Жанр: Драма
Зримая тьма
...ли на исходе. Велосипедист в черной шляпе
удалялся от города, автобус въехал на Хай-стрит. Разум ее разжал свою хватку, и
она уже не могла сказать, удерживает она старика в туалете или нет. Все равно, -
подумала она, отворачиваясь от окна, - он не выходил оттуда, и даже если я не
могу утверждать, что держала его там, то не могу также утверждать, что не
держала. Потом, поскольку разум ее разжал свою хватку и она снова превратилась в
Софи-ребенка в пижаме, посреди залитой лунным светом комнаты, ее, как высокой
шапкой волшебника, накрыло страхом, внутри все похолодело и она в панике
закричала:
- Тони! Тони!
Но Тони спала и не проснулась даже от тряски.
На пятнадцатом году их жизни в определенный час и даже в определенное мгновение
Софи поняла, что вышла на дневной свет. Она сидела в классе, где единственной ее
сверстницей была Тони. Остальные были старше - грудастые, большезадые, они
сопели, словно алгебра была клеем, в котором они увязли. Софи откинулась на
спинку стула, потому что уже выполнила задание. Тони тоже откинулась на спинку
стула - она не только выполнила задание, но и испарилась, покинув свое тело.
Именно тогда это и случилось. Софи не только поняла, но и увидела, что они
движутся в особом измерении; и, увидев это, увидела кое-что еще. Тони - та Тони,
что была мокрой курицей и мокрой курицей должна была остаться, - стала
красавицей, юной красавицей, и не просто красавицей, с распущенными дымчаторусыми
волосами, тонким, нет, стройным телом, прозрачным лицом - а красавицей
неотразимой. Софи осознала это с ясностью, подобной уколу иглой; а после укола
нахлынула ярость: почему это именно мокрая курица Тони...
Она извинилась, вышла и торопливо рассмотрела себя в мутном зеркале. Да. Все в
порядке. Не такая, как у Тони, но тоже красота. Конечно, посмуглее,
непрозрачная, непроницаемая для взглядов, зато правильная, привлекательная, Боже
мой, здоровая, не замкнутая в себе, завлекающая, призывающая, пожалуй, волевая,
о да, вот так - наилучший ракурс для фотографии; в общем, весьма
удовлетворительно, если бы только рядом не торчала все время эта мокрая курица,
для которой сейчас и слова доброго не находилось. Софи долго смотрела на свое
отражение в мутном зеркале, примечая все в дневном свете, который неожиданно
стал ярче и чище. Тем же вечером после французских глаголов и американской
истории она лежала на своем диване, Тони - на своем. Софи повернула до упора
ручку громкости на транзисторе, и он на мгновение взревел - вызов, даже
оскорбление, по крайней мере, грубый пинок ее молчаливой двойняшке.
- Хватит, Софи!
- Тебе же все равно, разве нет?
Тони привстала на колени, сменив позу. Своими новыми, дневными глазами Софи
увидела, как сместился и поплыл этот невообразимый изгиб от линии лба под
дымчатыми волосами вниз, по дуге длинной шеи, по плечу, включая намек на грудь,
и плавной кривой до самого конца, где палец ноги играл сандалией.
- В общем-то, не все равно.
- Ну, тогда тебе придется потерпеть, моя дражайшая Тони.
- Я больше не Тони. Я - Антония.
Софи расхохоталась.
- А я - София.
- Как скажешь.
И странное существо снова уплыло прочь, оставив свое простертое - фактически
необитаемое - тело. Софи захотелось пустить радио на такую громкость, чтобы
снесло крышу, но это выглядело бы поступком из детства, с которым они так
неожиданно распрощались. И она осталась лежать на спине, разглядывая потолок с
большим сырым пятном. В очередном приступе осознания она увидела, что новый
дневной свет делает темное пространство за ее затылком еще более непроглядным,
но одновременно и более неоспоримым - оно там есть, и все тут!
- У меня глаза на затылке!
