоненко сразу понял, что публичный скандал с привлечением
органов охраны, не имеющих в тот период четких инструкций, запутанных
окончательно дикими полулегальными обличительными речами главы государства
Хрущева и потому занимающихся несвойственными им и неприятными мероприятиями,
так называемыми исправлениями прежних несправедливостей, массовыми извинениями
перед бывшими заключенными, а также перед членами их семей, что в какой-то
степени парализовало на время их активную деятельность, в такой обстановке,
понял Саливоненко, публичный скандал будет выгоден скорей мне, отщепенцу, чем
ему, ответработнику. Тем более с первых же слов я придал этому скандалу
политический характер. Но все это я понял и осмыслил лишь впоследствии, тогда же
бегство Саливоненко отнес исключительно на свой счет. Саливоненко мне настичь не
удалось. Я был намного моложе его, однако, несмотря на то что в последнюю неделю
слежки за Саливоненко несколько окреп, все ж сказывалось систематическое
недоедание, нервные потрясения и побои. В частности, во время бега у меня снова
закололо в груди, как тогда ночью, и я начал задыхаться. Потому, остановившись,
я изо всех сил метнул замок и попал им Саливоненко между лопаток. Саливоненко
вздрогнул, пригнул голову, но бега не замедлил и вскоре скрылся за кустами.
Искать замок, чтоб им вновь вооружиться, было бессмысленно, он покатился куда-то
вниз по склону. Я побрел зачем-то назад, к верхнему выходу из парка (скорей по
привычке), хоть спокойно мог так же спуститься и выйти через нижние ворота на
улицу, откуда, кстати, шел к общежитию прямой трамвай. Устало переставляя ноги,
перегорев, я медленно поднимался по тропке. Вдруг, нечаянно подняв голову, я
остановился потрясенный. Молоденькая девушка небесной красоты стояла здесь, в
этом захламленном уединенном месте, среди куч битого кирпича. Рядом с ней сразу
поблек не только облик всех моих фавориток из библиотеки, но и образ Нели из
газетного архива. Такого совершенства я не мог вообразить даже в самых
счастливых снах. Не cтройные ножки с аккуратными икрами (мне очень хотелось
поцеловать именно икры на ее ножках), ее стройные ножки были покрыты ровным
бронзовым загаром. Цыганская юбка, раздутая колоколом (по моде сезона), нависала
над круглыми коленками и закреплена была поясом, охватывающим тонкую талию... Две
игрушечные точеные груденочки грациозно оттягивали прозрачную блузку, под
которой виднелось умопомрачительное тело и не менее умопомрачительная,
отделанная кружевами, розовая комбинация. Точеная шейка подымались из выреза
блузки, а на шее этой росло самое прекрасное в этом прекрасном существе, именно
головка, лишенная даже малейших недостатков. Здесь все было на мecтe и дополняло
друг друга: густые русые волосы, которые xoтелось понюхать, маленький носик,
вызывающий радостное восхищение, и пунцовые губки, вызывающие прилив ласковой
тоски... Такая девушка может привести в восторг и растерянность даже более
удачливых людей, чем я...
Я старался не шелохнуться и не дышать (хоть после бега мне хотелось громко
отдышаться и откашляться, ибо грудь покалывало). Я старался не дышать, чтоб не
напугать девушку, радостно сознавая, что здесь, в уединенном месте, она
совершенно беззащитна и единственный человек, способный защитить ее от грубого
посягательства и уже защищает своим присутствием, это я, незаметно стоящий за
кустами. Мысль эта умилила меня до слез, и я осторожно вытер глаза мизинцем.
Грудь у меня покалывало, однако сердце мое, горячее от ненависти, остыло до
уровня приятного и милосердного. В то короткое мгновение я любил всех и готов
был со слезами мириться со всеми (даже со сталинистами) и говорить со всеми по
душам.
Уже потемнело. В здании республиканского совета министров, виднеющемся за
забором, были освещены большие красивые окна, какая-то редкая в городе,
очевидно, лесная птица, перелетая с дерева на дерево, шурша листвой, издавала
свистящие звуки, со стороны танцплощадки слышалась мелодия непритязательного,
может быть, даже безвкусного вальсишки. У меня сильно и по-новому билось сердце,
и очень хотелось долгого полного счастья... Как никогда ранее хотелось... Меж тем
девушка все не уходила, поглядывая на маленькие часики у запястья (я, кажется,
еще не описывал ее руки. Мне кажется, именно таковыми должны были бы быть
утраченные руки Венеры Милосской. Стройные, но не худые, обнаженные, покрытые
тем же, что и ножки, ровным загаром). Подумав о ее обнаженных руках, я тут же
подумал, что после того, как солнце зашло, стало прохладнее и девушке, пожалуй,
холодно. На мне пиджака не было, но поскольку с утра небо хмурилось, я надел
легкую курточку, купленную недавно на деньги, полученные за смерть отца, то есть
за двухмесячную компенсацию на уровне его последней должности плановика.
