Жанр: Драма
Зримая тьма
...сле тебя, дружище!
Тропинка, почти пропадающая в траве, вела среди кустов и цветущих деревьев к
покрытой розовой черепицей конюшне со старинными слуховыми окошками. Сим испытал
мгновение привычной неуверенности в существовании чего-то, что столько лет
находилось рядом с ним, оставаясь для него неведомым. Он открыл было рот, чтобы
сказать об этом, но передумал.
Каждый шаг вниз по ступенькам - их было шесть - отличался особым свойством.
Какое-то онемение, оглушение. Сим, плававший в свое время с маской на КостаБрава,
сообразил, что это напоминает погружение под воду; но нет, в воде -
мгновенный переход отсюда туда, сверху вниз, прорыв сквозь безупречную
поверхность, границу. Здесь граница была столь же несомненна, но менее
отчетлива. Спускаешься из вечернего шума Гринфилда шаг за шагом и... немеешь - не
то слово, глохнешь - тоже не то. Точного слова не находилось. Однако вытянутый в
длину сад, запущенный, заброшенный и пустынный, был сродни пруду... можно сказать,
пруду покоя. Пруду отдохновения. Сим остановился и оглянулся, словно ожидая, что
этот эффект откроется не только уху, но и глазу, однако ничего не увидел -
только разросшиеся фруктовые деревья, буйные заросли роз, ромашки, крапиву,
розмарин, люпины, иван-чай и наперстянки. Он посмотрел вверх, в чистое небо; и
там, с поразительно огромной высоты, почти бесшумно спускался самолет, изящный и
безобидный, как планер. Сим снова оглянулся - кустарники, виноград, вероника, -
и запахи сада вторглись в его ноздри как нечто доселе неведомое.
Рука Эдвина легла ему на плечо.
- Идем!
- Я думал о том, насколько этот сад приятнее нашего крохотного газона. Я совсем
забыл, что на свете есть цветы.
- Гринфилд - сельский городишко!
- Это с какой стороны посмотреть. А тишина!
Садовая дорожка привела их в затененный дворик.
Когда-то вход закрывали двойные двери, но их сняли. Осталась только одна
маленькая дверь с противоположной стороны, выходившая к каналу. Слева от них
вверх поднималась лестница.
- Наверх.
Сим взобрался вслед за Эдвином, остановился и осмотрелся. Назвать это квартирой
было бы преувеличением. Места хватало только для узенького дивана, ветхой софы,
маленького стола и стульев. Еще два шкафа и открытые дверные проемы с двух
сторон, ведущие в крошечные спальни. Слуховые окошки выходили на канал и в
другую сторону, на дом.
Сим ничего не говорил - просто стоял. Не скромный размер комнаты, не пол
толщиной в одну доску, не внутренние перегородки из дешевой древесины ошеломили
его. И не обшарпанная допотопная мебель, не кресло, из которого торчала набивка,
не заляпанный стол. Все дело в ауре, в запахе. Кто-то, видимо, Софи, побывал
здесь недавно, и навязчивый аромат дешевых духов висел в воздухе, словно
прикрывая давние застоявшиеся запахи пищи, других духов, и - не жара и не
испарины, а пота. На стене висело зеркало в узорной золоченой рамке, под ним -
полочка со склянками, полупустыми патрончиками губной помады, жестянками,
аэрозолями и пудреницами. Под слуховым окном на низком комодике сидела,
скособочившись, огромная ухмыляющаяся кукла. Стол в середине комнаты был завален
барахлом - колготки, кукла-марионетка, пара грязных трусов, женский журнал и
наушники от транзисторного приемника. Однако покрывала стол бархатная скатерть с
бахромой по краям, стену между пятнами клея, где когда-то были прилеплены
картинки и фотографии, украшали китайские цветы и какие-то лоскутки разноцветных
тканей, некоторые в форме розеток. И повсюду пыль.
Иллюзии последних двадцати лет лопались внутри Сима как мыльные пузыри. Он
говорил себе - да, конечно, да, за ними никто не следил, да, они давно выросли,
да, иначе и быть не могло. У них не было матери - бедняжки, бедняжки!
