Жанр: Драма
Место
...и вашего отца,- сказал Бодунов,- но у нас
инструкция указывать должность реабилитированного именно в момент ареста...
Кстати, этот факт только подтверждает полную невиновность вашего отца... Из целой
группы привлеченных по тому делу только Цвибышева и еще одного полковника сочли
возможность не арестовать, а просто уволить из армии и исключить из партии. Ведь
в те времена это была редкость. Впоследствии ваш отец получил всего пять лет.
- Вы отлично знаете, что это липа,- выкрикнул я. - Какие еще пять лет?... Он был
расстрелян... Черт возьми... Черт бы вас всех подрал... Значит, если бы он был
расстрелян немедленно, то он остался бы в своем чине... Значит, его невиновность
ему во вред и мне во вред... Да... Ведь когда он был разжалован, это репрессия, ваша
задача полная реабилитация, а вы вступаете фактически в контакт со сталинскими
палачами...
- Не шумите здесь,- вдруг совершенно по-новому сказал, вернее, скомандовал
Бодунов, и лицо его сразу преобразилось, стало жестким.
Я сильно разволновался, но этот окрик несколько подействовал и дал мне
возможность прийти в себя. Очевидно, подобные сцены не были здесь чрезвычайным
происшествием, поскольку два других следователя-подполковника продолжали
спокойно заниматься своими делами, даже не обращая на нас внимания. И для
Бодунова, по-видимому, это было весьма привычно, поскольку очень скоро он вновь
вернулся к прежнему своему благодушному, приветливому виду и поведению.
- Поймите,- сказал он мне доверительно,- я ведь не свои деньги выкладываю, но
инструкция есть инструкция.
Я был так взволнован, что первоначально даже не осознал помимо морального удара
серьезнейшие материальные потери, ожидающие меня, поскольку двухмесячная
компенсация жалованья генерал-лейтенанта намного, конечно, превышает
двухмесячную компенсацию жалованья плановика... Вот оно что... Именно так понимал
мое поведение и следователь Бодунов, и Вера Петровна... Какая ерунда... В конце
концов главные мои материальные надежды связаны с компенсацией за конфискованное
имущество... Здесь же важна идея. Мое положение было так ничтожно, что мне
попросту необходим сильный взлет. Тем более теперь, когда я почувствовал себя
сыном генерал-лейтенанта.
- Я не возьму эту бумагу,- сказал я, протягивая выписку,- я с ней не согласен.
- По этому вопросу обратитесь к Вере Петровне,- сказал Бодунов,- впрочем,
попробуйте подать заявление, может быть, в порядке исключения... Зайдите к Вере
Петровне, она вам что-нибудь посоветует... Поймите, я с радостью, но не могу...
Инструкция.
- Хорошо,- сказала Вера Петровна,- верните бумагу, напишите официально, что вы
не согласны. Но это может продлиться и три месяца, и пять, и год, причем я не
уверена в успехе.
- У меня сейчас плохо с деньгами,- сказал я (это не то слово. В связи с
ожиданием крупных компенсаций я несколько ослабил узду, и два последних дня мне
пришлось питаться одним хлебом, не покупая карамель к кипятку. В то же время я
понимал, что крупные суммы за имущество требуют длительного расследования и
оформления и, может быть, вопрос о них отнимет не менее полугода. Об этом мне
сказали в КГБ. Мне же срочно - сегодня, завтра, не далее - необходима была
небольшая, но живая, немедленно полученная сумма).
- Я вам советую,- сказала Вера Петровна,- поехать на термосный завод, это
Стекольный переулок, двадцать три, и получить деньги... Оформите дела, получите
комнату, устроитесь, начнете работать, все будет хорошо... И не нервничайте, вы
для этого слишком молоды,- она улыбнулась мне.
Я встал и молча пошел к дверям. Остановившись на пороге, я выкрикнул:
- Мой отец был генерал-лейтенантом и останется им.