Курточка эта мне чрезвычайно понравилась, стоила она недорого, и я решил ее
приобрести, несколько урезав фонд на развлечения и сладости... Эту курточку я и
смогу теперь в крайнем случае предложить девушке. Она все не уходила, но уже
начала кусать губки... Надо было прийти ей на помощь, но с чего начать, чтоб не
напугать и не вызвать неприятных подозрений? Прежде всего я рассудил, что если
сразу выйти из засады, это будет и неприлично и страшно. Девушка должна быть
подготовлена к моему присутствию. Поэтому, неслышно ступая с носка на пятку
(такой способ мне известен давно), стараясь не зацепить куст или не наступить на
сухую ветку, я отошел подальше, а потом пошел размашисто в направлении девушки,
так, чтоб она услышала еще издали мои шаги. И точно, девушка ждала моего
появления с радостью и надеждой, повернув в сторону шагов свое личико... Увидев
меня, она лишь испытала разочарование, но не испугалась. Она ждала кого-то
другого. И вдруг как молния сверкнула в мозгу, и я понял, кого она ждала. Она
ждала Саливоненко... Собственно, чтобы догадаться об этом, пророком быть не
следует, особенно учитывая мою склонность к анализу и сопоставлению. Но надо
помнить мое чувственное состояние, близкое к мгновенной, на уровне
помешательства, влюбленности, чтоб понять, почему эта догадка пришла ко мне с
таким запозданием... Она, великолепная и юная, ждала седого Саливоненко, еще
эффектно выглядевшего, занимавшего высокую должность со служебным автомобилем,
но все-таки годящегося этой девушке в отцы. Вот почему Саливоненко сразу же
кинулся в сторону, пытаясь увести меня с этого места. Он не хотел, чтоб я стал
свидетелем его предосудительного свидания, и боялся, что наш политический
скандал напугает и травмирует его юную возлюбленную. Что же касается второй
причины: уменьшения на тот короткий период авторитета карательных органов, как
причины его бегства от меня, отщепенца,- то я понял и осмыслил это, повторяю,
лишь впоследствии... Теперь же я понял одно - девушка любила именно Саливоненко...
Хмельная ревность волной ударила мне в голову, и милосердие покинуло мое сердце.
- Между прочим,- сказал я, обращаясь к девушке,- я пришел сюда, чтоб открыть вам
глаза на подноготную человека, которому вы чересчур доверяете и которым явно
увлечены...
Это "между прочим" погубило фразу, я понял тотчас же, как произнес. Оно сделало
фразу провинциальной, неискренней и лишенной благородства. Насколько лучше
звучало бы просто: "я пришел сюда" и т. д. Неудачным было и слово "подноготную",
но это уже следствие волнения от неумною начала. Я ожидал чего угодно, начиная
говорить. Я понимал, что это рискованно, я ожидал, что девушка испугается,
заплачет, растеряется, но я не ожидал, что это юное прекрасное существо может
так разъяриться и сразу закричать на меня, употребляя грубые, грязные слова.
- Я знаю, кто тебя подослал,- кричала она,-ты брат его жены, этой стервозы, у
которой воняет изо рта, как из помойки... У которой тело покрыто волосами и липкое
от пота... Евсея тянет на тошноту, когда он ложится с ней в постель... Он сам мне в
этом признался,- она громко, нервно захохотала.
Я был ошеломлен. Правда, в свои двадцать девять лет я был девственником по
причине своей материальной и моральной ущемленности, но все-таки я вращался в
грубой среде рабочего люда, говорившего об интимных отношениях мужчины и женщины
довольно прямо и неинтеллигентно. И все-таки многие вещи, касающиеся этих
интимных сторон, я слышал впервые так откровенно, с такой по-медицински циничной
правдивостью (возможно, девушка была медичкой, я подумал о том после). Правда, в
конце этих нецензурных в большинстве своем воплей (иначе не назовешь) она
несколько если не оправдала, то объяснила причину случившейся с ней мгновенной
истерики (это, конечно, была истерика).