Неудивительно, что...
Эдвин осторожно убирал вещи со стола, складывая их на комодик под слуховым
окном. Возле комодика стояла обычная лампа - абажур розового цвета с такой же
бахромой, как на скатерти.
- Как ты думаешь, может, откроем окно?
Сим едва расслышал, созерцая то, чему было только одно название: печаль. Наконец
он обернулся к окну и осмотрел его. Его не открывали много лет, кто-то начал
красить раму и бросил - как и дверцу комодика под слуховым окном в другом конце
комнаты: ее попытались было выкрасить в розовый цвет и тоже недокрасили. Сим
выглянул в окно, словно уставившееся затуманенным взглядом на дом.
Рядом с ним заговорил Эдвин:
- Почувствуй тишину!
Сим изумленно взглянул на него.
- Разве ты не ощущаешь эту, эту...
- Эту что, Сим?
Печаль. Да, вот что - печаль. Заброшенность.
- Ничего.
Затем он увидел, что над крыльцом в противоположном конце сада открылась
стеклянная дверь. Из нее появились человеческие фигуры. Он резко обернулся на
восклицание Эдвина:
- Нет, только не это!
- Ты знал?
- Конечно, я знал, где мы собираемся. Здесь проходило наше кукольное чаепитие.
- Мог бы сказать мне. Уверяю тебя, Эдвин, если бы я знал, то не пришел бы. Черт
побери, мы же поймали его на воровстве! А тебе известно, где он пропадал? Он
сидел в тюрьме - сам знаешь за что. Черт побери!
- Вайлдвэйв!
На лестнице, неожиданно близко, прозвучал голос.
- Никто в это ни за что не поверит. Я не знаю, куда ты меня ведешь, и мне это не
нравится. Это что, ловушка?
- Послушай, Эдвин...
Над уровнем лестничной площадки поднялись черная шляпа и изуродованное лицо. За
ними следовали копна седых волос и исхудалое лицо старика из парка. Старик
остановился на ступеньках, как-то судорожно извернувшись.
- О, нет! Нет, Мэтти, не смей! Что это, "Анонимные педерасты"? Трое излечившихся
и один на очереди?
Человек по имени Мэтти удерживал его за лацкан.
- Мистер Педигри...
- Мэтти, ты как был дураком, так и остался! Пусти меня, слышишь?
Нелепое зрелище - два несуразных, неприглядных человека будто боролись на
лестнице. Эдвин приплясывал над ними:
- Джентльмены, джентльмены!
Сим испытывал глубочайшее желание убраться отсюда, подальше от этого ободранного
здания, так грубо лишенного своей тишины. Но лестница была заблокирована.
Старик, которого рывок к свободе на мгновение оставил без сил, задыхался,
одновременно пытаясь говорить:
- Вы... говорите о моем состоянии... Это упоительное состояние... Откуда вам знать... Вы
что, психиатр? Я не хочу, чтобы меня вылечили, им это известно... Так что всего
вам хорошего... - и в абсурдной попытке соблюсти приличия он поклонился стоявшим
над ним Симу и Эдвину, одновременно стараясь вывернуться. - ...Всего-всего самого
наилучшего!..
- Эдвин, ради бога, пойдем отсюда! Все это ошибка, нелепая и унизительная!
- У вас ничего нет против меня - ни у кого из вас... Пусти меня, Мэтти, я, я
обращусь к закону... - и тогда человек в черной шляпе отпустил его, уронив руки.
Они стояли на ступеньках, видимые лишь наполовину, как купальщики на подводном
склоне. Лицо Педигри находилось на уровне плеча Виндгрова. В футе над собой
старик увидел ухо и содрогнулся от отвращения.
- Мерзкая, мерзкая тварь!