Вышло несколько театрально, неумно, и я мучился этим всю дорогу к Стекольному
переулку. А когда у меня начинаются подобные мучения, то они принимают самые
нелепые направления. Так вдруг пришло в голову, что я продал достоинство отца
из-за денег, поскольку если бы мне не требовались немедленно деньги, я мог бы не
взять бумагу, где он назван был плановиком термосного завода, а мог добиться
официального восстановления его в прежнем чине. Но жизнь на грани, без
материальных запасов не оставляла мне шансов на строптивость. В таком состоянии
прибыл я на стекольно-термосный завод. Я предъявил в проходной паспорт старой
женщине с милицейским револьвером у пояса и вошел во двор. Это был небольшой
старый заводик, и он мало, пожалуй, изменился с тех пор, как разжалованный и
исключенный из партии мой отец работал тут плановиком полгода до своего ареста...
Здесь были почерневшие от времени приземистые цеха и построенное из красного
казарменного кирпича двухэтажное административное здание. Прямо во дворе, среди
древесных опилок, была сложена побочная продукция термосного завода: двух- и
трехлитровые банки для натуральных соков, маринадов, засолки овощей. Несмотря на
различие в производстве, в смысле административном обстановка здесь была
несколько родственна управлению строймехани-зации, где я работал, но более
стационарная, устоявшаяся и потому более солидная.
В тот момент, когда я вошел в административное здание, там был какой-то аврал.
По коридору прошло несколько молодых людей с кальками и какой-то старичок, явный
бухгалтер, с ведомостью. Секретарша, похожая на Ирину Николаевну, но посолиднее,
покрасивее, искала какого-то Петрицкого, заглядывая в разные двери. Ей ответили,
что он в цехе.
- Его срочно Фрол Егорович вызывает,- взволнованно сказала секретарша,-
немедленно разыщите.
Я вошел в приемную, где сидело много людей. Обстоятельства складывались так, что
я невольно превращался в некоего просителя для получения тех нелепых крох, того
ничтожного выкупа, который причитался мне за смерть отца... Это меня разозлило.
- Мне нужен директор,- жестко сказал я.
- Директор занят,- даже не глядя на меня, ответила секретарша.
- А когда он освободится?
- Приходите в конце недели.
- Нет, я зайду сейчас.
Секретарша подняла на меня глаза.
- Вы кто такой? - сразу обрушилась она на меня, очевидно, весьма низко оценив
мою внешность.- Вы чего здесь хулиганите? Как бы не пожалели...
Я хотел рассмеяться презрительно, но рассмеялся злобно и рывком открыл обитую
кожей дверь, шагнул в табачный дым. Была знакомая атмосфера планерки, в которой
не раз унижали меня прежде, в бытность мою прорабом стройуправления. У стола
директора сидели те, кто посолидней, у стен на стульях те, кто помельче.
Директор чем-то напоминал Брацлавского, но с некоторым налетом интеллигентности
и утонченности. Я сразу определил, что это человек с крутым административным
нравом, и потому, шагнув прямо к нему, не дав опомниться, с удовольствием
перебил его на полуслове и положил перед ним бумагу. Он оторопел.
- Что такое? - не понял он, возможно впервые представ перед подчиненными
растерянным от неслыханной наглости.
- Деньги мне выплатите,- сказал я.
Тут директор пришел в себя.
- Микаэла Андриановна,- крикнул он бледной, стоявшей на пороге кабинета
секретарше,- почему врываются, зачем вы там посажены, зарплату получать...
- Подпишите,- сказал я, ударив пальцем по казенной, выданной мне Верой Петровной
бумаге трибунала для получения денег.
- Нам неизвестен такой закон,- сказал директор,- пусть они выплачивают из своих
фондов.- Он протянул бумагу мужчине, сидевшему от него справа, очевидно, какомунибудь
местному Юницкому.
- Надо посоветоваться с юристом,- сказал "местный Юницкий".