Она рывком села, осознав, что произнесла эти слова вслух; потом, на соседнем
диване, - поворот головы, долгий взгляд:
- А?
Никто из них больше ничего не сказал, и Тони вскоре отвернулась. Не может быть,
чтобы Тони это знала! Но она знала.
У меня на затылке глаза. То поле зрения никуда не делось, даже расширилось, и
там сидит и смотрит наружу через глаза тварь по имени Софи - тварь, которая на
самом деле безымянна. Она может выбирать - либо выйти на дневной свет, либо
таиться в этой личной области бесконечной глубины и удаленности, в этом потайном
убежище, откуда исходит вся ее сила...
Софи зажмурилась, ее точно озарило. Ей удалось установить - или восстановить -
связь между этим новым чувством и старым, связанным с тухлым яйцом, со страстным
желанием стать колдуньей, перейти грань, желанием, чтобы то невероятное, что
таится во тьме, воплотилось и разрушило безмятежное существование дневного мира.
Казалось, что сейчас, когда ее обычные глаза закрыты, те, на затылке, открылись
и смотрят во тьму, уходящую в бесконечность конусом черного света.
Она прервала созерцание и открыла дневные глаза. На соседнем диване свернулась
клубком фигура, ребенок и женщина, и, разумеется, тоже воплощение - но ведь не
жалких уколов дневного света с его пышностью и цветением, а тьмы и упадка?
Именно с этого момента Софи перестала подчиняться многим из тех условностей,
которых требовал от нее мир. В ее руках оказалась измерительная линейка.
Примеряй ее к "обязана" и "должна", "нужно" и "хочется". Если в данный момент
эти понятия не подходят миловидной девушке с дополнительными глазами на затылке,
она дотрагивается до них своим жезлом, и они исчезают. Алле - оп!
Когда близняшкам было по пятнадцать с небольшим, учителя посоветовали Тони
поступить в колледж, но та сомневалась. Она заявила, что предпочла бы стать
моделью. Софи не знала, чего ей хочется, но ей казалось бессмысленным поступать
в колледж или день за днем отягощать свое тело чужими одеждами. Пока Софи еще не
могла до конца поверить, что наступает время жить во внешнем мире, Тони
отправилась в Лондон и отсутствовала очень долго, чем привела в бешенство папу и
школьное начальство. Дело в том, что, поскольку девушка - существо хрупкое и
беззащитное, через несколько дней ее уже искали по всем правилам, через
Интерпол, как в телепередачах. Затем она вдруг нашлась, почему-то в Афганистане,
и ей угрожали очень большие неприятности, так как ее случайные попутчики
оказались наркоторговцами. Дело шло к тому, что Тони могла надолго угодить за
решетку. Софи была потрясена смелостью Тони, немного ей завидовала и решила
продолжить самообразование. Первое, что она сделала, будучи уверена, что Тони
наверняка уже избавилась от своей девственности, - изучила свое тело посредством
соответственно установленного зеркала. То, что она увидела, не произвело на нее
особого впечатления. Она попробовала с парой мальчишек, но те оказались
некомпетентными, а их причиндалы - смехотворными. Однако с их помощью Софи
поняла, какую изумительную власть над мужчинами дает ей красота. Она изучила
движение транспорта по Гринфилду и выяснила, что лучшее место - у почтового
ящика в сотне ярдов за Старым мостом. Она стала ждать там, пропустила грузовик и
мотоциклиста и выбрала третьего водителя.
Он вел маленький пикап, не легковушку, был смуглый, привлекательный и сказал,
что едет в Уэльс. Софи села к нему в машину, поскольку он, судя по всему,
говорил правду, а если он ей не понравится, она больше никогда его не увидит. В
десяти милях от Гринфилда водитель свернул на проселок, остановился на лесной
опушке и, тяжело дыша, обхватил Софи. Тогда она предложила пойти в лесок и там
обнаружила, что в его компетентности сомневаться не приходится. Но она
представить себе не могла, что будет так больно. Закончив свою часть дела,
мужчина отделился от нее, вытерся, застегнул штаны и посмотрел на нее со смесью
триумфа и тревоги.