Кровь медленно и неумолимо приливала к правой стороне лица Мэтти. Он стоял
бездвижно и безмолвно. Старик поспешно удалялся. Его шаги послышались на
булыжниках двора, затем он появился на садовой тропинке между разросшихся
цветников. На полпути к дому, не замедлив темпа, он обернулся и бросил на окошки
конюшни косой взгляд, злобный, как у негодяя из мелодрамы. Сим увидел, что губы
старика шевелятся; но та же странная звуконепроницаемость - после осквернения
конюшен магическое свойство превратилось из тайны в помеху - задушила его слова.
Потом Педигри поднялся по ступеням и через холл вышел на улицу.
Эдвин произнес:
- Должно быть, решил, что мы из полиции. Лицо Виндрова опять стало белокоричневым.
Его черная шляпа немного съехала набок, отчего ухо оказалось
чересчур на виду. Словно догадавшись, куда смотрит Сим, он снял шляпу и поправил
волосы. Теперь стало окончательно ясно, зачем ему нужна шляпа. Он тщательно
пригладил волосы, затем водрузил шляпу на голову, прижав их.
Когда это обстоятельство раскрылось, внешность гостя, кажется, стала чуть менее
отталкивающей. Виндграфф - Мэтти, так его назвал старик? - Мэтти, показав свое
увечье, свое уродство, свою - назовем ее так - инвалидность, превратился из
неприступного чудовища в обычного человека. Сим обнаружил, что уже отдает мелкую
дань благопристойности - хотя когда именно в нем созрело это решение, он не
заметил. Он протянул руку:
- Здравствуйте. Я - Сим Гудчайлд.
Виндгров опустил взгляд на руку, словно это был предмет для исследования, а не
для рукопожатия. Затем он взял руку, перевернул ее и вгляделся в ладонь. Сим в
легком замешательстве тоже посмотрел на ладонь - может быть, на ней грязь, или
что-то интересное, какой-нибудь узор? - и пока слова проникали в сознание,
понял, что его ладонь читают. Он стоял, расслабившись и уже немало забавляясь, и
видел свою ладонь, бледную, морщинистую, прямо-таки том, искусно переплетенный в
редчайший или, по крайней мере, самый дорогой из всех переплетных материалов, -
а затем погрузился в созерцание своей руки, и время замерло в своем движении.
Ладонь оказалась необычайно красивой, драгоценной, сделанной из света; ее
покрывали тонкие, четкие линии, превосходившие любое произведение искусства;
такая роспись могла быть порождена только в глубинах абсолютного здоровья.
С трепетом, не похожим на что-либо до сих пор ему известное, Сим вглядывался в
гигантский мир собственной ладони и видел, что она святая.
Затем вернулась комнатушка - странное, но лишившееся своей неприступности
существо еще не успело поднять глаз, Эдвин пододвигал стулья к столу.
Эдвин прав. Вместилище тишины полно волшебства. И грязи.
Виндрэйв отпустил руку, и Сим забрал ее обратно вместе со всей ее красотой, с ее
откровением. Эдвин заговорил. В его словах появился легкий налет пыли, легкий
намек на ревность.
- Вы нагадали ему долгую жизнь?
- Не надо, Эдвин. Ничего похожего...
Виндров прошел к другой стороне стола, и его место сразу стало главным. Эдвин
сел справа от него, Сим пристроился слева - три стороны стола, и пустая
четвертая, где должен был сидеть Педигри.
Виндгров закрыл глаза.
Сим отстранение разглядывал комнату. Тут и там торчали булавки, на которых
когда-то держались украшения. Дешевенькое зеркало. Под окошком - диван с радами
этой, как ее... бахромы; кукла с оборочками, сидевшая на дальнем углу комодика,
подушка, не дававшая ей упасть; крохотные картинки и фотография молодого
человека, вероятно, поп-звезды, теперь уже безымянной...
Гость положил руки на стол ладонями вверх. Сим увидел, что Эдвин опустил взгляд,
взял правую руку гостя в свою левую, а правую руку протянул через стол. На
мгновение Сим смутился, но все-таки дотянулся до руки Эдвина и сжал ее, а свою
правую положил на левую руку Виндрова, прикоснувшись к крепкой и эластичной
плоти, не космически холодной, а теплой, поразительно теплой, даже горячей.