В последнее время при наличии препятствия я действовал просто, крича об отце
генерал-лейтенанте. Ныне эта возможность была отнята у меня, в то время как
внутри я уже был полностью раскован и утратил способность добиваться успеха
покорностью и просьбами. В этом и была причина продолжительных, я бы сказал
бессильных, скандалов, которые ожесточили мое сердце и расшатали мои нервы и в
период которых я вступал. Я даже сам не заметил, как такой бессильный скандал
забушевал в кабинете директора термосного завода. Вызвали сторожа, и меня вывели
в коридор чуть ли не принудительно. Рядом шел старичок в нарукавниках, бухгалтер
или плановик, явно относящийся ко мне хорошо.
- Вы не волнуйтесь,- нашептывал мне старичок,- надо было предварительно ко мне,
а не к директору... Положено - выплатим... Правда, у нас сейчас с фондом зарплаты
тяжело, может, через месяц выплатим...
Если раньше со мной расправлялись просто и грубо, то теперь появился новый
мягкий, но непреклонный стиль пресечения моих притязаний. Благодаря моим личным
качествам и обстановке борьбу мне приходилось вести даже за те бесспорные
мелочи, которые должны были совершиться сами и механически. Должен сказать, что
в таком сложном процессе, как реабилитация, были свои счастливчики и свои
неудачники, к коим отношусь и я... Если б я получил компенсацию по крупной
должности генерал-лейтенанта, а не по мелкой - плановика, то выплата прошла бы
проще, почетней и без излишней нервной затраты...
Устраненный силой из кабинета директора, я вышел на заводской дворик и из
автомата опять позвонил Вере Петровне. Мне отказываются выплачивать,- сказал я
ей нервно. Подождите там и не волнуйтесь, ответила мне эта добрая женщина, -
сейчас мы их призовем к порядку.
Я сел на скамейку у клумбы, где несколько рабочих пили из бутылок казенное
молоко (производство было вредное). Я решил думать о том, что когда-то здесь
ходил мой отец и глаза его смотрели на эти красные казарменные здания, но из
этого ничего не вышло, вернее, получилось надуманно и малоинтересно. Возникли
еще мысли, но все не туда. Единственно, о чем я подумал естественно и искренне,
это о нелепости ситуации пребывания моего на термосном заводе, о котором еще
утром я и понятия не имел... И о нелепом столкновении моем с людьми, которых я еще
утром не знал и никогда б не знал, если б отца моего, разжалованного из крупных
чинов, не направили сюда, дав ему до ареста вкусить унижение на свободе. И вот
тут-то пришло то, чего я настойчиво добивался с самого начала, едва выйдя во
двор и усевшись на скамейку. Впервые я ощутил неразрывность связи с моим отцом,
через личное, бытовое ощущение того унижения, которое он претерпел здесь... Есть
дети, которые являются продолжением величия своих отцов, есть же, которые
являются продолжением унижения своих отцов. С этим новым поворотом в мыслях я
встал и опять вошел в административное здание. В коридоре меня встретила
заплаканная секретарша.
- Молодой человек,- сказала она,- как вас зовут?
- Григорий Матвеевич,- ответил я довольно враждебно.
- У меня к вам большая просьба, Георгий Матвеевич (от волнения она спутала мое
имя, что, впрочем, часто случается, и даже домашние зовут меня не Гриша, а
Гоша).- Георгий Матвеевич, у меня к вам большая просьба,- повторила она и взяла
меня неожиданно об руку, отведя в сторону и несколько раз, может быть случайно,
коснувшись упругой секретарской грудью.- Георгий Матвеевич,- третий раз
повторила она покорным тоном, каким привыкла говорить с начальством и с помощью
которого добивалась себе благ в жизни (этот метод я отлично знал и чувствовал,
хоть ныне он был мне чужд и недоступен),- Григорий Матвеевич,- сказала она в
четвертый раз, теперь правильно уже назвав меня по имени (я столь дотошно
отмечал каждую мелочь, ибо мозг мой теперь был недоверчив, холоден, мелочен и
остр, ища путей к борьбе и скандалу),- я прошу вас,- сказала секретарша,-
извинитесь перед Фролом Егорычем.