- Не говори никому, поняла?
Софи слегка удивилась.
- А зачем мне кому-то говорить?
Он посмотрел на нее с меньшей тревогой и с большим триумфом.
- Ты была девственницей. А теперь - нет. Я тебя поимел, ясно?
Софи достала предусмотрительно захваченные салфетки и вытерла с бедра струйку
крови. Мужчина восторженно сказал в пространство:
- Поимел девственницу!
Софи натянула трусики. На ней было платье вместо джинсов - крайне нехарактерно
для нее, но тоже заранее предусмотрено. Она с любопытством посмотрела на
мужчину, недвусмысленно радовавшегося жизни.
- И это всё?
- Что всё?
- Секс. Ебля.
- Господи! А ты чего ожидала?
Софи ничего не ответила за ненадобностью ответа. Потом ей преподали урок об
особенностях мужской натуры - если данный экземпляр мог считаться типичным
представителем. Инструмент ее посвящения сообщил ей, какому риску она
подвергалась, ее мог подобрать кто угодно, а потом взять и придушить. Она
никогда, никогда не должна больше так делать! Если бы она была его дочерью, он
бы хорошенько ее высек, чтобы она не вешалась на шею первому встречному, а ведь
ей только семнадцать, и она могла бы, могла... Терпение Софи наконец лопнуло:
- Мне еще шестнадцати нет.
- Господи! Но ты ведь сказала...
- Только в октябре исполнится.
- Господи...
Софи сразу поняла, что совершила ошибку. Вот еще один урок: всегда придерживайся
простейшей лжи, как и простейшей правды. Мужчина разозлился и испугался. Но
когда он начал вопить что-то о смертельных тайнах, и как он найдет ее и
перережет ей горло, она увидела, какой он слабак и глупец со всеми своими
"никому не говори, забудь, если скажешь хоть слово - хотя бы просто упомянешь,
что кто-то тебя подцепил...." Она досадливо перебила:
- Это я тебя подцепила, дурак.
Он бросился на нее, но Софи поспешно добавила, прежде чем он успел до нее
дотронуться:
- Когда ты остановился возле меня, я опустила в ящик открытку с номером твоего
пикапа. На адрес моего отца. Если я не перехвачу ее...
- Господи!
Он неуверенно потоптался на листьях.
- Я не верю тебе!
Она продекламировала номер его пикапа и велела, чтобы он отвез ее туда, где
подобрал, а когда он начал ругаться, снова напомнила об открытке. В конце концов
он, разумеется, отвез ее назад, потому что, как Софи говорила себе, ее воля
оказалась сильнее. Эта мысль ей так понравилась, что она изменила свое решение и
наговорила водителю много всего. Он снова пришел в ярость, но Софи была
довольна. Потом случилось самое невероятное во всей истории - он вдруг раскис,
стал уверять ее, что она прелестная девушка и не должна растрачивать себя в
подобных занятиях. Если она ровно через неделю будет ждать его на том же месте,
они станут встречаться регулярно. Ей это понравится. Деньжата у него водятся...
Софи молча выслушала все это, иногда кивала, чтобы он не останавливался. Но ни
свое имя, ни адрес сообщать ему не собиралась.
- Может, ты хочешь узнать мое имя, крошка?
- Да в общем, нет.
- "Да в общем, нет!" Чтоб я сдох! Тебя рано или поздно убьют! Вот увидишь!
- Высади меня у почтового ящика.
Он прокричал ей вслед, что через неделю будет ждать в это же время на этом
месте, и она улыбнулась, чтобы отделаться от него, и потом долго шла домой по
всяким проулкам и закоулкам, выбирая самые узкие, чтобы пикап не мог проехать
следом. Ее по-прежнему не покидало изумление - до чего же это все оказалось
ничтожно. Такое тривиальное событие, за вычетом неизбежной боли первого раза,
которая никогда не повторится. Ровным счетом ничего особенного. Ощущение было не
намного более сильным, чем прикосновение языка к внутренней стороне щеки - ну,
честно говоря, более сильным, но не намного.