Он вздрогнул от приступа внутреннего смеха. До чего опустилось Философское
общество с его протоколами, председателем, комитетом, арендой залов и аудиторий,
почетными гостями - два старика, ухватившиеся за руки... чего?
Через какое-то время - через минуту, десять минут, полчаса - Сим обнаружил, что
у него зачесался нос. Он размышлял, не будет ли катастрофой, если он отведет
руки, разорвав тем самым их маленький круг, и в конце концов решил не делать
этого. Все-таки жертва небольшая; к тому же, если забыть о назойливом зуде,
немедленно замечаешь, как отдалились остальные, оказавшись словно за многие
мили, и круг, прежде такой маленький, превратился в гигантский, больше каменного
круга[15 - Имеется в виду, вероятно, Стоунхендж (прим. перев.).], шириной с
графство, со всю страну, - стал необъятным.
Нос зачесался снова. Как раздражает несоизмеримость двух этих масштабов - рядом
чуть ли не весь мир, а тут приходится бороться с собственным носом! Свербило
чуть-чуть левее кончика, зуд с дьявольской изобретательностью заставлял
сочувственно отзываться каждое нервное окончание по всему телу. Сим решительно
сопротивлялся, чувствуя, как туго стиснута его правая рука - а теперь и левая
сжата так, что непонятно, кто кого ухватил, - и его дыхание стало прерывистым от
напряжения. Лицо исказилось от этой пытки, он пытался вырвать руки, но их
держали крепко. Оставалось только снова и снова морщить нос в нелепой попытке
достать до его кончика щеками, губами, языком - чем угодно; а потом Сим,
сообразив, нагнулся и потерся носом о деревянную поверхность между руками.
Облегчение было почти столь же изысканным, как узор на его ладони. Он лежал
носом на столешнице, и его дыхание постепенно выравнивалось.
Над его головой заговорил Эдвин. Или не Эдвин и не заговорил. Это была музыка.
Песня. Одна-единственная нота, золотая, лучистая, недоступная ни одному певцу.
Конечно, обыкновенному человеку не хватило бы дыхания тянуть эту ноту, которая
разрасталась так же, как прежде перед Симом разрасталась его собственная ладонь,
ширилась, становилась - или уже была - драгоценной: шаг за шагом вне пределов
постижения, оборачиваясь болью и тем, что превыше боли, вбирая в себя страдание
и удовольствие и разрушая их, существуя и рождаясь. Ненадолго она застыла с
обещанием чего-то большего. И это нечто пришло, побыло и пропало. Это было
слово: в начале, отмечая новый этап, взрывная и полная жизни согласная, из нее
растет золотое царство - гласная, длящаяся вечно; и в конце полугласная - нет,
не в конце, ибо конца нет, не может быть; только перенастройка, чтобы духовное
слово смогло снова скрыться, неохотно, медленно-медленно исчезая из виду, как
уходит влюбленный с невыразимым обещанием всегда любить и возвращаться по
первому зову.
Когда человек в черном отпустил ладонь Сима, все руки снова стали просто руками.
Сим увидел это: подняв лицо от столешницы, он поднес к нему обе руки; вот она,
правая ладонь, чуть-чуть вспотевшая, но ни в коем случае не грязная, просто
ладонь, как любая другая. Он выпрямился и увидел, что Эдвин вытирает лицо
бумажной салфеткой. Единым движением они повернулись к Виндрову. Тот сидел,
положив открытые ладони на стол и склонив голову, упираясь подбородком в грудь.
Его лицо скрывали поля черной шляпы.
Из-под полей выкатилась капля прозрачной влаги и упала на стол. Мэтти поднял
голову, но Сим не мог прочесть выражения на изуродованной стороне его лица.
Эдвин воскликнул:
- Спасибо! Тысячу раз спасибо! Да благословит вас Господь!
Мэтти пристально посмотрел на Эдвина, затем на Сима, который увидел, что на
загорелой стороне его лица кое-что написано. Изнеможение. Виндров встал, в
молчании направился к лестнице и начал спускаться. Эдвин вскочил на ноги.
- Виндгров! Когда..? Послушайте...