- Что? - оторопело вскричал я.
- Вы человек случайный, пришли и ушли,- секретарша всхлипнула,- и именно потому,
что вы ему недоступны, он расправится со мной за то, что я вас пропустила.
Я посмотрел на секретаршу. У нее были густо, не по летам намазаны губы и вообще
вид женщины, которая добывает себе благосостояние любыми средствами, не чураясь
самых крайних, женских... И вспомнил я, как встретила она меня, когда приехал я,
подавленный несправедливостью по отношению к моему отцу, несправедливостью
настолько вопиющей, что она носила даже несколько шутливый, каламбурный
характер, то есть несправедливость при восстановлении справедливости... Не встреть
меня секретарша так грубо, я не ворвался бы в сердцах к их "наполеончику"
термосного завода, не устроил бы скандал, не истрепал бы нервы и вообще, обычное
финансово-бухгалтерское мероприятие не приняло бы характер политического
противостояния (а в том, что их "наполеончик" сталинист и недоволен действиями
Хрущева, я ныне даже не сомневался, коротко проанализировав на скамейке его
поведение).
- Вы с ума сошли,- сказал я грубо, и искреннее возмущение дало мне силы
избавиться от ее женских прикосновений.- Чтоб я извинился перед этим
сталинистом...
- У меня дети,- всхлипнула секретарша,- он уволит меня... У меня родной дядя
реабилитированный,- произнесла она почти шепотом и с оглядкой.
Этот жест ее мне особенно не понравился, и я, как говорится, перегнул палку,
будучи уже сильно взбешен.
- Ничего,- сказал я,- я уйду, и он меня забудет... А ты (я сказал "ты"), а ты
переспишь с ним, и он простит.
Секретарша как-то пискнула по-женскому стандарту, положив на рот ладонь, а я
пошел в приемную и, открыв дверь, беспрепятственно вошел к директору. Этот самый
"наполеончик", Фрол Егорыч, сидел, разглядывая какую-то бумагу. Рядом с ним не
сидел, а стоял сотрудник в полупоклоне, то есть так же разглядывая бумагу, но
придав своему телу позу, которая не только помогала давать пояснения, но и
указывала на разницу в административном положении. Когда я вошел, сотрудник
глянул на меня испуганно и умоляюще. Фрол же Егорыч сделал вид, что не заметил
меня. В отличие от Брацлавского, который, будучи грубым кузнецом, выдвинувшимся
в директоры, и который пользовался властью местного хозяйчика для наведения
порядка и удержания за собой должности, Фрол Егорыч, тронутый налетом
интеллигентности, научился еще и наслаждаться властью. Все это я понял разом,
стоя посреди кабинета розовощекого (у него были розовые щечки) "наполеончика", и
возрадовался своему независимому положению. Именно эта приятная мысль, как ни
странно, помешала мне использовать найденный мной и успешно применяемый мной в
кабинетах жест независимости, то есть самостоятельно, без приглашения взять стул
и сесть с грохотом, закинув ногу на ногу. Я понимал, что "наполеончик" отомстит
сотруднику, сотрудник этот, который не сделал мне ничего дурного, смотрел на
меня умоляюще, прося взглядом не скандалить при нем. Поэтому я остался молча
стоять посреди кабинета, лишь широко расставив ноги (мне подобная стойка почемуто
показалась проявлением независимости). Прошло не менее десяти минут. Жужжал
вентилятор. Фрол Егорович наливал из сифона газводу, пил, давал указания.