- Вы следите за нами,- крикнула девушка.- Вы не даете нам любить... Скоты, ничего
у вас не выйдет. Мы с Евсеем будем любить друг друга, пока живы... Вы мучаете нас
только за то, что мы красивы, а вы уродливы и противны,- и она заплакала.
В последних этих фразах почти уже не было грубых выражений, а наоборот,
некоторая глупая трогательность и отчаяние, которое подчас так украшает
слабость, а значит, и красоту женщины и которого я ждал от нее с самого начала,
когда решился говорить. Отчаяние и слабость женщины делает любовь мужчины
сильней и безумней, то есть он сразу забывает о всем дурном в женщине и помнит
лишь о своей природной обязанности защитить слабость, обязанность, которая для
влюбленного наиболее сладка. Шагнув к этой слабой, плачущей девушке, я широким
жестом снял со своих плеч новую из сурового полотна летнюю курточку и набросил
девушке поверх прозрачной кофточки на ее плечики. Но она не приняла моей защиты,
и это, может быть, самое оскорбительное, что возможно для влюбленною мужчины...
Она сбросила курточку с плечиков на землю, причем каким-то брезгливым жестом,
пнула ее стройной ножкой и крикнула:
- Чего ты суешься со своим вшивым пиджаком, чего ты трогаешь меня со своим рылом
уродливым... Сестре своей передай - плюю я на нее... Евсей будет со мной...
И она убежала. Я остался стоять, опустив голову. Так меня никогда еще не
оскорбляли, даже если учесть, что она меня с кем-то путала, ибо оскорбление в
конце концов касалось непосредственно моего лица. В свое время сильно оскорбила
меня Неля из газетного архива, назвав меня "крысой". Но, во-первых, она
впоследствии фактически извинилась своим мягким поведением и взглядом, а вовторых,
в Нелю я все-таки не был так влюблен, как в эту юную блондинку, причем
мгновенно и безумно.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Не прошло и двух дней, как я отомстил этой юной богине, именно богине, ибо, как
говорил уже, красивая женщина являлась для меня существом святым и великим,
которое заставляло молиться мою душу атеиста. В облике русоголовой, голубоглазой
девушки святое для меня существо достигло предела совершенства, но потрясения,
испытанные мной, побудили к бунту против созданного мной божества красоты и
любви... Робость, пылкое воодушевление, стыд являлись обрядами той религии... Это
была единственная религия, которую я исповедовал. Однако, горько разочарованный
и глубоко обманутый, я становился и здесь воинствующим атеистом. И русоголовой
девушке я отомстил не так, как мстил до сего времени своим обидчикам, не так,
как мстят человеку, а так, как мстят высшему существу, то есть тому святому, что
имеется в собственной душе. Главным из обрядов любви является стыд, и стоит
надсмеяться над этим обрядом, как рушатся и остальные: мечта, робость,
воодушевление... Самое священное, прочел я впоследствии у Мережковского, есть
самое стыдливое, потому что стыд есть чувство телесной святости. Вот это чувство
телесной святости, которое прежде скупо берег для любви, я и отбросил через два
дня с рябой уборщицей Надей...
Едва Надя с Колечкой вошла в комнату, где я был один, как я встал, накинул
крючок и положил на край стола три рубля... Она поставила веник в угол, посадила
Колечку на дальнюю кровать, сама взяла в моей тумбочке пригоршню карамели и
положила сыну в ручонку... После чего она начала расстегивать блузку... Жестокость я
испытывал первоначально, когда накинул крючок, положил три рубля и Надя начала
расстегивать блузку... Потом, когда все началось, я не испытывал ничего, кроме
тошноты, гадливости и ужаса перед тем, что происходит со мной... Позднее, когда
такие случаи повторялись, я перестал испытывать тошноту, даже научился получать
удовольствие, пусть не такое сильное, как испытывал в снах либо в мечтах,
кстати, с того момента навсегда исчезнувших... Тогда же я в ужасе и отвращении
отворачивал свое лицо от потного рябого лица Нади, метавшегося по подушке,
стонущего, пытающегося поймать своим ртом мой рот... Все-таки я нашел в себе силы
в самый тошный момент вообразить и представить себе в подробностях прекрасное
лицо юной надменной красавицы, дабы она вместе со мной разделила ужас и позор...