Он устремился вниз по ступенькам. Сим слышал его быструю речь, неразборчиво
доносящуюся со двора:
- Когда мы встретимся в следующий раз?
- ...Вы уверены? Здесь?
- ...Вы приведете Педигри?
- ...Послушайте, вам, э-э... не надо ли денег?
Вскоре послышался лязг засова на двери, выходящей к каналу. Эдвин поднялся по
лестнице.
Сим неохотно встал, оглядывая картинки и пятна, где раньше висели другие
картинки, куклу и комодик с висящим на нем чертиком. Они с Эдвином вышли бок о
бок, учтиво пропуская друг друга на лестницу, и так же бок о бок прошагали по
садовой тропинке, на крыльцо, через холл - машинка в кабинете Стэнхоупа стучала
по-прежнему - и на улицу. Тут Эдвин остановился, и они повернулись лицом друг к
другу.
Эдвин сказал с проникновенной интонацией:
- Какая удивительная слаженность!
- У кого?
- У тебя и у него - в оккультном смысле.
- У меня... и у него?
- Удивительная слаженность! О, как я был прав!
- О чем ты говоришь?
- Когда ты вошел в транс - я видел отражение духовной борьбы на твоем лице. А
потом ты отключился, прямо там, передо мной!
- Все было не так!
- Сим! Сим! Вы вдвоем играли на мне, как на инструменте!
- Послушай, Эдвин...
- Ты же знаешь, Сим, случилось нечто! Не скромничай, это ложная скромность...
- Конечно, нечто случилось, но...
- Мы пробили барьер, вышли за преграду. Разве нет? Сим собрался было пылко
возражать, затем начал припоминать... Без сомнения, случилось нечто, и вполне
вероятно, что для этого были нужны все трое.
- Может быть, может быть...
ГЛАВА 14
12/6/78
Мой дорогой друг мистер Педигри дошел только до лестницы в конюшне усадьбы
Спраусона но не остался побоявшись что мы затеваем против него недоброе и я не
знаю что делать. Он ушел а я остался с мистером Беллом который по-прежнему
преподает в интернате и с мистером Гудчайлдом из книжного магазина. Они ждали
чего-то, может быть слов. Мы образовали круг для защиты от злых духов которых
было много в конюшне - зеленых фиолетовых и черных. Я сдерживал духов изо всех
сил. Они стояли за двумя джентльменами и тянули к ним когти. Как живут эти два
джентльмена когда меня нет рядом спрашиваю я себя. Мистер Белл предлагал мне
деньги, забавно. Но я плакал как ребенок о бедном мистере Педигри который связан
по рукам и ногам самим собою, как ужасно видеть ужасное! Я могу уделять ему
только то время когда не охраняю мальчика. Если бы не тревога за мистера Педигри
я был бы счастлив просто быть хранителем мальчику. Я буду его слугой до конца
своей жизни и надеюсь на много лет счастья если только смогу исцелить мистера
Педигри и свое духовное лицо.
13/6/78
Грядут великие и ужасные события. Я думал, что только мне и Иезекиилю была дана
сила показывать тем кто может видеть (с помощью спичечных коробков, шипов,
черепков, женитьбы на порочных женщинах и т.д.) потому что. Не могу объяснить
что я имею в виду.