Сотрудник, не разгибая спины, поддакивал. Оба не замечали меня (сотрудник лишь
раз глянул вначале). Наконец Фрол Егорович, совершенно неожиданно и по-прежнему
совершенно не глядя на меня, между двумя указаниями сотруднику, бросил как бы
мимоходом:
- Идите в бухгалтерию получать.
- Спасибо,- сказал я.
Причина этой благодарности была двоякого рода. С одной стороны, быстрое решение
дела в мою пользу с помощью звонка из военной прокуратуры, конечно, успокоило
мое самолюбие и несколько размягчило сердце. Но я б никогда, даже в таком
состоянии, не поблагодарил бы этого сталиниста, если б размягченное сердце мое
не испытывало раскаяния по отношению к секретарше, которая ждала, и я видел это,
у щели в приоткрытых дверях. Когда я вышел, она успела отскочить и сидела уже за
секретарским столиком.
- Я не извинился, но поблагодарил его,- сказал я в качестве ответа на ее
просьбу.
- Подождите секундочку,- сказала секретарша,- посидите.- Она быстро встала,
прошла по коридору и минут через пять вернулась.- Можете получить деньги прямо
сейчас, я договорилась с бухгалтером и кассиршей.
Я знал, что могу получить и без ее договора, но понимал язык внутренних
административно-бытовых взаимоотношений. Это значило: кое-что для меня сделать.
И так как меня по-прежнему немного мучила сказанная в ее адрес сальность, я дал
ей возможность помочь мне. Все в короткий срок запутавшиеся и принявшие
угрожающий характер мои взаимоотношения с работниками термосного завода также в
короткий срок пришли в норму и исчерпали себя... Я получил деньги, хоть и не
генеральскую, но серьезную и крупную при моих финансовых масштабах сумму, и, как
бы там ни было, в конечном итоге уехал в неплохом настроении и даже ободренный.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Последующая неделя была удачна, и поступки мои были достаточно точны и успешны,
кроме одного, а именно посещения мной жилищной комиссии исполкома. К сожалению,
это случается со мной не впервые, когда ряд удач заставляет меня забыть о
чувстве меры и неосмотрительно, без подготовки совершать шаги либо чересчур
смелые, либо чересчур поспешные...
Прежде всего, получив деньги, тугую пачку, которую, войдя в общественный туалет
и запершись, еще раз тщательно пересчитал, я тут же, стоя в тесной дощатой
кабине, принялся распределять по фондам. Должен сказать, что ныне, когда первый
восторг от реабилитации прошел, начал формироваться некий компромиссный характер
моего поведения, в который вновь вошли и некоторые элементы из прежней жизни,
например, осмотрительность и расчет. В частности, мной предусмотрены были
ассигнования на покупку недорогого импортного костюма. Соблазн был весьма велик.
Я знаю, что красивая одежда мне к лицу и совершенно меня преображает. После
того, как стало известно о возможности получения мною серьезных сумм, я начал
посещать магазины, разглядывая и прицениваясь. Наконец, после тщательных
поисков, мной на улице Октябрьской революции найден был небольшой магазин
готового платья, где я обратил внимание на три костюма из социалистических
стран, причем по весьма доступным ценам. Один был темно-кофейного цвета, с едва
заметной светлой ниткой, придающей ему своеобразный оттенок; второй был цвета
обыкновенного синего, но главную цену ему придавали брюки, сшитые по последней
моде - узкие, с широким манжетом; к третьему, сказать откровенно, привлекала
баснословно дешевая цена, чуть ли не на уровне хлопчатобумажного, а между тем он
был весьма приличен и даже не лишен своеобразия, благодаря светлым линиям на
сером фоне. Конечно, из трех этих кандидатов я отдавал предпочтение темнокофейному,
но это еще следовало взвеешь и обдумать непосредственно при покупке.