И еще говорят, что девушки после этого плачут.
"Я не плакала".
При этой мысли ее тело охватила длительная дрожь, не имевшая явной причины, и
Софи немного подождала, но больше ничего не произошло. Разумеется, на лекциях о
сексе всегда упоминали о совместимости партнеров и о том, что девушка далеко не
сразу научается испытывать оргазм, - но, в сущности, акт оказался таким
тривиальным, значимым только своими возможными, хотя почти невероятными
последствиями. Уже подходя вдоль канала к дому, Софи смутно ощутила правильность
того, что вся эта штука, вокруг которой люди поднимают столько шума, уверенные в
ее великолепии, - все эти состязания по ящику, сопли на широком экране, вся
поэзия, музыка и живопись - оказалась простейшей, едва ли не наипростейшей вещью
в мире. Да еще и глупой вдобавок, что тоже справедливо, с учетом того упадка, к
которому клонится мир.
Софи покорно согласилась с папиной уборщицей, заметившей, что она рановато
вернулась из школы, прислушалась к стуку электрической пишущей машинки,
вспомнила, что вечером у отца передача для школьников, и пошла в ванную, где
тщательно вымылась, как в фильмах, испытывая слабое отвращение к сгусткам крови
и спермы. Больно прикусив нижнюю губу, она забралась в глубь тела и нащупала
грушевидную штуковину с внутренней стороны живота, где она и должна была быть,
бездействующую часовую бомбу, хотя трудно было поверить, что такое может
случиться с ней и с ее телом. Мысль о возможном взрыве этой бомбы заставила ее
еще тщательнее ощупывать и мыть, невзирая на боль; и она наткнулась на другое
уплотнение, напротив матки, только сзади, уплотнение, лежавшее за гладкой
стенкой, но легко сквозь нее прощупываемое, округлое уплотнение ее собственной
какашки, продвигающейся по спирали кишечника, и содрогнулась, не произнося ни
слова, но чувствуя каждый слог: "Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!" Это был глагол
без прямого дополнения, как она сказала себе, когда немного пришла в норму.
Незамутненное чувство.
Но когда она вымылась и вычистилась, после менструации и заживления ран, эта
активная ненависть вытекла, как жидкость, на самое дно вещей, и Софи снова стала
юной девушкой, какой себя ощущала, - юной девушкой, восприимчивой к звукам
космоса, запутавшейся в возможностях сверхъестественного, поскольку слово это
имеет несколько значений; сознательно сопротивляющейся предложениям учителей
сделать еще одно усилие и не губить свой незаурядный интеллект; и внезапно
превращающейся в хохотушку, которая интересуется нарядами, мальчишками,
сплетнями и пересудами: "Он классный, правда?" - и ловит фразы, ловит музыку,
ловит поп-звезд, ловит, ловит, пока ловить легко.
Тони так и не нашлась, и, вглядываясь в пустоту своего собственного лица, Софи
мучительно пыталась понять, как же так, почему это ровным счетом ничего не
значит, и, в сущности, просто до примитивности. Она по очереди припоминала всех
людей, которых знала, даже покойную бабушку и позабытую мать, видела, что они -
лишь силуэты, и тревожилась. Едва ли не лучше по необходимости быть всем для
кого-то, кто тебе вовсе не нравится, чем жить только с собой и для себя. С
путаным и в основе своей невежественным представлением о том, что у богатых и
искушенных людей все по-другому - к тому же, ей уже исполнилось шестнадцать! -
она остановила дорогую машину, но обнаружила лишь, что мужчина за рулем оказался
гораздо старше, чем выглядел. На этот раз упражнения в лесочке были
безболезненными, но более продолжительными и совершенно непонятными. Мужчина
предложил ей столько денег, сколько она в жизни не видела, чтобы она делала для
него разные штуки, и Софи подчинилась, находя его пожелания немного
тошнотворными, но не более мерзкими, чем внутренности ее собственного тела. И
только вернувшись домой - "Да, миссис Эмлин, нас рано отпустили", - она
подумала: "Теперь я - шлюха!" Выйдя из ванной она лежала на диване, размышляя о
том, каково быть шлюхой, но даже если она произносила это слово вслух, в ней
ничего не изменялось, это никак ее не задевало, этого просто не существовало.