Она потеряла обручальное кольцо. Она обручена с мистером Мастерменом, учителем
физкультуры который как мне сказали очень знаменитый человек. Мы искали кольцо
всюду где она побывала. Я сказал мальчикам посмотреть под вязами и искал возле
вязов сам. Потом когда мальчики ушли пришла она и спросила, искал ли я под
вязами и я сказал нет и хотел добавить что искали мальчики. Сказать что я искал
сам было бы ложью. Но я не успел вымолвить ни слова она сказала - хорошо я
посмотрю сама и пошла прочь. Она очень красивая и улыбалась а я в наказание
сильно ущипнул себя глупца - изо всей силы и пошел искать кольцо. Но потом я
поднял глаза (нужно за это еще раз сильно себя ущипнуть но в то время я об этом
не подумал) и увидел как она уронила кольцо про которое говорила что потеряла а
затем сделала вид что нашла его, взмахнула руками и закричала ура. Она подошла
ко мне смеясь и с кольцом на пальце левой руки. Язык у меня как отнялся и я
просто стоял столбом. Она сказала, что я должен всем рассказать как надоумил ее
где именно искать кольцо - можно даже сказать мистеру М. что его нашел я. И
нынче вечером я не знаю что делать. Ведь я поклялся делать все что меня попросят
если только это не что-нибудь нехорошее, но я не знаю нехорошая ее просьба или
нет. Я потерял голову - как она потеряла это кольцо. Теперь я спрашиваю себя что
означает этот знак. Может ли ложь быть знаком. Она улыбалась и лгала. Она лгала
делом а не словом. Ее слова были правдой и неправдой. Она не нашла кольцо и
нашла. Не понимаю.
14/6/78
Весь день я в ошеломлении думал о кольце и о том что все это значит. Она -
ужасная женщина но зачем она подала мне знак? Это вызов. Это значит ей было все
равно найдется ее драгоценность или нет. Прочитав свой урок я пошел спать и
предложил себя в жертву если так надо. Не знаю было ли то что случилось потом
видением или сном. Если это сон то он не был обычным сном какие как я слышал
видят люди ибо кто может выносить такое каждую ночь спрашиваю я себя. Возможно
это было что-то вроде сна из Библии. Ведь если бы фараон не встревожился он бы
не послал за толкователем. Это был не обычный сон. Или может быть это было
видение и я вправду побывал там. Я видел женщину из Апокалипсиса. Она явилась в
устрашительной славе, вся в ярких нарядах и ей было позволено мучить меня за мои
нехорошие мысли о мисс Стэнхоуп. Хотя я не совсем виноват что думал о ней - она
так странно вела себя в истории с кольцом что у меня весь день ушел чтобы
догадаться что ей ведомы знаки и она может их подавать. Но дело в том что
женщина из Апокалипсиса надела личину и переняла смех мисс Стэнхоуп и заставила
меня с ужасной болью осквернить себя что я и обнаружил когда проснулся. Я был
напуган и изумлен поскольку после Гарри Бумера на Северной Территории я думал
что не могу осквернить себя а еще не могу ни пугаться ни стыдиться.
Потом весь этот день (но не день сна) 15/6/78 во время работы я пытался
устыдиться но не мог. Значит я могу грешить как и другие люди. Не могу объяснить
что я имею в виду. Я прислушивался к птицам, не смеются ли они и не издеваются
ли как кукабурры но оказалось - нет. Прикинулась ли она светлым ангелом или она
вправду добрый дух? Сейчас я вижу небо. Я имею в виду что могу смотреть ввысь и
оно там совсем почти бесцветное. Приходили мальчики но ненадолго. Я пытался
рассказать им какая кругом радость словно поют "Аллилуйя" и все прочее, но не
нашел слов. Это все равно что переходить от черно-белого к цвету. Был краешек
солнца над деревом за длинным лугом и был я. Мальчики ушли на урок музыки. Я
тоже слышал музыку но едва-едва. Тогда я бросил свою работу пошел за ними и
встал возле гаража под окном музыкального класса. Они завели граммофон, он
громко играл и я слышал его как сейчас вижу деревья небо и мальчиков похожих на
ангелов. Большой оркестр играл симфонию Бетховена и я в первый раз в жизни начал
танцевать там на гравии под окном музыкального класса. Меня увидела миссис
Эпплби, подошла и я перестал плясать. Она была как смеющийся архангел поэтому я
перестал плясать. Она крикнула мне: Правда Седьмая изумительна? Я не знала что
вы увлекаетесь музыкой, и я со смехом закричал в ответ: Я тоже не знал. Она была
как смеющийся архангел и мой рот кричал помимо моей воли: Я мужчина и у меня
может быть сын! Она сказала: Какие невероятные вещи вы говорите, с вами все в
порядке? Тогда я вспомнил свой обет молчания и он показался мне ничтожным но я
подумал что не слишком сильно его нарушил разговаривая с мальчиками и
благословил ее правой рукой как священник. Она удивилась и сразу ушла. Про все
это мистер Пирс мог бы сказать: Прямо как в романе.