Получая деньги и расписываясь в ведомости, я думал именно о кофейном,
намереваясь тут же отравиться за покупкой. Поэтому я вошел в туалет сразу же во
дворе термосного завода, хоть в этом и был некоторый риск, но я хотел отсчитать
сумму, которую смогу прямо вынуть в магазине, без необходимости вытаскивать всю
пачку. Однако, начав отсчитывать, я решил заодно и распределить деньги по
фондам, поскольку в шестикоечной комнате общежития у меня для этого возможности
не было бы и все равно пришлось бы запереться в туалете общежития. Прежде всего
несколько бумажек покрупней я решил тут же положить на сберкнижку, значительную
сумму выделил непосредственно на трехразовое питание, самую малость на транспорт
(в основном я ездил без билета), приличную сумму на текущие бытовые расходы
(оплата койко-места, покупка носков, блокнотов, карандашей и прочие
непредвиденные траты), и, кроме того, я не смог преодолеть соблазн и выделил
довольно серьезный фонд на удовольствия (кино, стадион, мороженое, конфеты... Не
карамель к чаю, трата на которую была предусмотрена трехразовым питанием, а
настоящие конфеты, иногда даже шоколадные, средней стоимости). Но когда все это
было распределено, обнаружилось, что без суммы, отложенной для костюма, концы
явно не сходятся с концами. Благоразумие и внутренняя интуиция не позволили мне
утешить и обмануть себя расчетами на крупную компенсацию за конфискованное
имущество, дело о котором находилось еще в самой ранней стадии. И благоразумие
же помогло мне отложить покупку костюма на будущее. Правда, единственное, что я
себе позволил, это выделить из денег, ранее предназначенных для костюма, немного
на покупку летней обуви с мягкой удобной подошвой (в жаркие дни осенние башмаки
из твердой кожи терзали мне ноги, натирая волдыри). Летние туфли были куплены
тут же в магазине против термосного завода. Они ласково прикасались к моим
намученным осенними башмаками ногам (башмаки я завернул в газету), и я
совершенно удовлетворился своим поступком и убедился в его правильности. Походка
моя стала более легкой, и хоть я уже не ходил сильно выпрямившись, как в первые
дни реабилитации, тем не менее вполне осознавал свои права если не на
выдающееся, то на прочное место в обществе. Посмертное восстановление в партии
моего отца, произошедшее вскоре, обрадовало меня, начавшего испытывать некоторое
сомнение и беспокойство, и еще более убедило меня в том, что положение отщепенца
навсегда кануло в прошлое. Заявление о восстановлении в партии моих родителей я
подал сразу же после посещения мной Бительмахера, и ответ прибыл довольно скоро,
через день после получения мной посмертного двухмесячного заработка отца. Меня
вызвали в обком партии.
Это было большое серое здание с колоннами и с полукруглым фасадом, выходящим на
широкую, залитую асфальтом площадь. И здесь, конечно, имелось бюро пропусков.
Старшина тщательно (тщательней, чем в иных государственных учреждениях) осмотрел
мой паспорт, выдал пропуск и велел пройти через боковой подъезд. Комната, куда
меня вызывали, находилась на первом этаже, даже несколько в полуподвале. Четыре
старика и одна старушка сидели за столами. Видно, дело посмертного
восстановления в партии поручили старым большевикам. Бительмахера, например, то
есть человека живого и лично для себя добивающегося восстановления в партии,
вызывал к себе действующий молодой инструктор по оргвопросам. Жалоба его, после
того как ему отказали, оставлена была без внимания самыми высшими инстанциями.
Посмертное же восстановление в партии было проще. Старичок с бородкой клинышком,
чем-то похожий на Михаила Ивановича Калинина, достав из папки, тщательно
перечитал мое заявление, которое я сочинил, повинуясь вдохновению и разговорам у
Бительмахера, и где сказано было о сыновьем долге моем добиться восстановления
родителей в партии, которой они отдали силы, молодость и жизнь и откуда были
несправедливо исключены сталинскими палачами.
- Ну что ж,- сказал мне старичок,- из военного трибунала мы выписку получили...