Существовала только пачка синих пятифунтовых бумажек. Софи подумала - то, что
она шлюха, тоже ничего не значит. Все равно что воровать сладости - можно, если
хочется, но скучно. Это даже не побуждало Софи-тварь кричать: "Ненавижу!"
После этого она бросила секс, как познанную, изученную и отвергнутую
банальность. Он превратился всего лишь в ленивую игру с самой собой в постели,
под аккомпанемент весьма необычных, или только казавшихся необычными, но в любом
случае очень сокровенных фантазий.
Антонию привезли обратно; у нее с отцом происходили ужасные свары в кабинете.
Близняшки немножко, совсем немножко, общались в конюшне, но Тони не была
настроена подробно отчитываться о своей жизни. Софи так и не узнала, каким
образом они с папой все уладили, но вскоре Тони поселилась в общежитии в
Лондоне, официальном и гарантирующем безопасность. Она называла себя актрисой и
действительно пыталась играть, но, как ни странно, при всем своем уме и
прозрачности, не добилась успеха. Похоже, ей оставалось одно - поступить в
университет, но она клялась, что никогда туда не пойдет, и начинала бурно
разглагольствовать об империализме. И еще о свободе и справедливости. Казалось,
мальчишки и мужчины интересуют ее еще меньше, чем Софи, хотя они роились вокруг
ее недосягаемой красоты. Никто особенно не удивился, когда Тони снова исчезла.
Потом от нее пришла вызывающая открытка с Кубы.
Софи нашла работу, не требующую почти никаких усилий. Она устроилась в
туристическое агентство и через несколько недель сказала папе, что переезжает в
Лондон, но хотела бы оставить за собой комнату в конюшне.
Отец посмотрел на нее с явным неудовольствием.
- Езжай, ради бога, и найди себе мужа.
- По тебе не скажешь, что брак - хорошее дело, верно?
- По тебе тоже.
Позже, когда Софи обдумала последнюю фразу и разобралась в ней, ей захотелось
вернуться и плюнуть отцу в лицо. Но это прощальное замечание по крайней мере
помогло ей укрепиться в понимании того, как сильно она ненавидит отца; более
того - как сильно они ненавидят друг друга.
ГЛАВА 9
Работа в агентстве "Ранвэйс" была скучной, но необременительной. Несмотря на
свои слова о переезде, Софи сперва ездила в Лондон каждый день, пока жена
управляющего не нашла ей хорошую, хотя и дорогую комнату. Жена управляющего была
режиссером в небольшой любительской труппе и убедила Софи играть на сцене, но у
нее, как и у Тони, ничего не получилось. Иногда Софи гуляла с молодыми людьми и
пресекала их нудные попытки заняться сексом. Больше всего ей нравилось валяться
перед телевизором и безучастно смотреть программы, рекламу и даже "Открытый
университет", пропуская все мимо сознания. Иногда она без особого удовольствия
ходила в кино, обычно с парнями, и один раз с Мейбл, долговязой блондинкой,
которая работала в том же агентстве. Временами Софи задумывалась, почему ни в
чем нет смысла и откуда у нее такое чувство, что ей, в сущности, безразлично,
пусть жизнь утекает сквозь пальцы, но чаще всего ей даже думать не хотелось.
Тварь у выхода из туннеля помыкала хорошенькой девушкой, которая улыбалась,
флиртовала и даже время от времени искренне восклицала: "Да, я отлично тебя
понимаю! Мы разрушаем мир!" Но тварь у выхода из туннеля беззвучно добавляла: "А
мне-то что?"