После того как я это записал я имею в виду между словом романе и словом после
мне было явлено нечто великое. Это были не духи не видение и не сон это было
откровение. Я увидел частицу провидения. Я надеюсь когда-нибудь мальчик прочтет
эти слова. Я понимаю что записываю их для того чтобы он прочел их в грядущие
годы хотя раньше мною двигала нелепая идея засвидетельствовать что я не сошел с
ума (17/5/65). Правда в том что между словами романе и после открылись глаза
моего понимания. То добро что не вдохнул в мир сам святой дух должно явиться
посредством и через природу людей. Я видел их, маленьких, иссохших, иные с
лицами как у меня иные увечные иные сломленные. И за каждым из них стоял дух
подобный восходящему солнцу. Это зрелище было превыше радости и превыше танца.
Затем голос сказал мне: струну изнашивает и рвет музыка.
17/6/78
У меня немного времени а я должен рассказать об удивительном событии случившемся
вчера ночью после того как я повторил свой урок. Я буду писать очень быстро
потому что скоро должен ехать на велосипеде в Гринфилд на встречу с мистером
Беллом, мистером Гудчайлдом и мистером Педигри надеюсь что на этот раз он
согласится пойти со мной. Прошлой ночью я подумал что должен сделать одно дело;
я некоторым образом направил свое тепло к духам и они с лаской призвали меня к
себе. Старейшина в красном платье и короне и другой старейшина в синем платье и
диадеме ждали меня и радушно приветствовали. Я поблагодарил их за заботу обо мне
и выразил надежду на продолжение нашей дружбы. Особенно я благодарил их за те
годы когда они истребили во мне корень искушения ничтожество которого понятно
мне теперь сполна. Когда я им это сказал они чудесно воссияли едва не ослепив
меня. Они показали: Мы видели как ты засматривался на дочерей человеческих и
находил их прекрасными. Я спросил их о мисс Стэнхоуп и о знаке который она
подала уронив кольцо и признался что значение его для меня темно. Тогда они
показали: Все это сокрыто от нас. Много лет назад мы призывали ее к себе но она
не пришла.
Я стоял возле кладовой глядя на небо но теперь вернулся в свою спальню и сел на
край кровати. Очень трудно мой милый милый мальчик писать о том что случилось
после из-за непостижимости и величия этих событий. Старейшины сразу же
приблизили меня к себе. Они показали: Мы ответим на твои вопросы и теперь
добавим тебе знания и оно переполнит тебя. Плач поднявшийся к небесам привел
тебя вниз. Великий дух будет стоять за душой ребенка которого ты охраняешь. Вот
для чего ты предназначен. Ты сгоришь в жертвенном пламени. Сейчас мы представим
тебя нашему другу и будем есть и пить с тобой.
Хотя я уже привык к ним, знаю свое духовное имя и даже не холодею когда они
призывают меня однако от этой новости я словно оказался в нижней части небес,
похолодел с головы до ног как и в тот раз (17/5/65) и все волосы на моем теле
встали дыбом, каждый отдельно. Но когда меня покинула последняя частица тепла я
увидел их друга стоявшего между ними. Он был одет во все белое с солнечным
нимбом вокруг головы. Красный и синий старейшины сняли и бросили свои короны и я
тоже снял и бросил свою. Дух в белом внушал мне величайший трепет но красный
старейшина показал: Это - духовное существо что будет стоять за ребенком
которого ты охраняешь. Этот ребенок принесет в мир духовный язык на котором
народы станут разговаривать друг с другом. Когда я услышал это моя голова
склонилась и меня охватила такая радость за людей что из моих глаз на стол
закапали слезы. Потом все еще не поднимая глаз я пригласил духов за свой
маленький стол за которым всем нам хватило места. Тогда синий старейшина
показал: Сегодня радость на небесах потому как встречи подобной этой не видели
со времен
...Закладка в соц.сетях