Отец ваш был репрессирован и исключен из партии, мать же ваша репрессирована не
была, но тем не менее из партии исключена. Это создает определенную неясность, и
потому с восстановлением ее сложно. Что же касается вашего отца, то тут все
ясно,- он похлопал по желтой старой папке, похожей на ту, какую видел я в
трибунале и являющейся, очевидно, партийным делом отца.- Итак,- сказал
старичок,- ваш отец посмертно восстановлен в партии... Поздравляю вас,- и, встав,
он пожал мне ладонь холодными от старости пальцами.
- Спасибо,- ответил я.
Процедура была окончена благополучно, и, попрощавшись, я вышел на залитую
солнцем широкую площадь в довольно хорошем настроении. (Выражение, так часто
употребляемое, но соответствующее действительности. Отщепенец гораздо более
оптимист, чем человек обычного порядка. Умение приводить разные факторы в
равновесие и ориентироваться на пойманную в выгодный момент равнодействующую
является защитным свойством, и нельзя строго спрашивать с отщепенца, если он
тяжелые потери и обиды умеет смягчать, даже мятными лепешками или чужим, пусть
формально и мимоходом брошенным добрым словом.)
После реабилитации отца начали реагировать довольно быстро все инстанции, куда я
подал заявление. Вскоре (через два дня) мне прибыла повестка из Управления тюрем
и лагерей МВД, но вызывали меня не в управление МВД, а указывался адрес,
показавшийся мне знакомым. И действительно, по странному совпадению учреждение
это находилось совсем рядом с общежитием, в здании школы милиции, но вход со
двора. Здесь бюро пропусков не было. Я просто вошел во двор (как мне обьяснил
дежурный школы милиции, куда я прежде, конечно, сунулся через главный вход),
прошел со двора в подьезд, поднялся на второй этаж в комнату пятьдесят и
протянул повестку пожилому майору в погонах с синими кантами.
- Садитесь,- сказал он мне.
- Спасибо,- ответил я.
- Жарко на улице? - спросил меня майор.
- Не очень, - ответил я.
- Пожалуй, дождь пойдет,- сказал майор, глянув в окно.- Как футбол, так дождь
идет,- сказал он мне, явно пытаясь не дать умолкнуть бытовому разговору.
Я же, если ничем не озлоблен и не огорчен и если человек со мной доброжелательно
говорит, не могу его оборвать и всегда иду ему в подобном пустопорожнем бытовом
разговоре навстречу, хоть ощущаю натужность, неловкость, и выражается это в том,
что я не смотрю человеку в глаза. Наоборот, если я ощущаю открытую вражду, то
смотрю прямо и с ненавистью. В подобной же ситуации, когда человек мне
неинтересен, явно чужд, но не враждебен, я всячески стараюсь говорить с ним
мягко и по-доброму, однако при этом смотрю мимо его лица в сторону, словно
стесняюсь своей лицемерной вежливости. Ныне, поддержав разговор о футболе, я
даже взял инициативу на себя, высказав свои соображения по поводу игры
известного форварда, что было уже излишним, рассказав какой-то анекдот, правда,
не политического плана, и услышал, как майор рассмеялся (услышал, а не увидел.
Оживленно говоря, я смотрел в стену, на майора лишь изредка мельком, причем вниз
на сапоги).
В это время в комнату вошел кряжистый, широкоплечий подполковник.
- Это Цвибышев,- сказал ему майор, как-то быстро глянув на подполковника и
вложив в этот взгляд некий смысл.
- Садитесь, пожалуйста,- сказал подполковник (я встал, разглядывая футбольный
график, который обнаружил на стене, и подполковник застал меня на ногах).- Так
живете вы все время здесь, в этом городе? - спросил меня подполковник.
- Да,- ответил я, стараясь угадать, куда он клонит.
- А в войну где были?
- На Северном Кавказе,- ответил я, стараясь понять смысл eго в
...Закладка в соц.сетях