Кто-то - папа? уборщица? - переслал ей открытку от Тони. На этот раз вокруг
картинки вилась вязь арабских букв. Тони написала всего лишь: "Ты нужна мне
(потом зачеркнула "мне") нам!!!" И больше ничего. Софи поставила открытку на
камин в своей комнате и позабыла про нее. Ей уже семнадцать лет, и она не
позволит одурачить себя заверениями, будто они - всё друг для друга.
Частым гостем у ее стола в агентстве стал угнетающе-респектабельный мужчина,
задававший ей вопросы о путешествиях и полетах, до которых, как заподозрила
Софи, ему не было дела. Во время своего третьего визита он пригласил ее на
свидание, и она покорно согласилась - именно это ожидалось от хорошенькой
семнадцатилетней девушки. Его звали Роланд Гаррет, и после двух свиданий - один
раз в кино и второй раз на дискотеке, где они не танцевали, потому что он не
умел, - он предложил ей снять комнату в доме его матери. Мол, будет дешевле. Он
был прав. Комната досталась Софи почти задаром. Когда она спросила у Роланда,
почему так дешево, он ответил - такая уж у него мать. Ему просто приятно опекать
неопытную девушку. Софи показалось, что источником опеки была скорее миссис
Гаррет, но вслух она этого не сказала. Миссис Гаррет оказалась вдовой с
крашеными каштановыми волосами, исхудалой до почти полного отсутствия плоти -
один скелет. Она стояла в дверях комнаты Софи, опираясь о косяк и сложив на
груди тощие руки. Из угла ее рта свисал потухший окурок.
- Милочка, у вас, наверно, проблемы от того, что вы такая сексуальная?
Софи укладывала белье в комод.
- Какие проблемы?
Наступила долгая пауза, которую Софи не собиралась прерывать. Это сделала миссис
Гаррет.
- Знаете, Роланд - очень надежный человек. В самом деле, очень надежный.
У миссис Гаррет были огромные, словно выжженные, глазные впадины. По контрасту с
ними глубоко посаженные глаза казались чрезмерно яркими, чрезмерно светлыми.
Осторожно прикоснувшись пальцем к одной из впадин, она продолжила:
- Он на государственной службе. У него прекрасные перспективы.
Софи поняла, почему комната ей досталась почти задаром. Миссис Гаррет прилагала
все усилия, чтобы свести их, и очень скоро Софи разделила с Роландом его узкую
кровать, пользуясь свободой, предоставляемой противозачаточными таблетками.
Роланд все исполнял добросовестно, словно это была государственная служба, или
работа в этом занятии, или обязанность. Он, похоже, получал от секса
удовольствие, хотя Софи, как обычно, не находила в этом занятии ничего
особенного. Миссис Гаррет стала держаться с Софи так, будто та с ее сыном
помолвлена. Просто фантастика! Софи понимала, что Роланд не может найти себе
девушку и мамаше приходится делать это за него. Мысль о том, чтобы связать свою
жизнь с Роландом и его перспективами, вызывала у Софи приступы смеха. Конечно,
было в этом какое-то теплое удовольствие, а еще с ее стороны - смутная прелесть
презрения к ним обоим, как она говорила про себя, облекая в слова то, что
выразить было невозможно. У Роланда была машина, они катались, заезжали в пабы.
Софи предложила испробовать эту новую штуку - дельтаплан. Он ответил, что
никогда не позволит ей ничего подобного, ведь это опасно. Она сказала - конечно
нет, я имела в виду тебя. Тем не менее он научил ее худо-бедно водить машину, и
она получила права; и еще он хотел познакомиться с ее отцом, что ее позабавило.
Она привезла его домой, но папа, конечно, как раз уехал в Лондон. Тогда они
пошли в конюшню. Роланд проявил повышенный интерес к планировке, словно был
архитектором или археологом.
- Здесь жили кучера и конюхи. Понимаешь? Должно быть, все это построено прежде,
чем прорыли канал, потому что сейчас экипаж невозможно было бы вывести из ворот.
И поэтому дом упал в цене.
- Упал в цене? Наш дом?
- Вон там, вероятно, тоже были конюшни...