Но потом, отворачивая все дальше свое лицо от Надиных поцелуев, я увидел мельком
Колечку, сидящего на койке и сосущего свой кулачок, полный размякшей карамели.
Мне стало так нехорошо, что, забыв обо всем, я вскочил, стыдливо отворачиваясь и
наглухо застегиваясь, даже ворот рубахи под самый ворот застегнув. Надя же
продолжала лежать на койке, в бесстыдстве разметавшись, однако, глянув несколько
раз, я вдруг ощутил, что это было уже не уличное продажное бесстыдство, а какоето
женское спокойное, чуть ли не доверчивое... Я, новичок, не знал еще, что так
лежат усталые от искренней страсти женщины. Лицо ее также стало мягче, порок
исчез с него, и появилось даже миловидность и тишина. Ошеломленный новым
поворотом, я стоял в растерянности посреди комнаты. Так продолжалась минута,
другая. Надя встала, натянула юбку, застегнула блузку и тихо сказала:
- Приходи ко мне, я тебе адрес оставлю...
Это было уже слишком. Разом вспомнилось отвращение и тошнота, которые я
испытывал, когда Надя ртом своим ловила мой рот, и я понял, что на ее глупое
предложение следует ответить какой-нибудь грубостью... Мгновенно перебрав в уме
несколько, я остановился на трех рублях, которые по-прежнему лежали с края
стола.
- Не забудь,- сказал я, криво улыбнувшись и щелчком подвинув три рубля к Наде.
После чего вышел из комнаты, где Надя приступила к уборке.
А к вечеру, вернувшись в комнату после долгой прогулки, во время которой
заметил, что поглядываю на встречных женщин по-новому, вернувшись в комнату, я
обнаружил, что совершилось то, чего я опасался все три года моей бесправной
жизни здесь и чего мне до сих пор удавалось избегать с помощью покровителей.
Именно койка моя стояла голой и с обнаженной панцирной сеткой приобрела тощий
нежилой вид. У меня отобрали постель, на этот раз без всяких предупреждений, как
было прежде во время моего бесправия... Но в чем я уверен, это в том, что Надя
непосредственно в данном случае к отбору постели не причастна. Возможно, за ней
следили. Мне вспоминается теперь, что кто-то дергал дверь в самый разгар наших
взаимоотношений. И все ж если в прошлый раз у меня пытались отобрать постель
именно благодаря скандалу с Надей, когда я толкнул в отвращении ее Колечку,
перелапавшего и испортившего мои продукты из тумбочки, то ныне это, конечно,
были интриги Колесника вместе с комендантшей Софьей Ивановной... Именно новое мое
положение равноправного гражданина, лишившее их возможности к грубому произволу
в мой адрес, толкнуло этих людей на интриги и козни, которые бывают весьма даже
эффективней грубого произвола, где в руках у интриганов имеется административная
власть.
Я бросился в жилконтору. За столом Маргулиса сидел новый начальник, молодой, но
рано полысевший. Лишь увидав начальника, я понял, что мой мгновенный порыв в
жилконтору был нелеп, ибо давно уже рабочий день окончен. Побежал я под
воздействием не разума, а порыва, однако в данном случае мне повезло и случайно
начальник задержался по какому-то делу.
- Я Цвибышев,- крикнул я начальнику чуть ли не с порога.
- Так,- ответил начальник с таким видом, будто он подтверждает действительность
моей фамилии.
- Кто дал право отбирать у меня постель?
- Но что можно сделать, дорогой? - сказал мне начальник.- У нас ведомственное
общежитие... Мы обязаны предоставлять койко-место лишь рабочим-строителям, в
которых испытываем нужду.
То, что этот начальник говорил мягко, ввело меня в заблуждение. Подсознательно я
никак не мог еще освободиться от своего прошлого бесправия и от примитивно
унизительного стиля, с которым ранее со мной общались должностные лица. И я не
понял, что передо мной работник новой эпохи и нового, послесталинского стиля.
Потому, приняв его мягкий стиль за податливость, я решил, что его легко сразу и
без разведки можно запугать... И вновь, который раз, я сразу выложил козыри.
- Я сын генерал-лейтенанта.-крикнул я.- Ясно?... Вам звонили по моему поводу из
военной прокуратуры?
- Звонили,- вежливо ответил начальник.- Мы пошли им навстречу, поско
...Закладка в соц.сетях