- Это просто склады. Когда я была маленькой, там был большой магазин скобяных
товаров. Фрэнкли, если не ошибаюсь.
- А за той дверью что?
- Тропинка вдоль канала. А чуть дальше - Старый мост с самым вонючим сортиром во
всей округе.
Роланд сурово посмотрел на нее:
- Ты не должна так говорить.
- Прости, папуля. Но я, понимаешь, живу... жила здесь. Я и моя сестра. Заходи,
посмотришь, - она начала подниматься по узкой лестнице.
- Твой отец мог бы навести тут порядок и сдавать как отдельное жилье.
- Это наше жилье. Мое и Тони.
- Тони?
- Антонии. Моей сестры.
Роланд огляделся.
- Значит, это было ваше?
- Да, оно принадлежит... принадлежало нам обеим.
- Принадлежало?
- Тони давным-давно уехала. Даже не знаю, где она сейчас.
- И тут повсюду висели картинки!
- Она была религиозной. Иисус и все такое. Это было так смешно! Боженька!
- А ты?
- Мы не похожи друг на друга.
- Хотя близнецы?
- Откуда ты знаешь?
- Ты сама мне сказала.
- Я?
Роланд перебирал кучку вещей на столе.
- А это что? Девчачьи сокровища?
- Как будто у мужчин нет сокровищ!
- Есть, но не такие.
- Это не кукла. Это марионетка на руку. Сюда - пальцы. Я часто с ней играла.
Иногда мне казалось...
- Что казалось?
- Неважно. А эту штуку я сделала из глины. Она все время качается, потому что
дно получилось неровное. Но ее все равно обожгли. Чтобы меня поощрить, как
сказала мисс Симпсон. Больше я этим не занималась. Слишком скучно. В ней можно
хранить разные мелочи.
Роланд взял в руки крохотный ножик с перламутровой рукояткой и складным лезвием
из мягкого серебра. Софи забрала у него ножик, раскрыла и показала лезвие. В
длину весь нож был не больше четырех дюймов.
- Это чтобы защищать мою честь. Как раз нужного размера.
- И ты не знаешь, где?
- Что где?
- Тони. Твоя сестра.
- Это все политика. Раньше у нее был Иисус, теперь - политика.
- А в том шкафу что?
- Тайны. Фамильные тайны.
Тем не менее он открыл дверцу шкафа, как будто Софи ему разрешила; такая
развязность задела ее, породив где-то в глубинах сознания вопрос: зачем он
здесь? Зачем я с ним связалась? Тем временем он облапал все ее старые платья,
еще хранившие запах духов, даже бальное. Роланд сжал в руке пригоршню оборок и
внезапно обернулся к ней.
- Софи...
- Нет, не сейчас...
Но он все равно обхватил ее руками и застонал. Софи про себя вздохнула, однако
обняла его за шею, поскольку уже знала, что в этих делах проще уступить, чем
проявлять волю. Она безропотно попыталась представить себе, что он придумает на
этот раз, и, конечно, все оказалось как обычно - можно сказать, ритуал. Он
пытался уложить ее на диван, одновременно стаскивая и с себя, и с нее наиболее
существенные детали одежды, и не прерывал при этом своих страстных стонов,
которые считал крайне соблазнительными. Она подчинялась, поскольку он был
довольно молодой и сильный, довольно приятный на вид - с широкими плечами и
плоским животом. Но и покоряясь, она слышала звучавший где-то в пространстве
вопрос - как будто его задавало это, даже днем лежавшее в засаде у выхода из
туннеля, - вопрос, касавшийся жизни, которую все считают такой важной вещью: "ты
должна жить своей жизнью, жизнь дается только один раз, и так далее" - жизни до
невозможности банальной, если ее приходится выстраивать вокруг такой
бессмысленной возни, как религия Антонии, или политика, или деньги, или эти
мычанья и дерганья! Она лежала под тяжестью плоти, хрящей и костей, под этим
существом без лица - только копна в
...Закладка в соц.сетях
