Жанр: Драма
Калеб уильямс
...о идет о нашем юном друге, которого я недавно спас. Его обвиняют в том, что он
воспользовался доверием своего благодетеля и покровителя, чтобы обворовать его на
значительную сумму. По этому обвинению он был посажен в тюрьму графства, откуда две
недели тому назад бежал, не решаясь предстать перед судом - обстоятельство, которое
обвинители считают равносильным признанию вины.
Друзья мои, я подробно познакомился с этой историей несколько времени тому
назад. Этот мальчик рассказал ее мне, когда ничто еще не заставляло его предполагать,
чтобы это могло послужить ему средством, ограждающим от опасности. Кто из вас такой
простак, чтобы видеть в его бегстве доказательство вины? Найдется ли человек, который,
будучи предан суду, рассчитывал бы, что его невиновность или вина решат исход дела?
Найдется ли человек достаточно безрассудный, чтобы добровольно предстать перед
судом, когда те, кто должен решить его участь, думают больше о гнусности деяния, в
котором он обвиняется, чем о том, кто его совершил? Побуждения, руководившие нами,
устанавливаются там показаниями невежественных свидетелей, от которых ни один
разумный человек не стал бы ждать правдивого рассказа даже о самом незначительном
своем проступке.
История бедного мальчика длинна, и я не стану утомлять вас ею. Но ясно как день,
что из-за его желания оставить службу у своего хозяина, из-за излишнего, пожалуй,
любопытства насчет дел своего хозяина и, насколько я догадываюсь, из-за того, что ему
была доверена какая-то важная тайна, хозяин его стал питать к нему вражду, которая
мало-помалу достигла таких размеров, что побудила хозяина изобрести это гнусное
обвинение. По-видимому, он предпочел убрать парня с дороги, повесив его, чем
допустить, чтобы тот шел куда ему вздумается, освободившись от хозяйской власти.
Уильямс рассказал мне всю эту историю с большой прямотой, и в том, что он не виноват,
я уверен, как в самом себе. И все-таки слуги хозяина, в присутствии которых было
выдвинуто обвинение, а также его родственник, который в качестве мирового судьи вынес
решение и имел глупость считать себя беспристрастным, стали единодушно на сторону
хозяина и этим показали Уильямсу пример того, что его ожидает впоследствии.
Ларкинс, который не знал подробностей, когда к нему попала эта бумага, стоял за то,
чтобы воспользоваться ею и заработать сто гиней. Согласны ли вы с ним - теперь, когда
вы узнали подробности? Захотите ли вы из таких низких соображений выдать ягненка
волку? Станете ли вы содействовать домогательствам кровожадного злодея, который, не
довольствуясь тем, что изгнал своего подчиненного из дому, отнял у него доброе имя,
средства к существованию и лишил его убежища, еще жаждет его крови? Если ни у кого
другого нет мужества поставить предел деспотизму суда, разве не следует нам сделать
это? Неужели мы, добывающие себе пропитание благородной отвагой, будем обязаны
хоть одним грошом гнусному коварству доносчика? Неужели мы, против которых весь
человеческий род стоит с оружием в руках, откажем в защите человеку, более нас
подвергающемуся преследованиям, хотя он менее всего их заслужил?
Увещания начальника немедленно произвели свое действие на всю компанию. Все в
один голос закричали:
- Выдать его? Ни за что на свете! У нас он в безопасности! Будем защищать его, не
щадя жизни! Если верность и честь будут изгнаны из среды разбойников, где же им найти
прибежище на земле?* [Это, как мне кажется, пародия на знаменитые слова короля
французского Иоанна, взятого в плен Черным Принцем в битве при Пуатье43. (Прим.
автора.)]
Особенно Ларкинс благодарил начальника за его вмешательство и клялся, что скорее
позволит отрубить себе правую руку, чем причинит зло такому достойному юноше или
станет пособником такого неслыханного злодея. С этими словами он взял меня за руку и
просил не тревожиться: под их кровлей со мной не случится ничего дурного; и даже если
ищейки закона обнаружат мое убежище, разбойники умрут все до одного, прежде чем
хоть один волос упадет с моей головы. Я от всего сердца поблагодарил его за участие; и о
больше всего меня тронула пламенная доброта моего благодетеля. Я сказал им, что
убедился в неумолимости моих врагов, которые успокоятся, только пролив мою кровь, и
уверил их с самой торжественной и безусловной убежденностью, что ничем не заслужил
тех преследований, которым подвергаюсь.
Воодушевление и энергия мистера Раймонда были так велики, что от меня ничего
больше не требовалось, чтобы отразить эту непредвиденную опасность. Но этот случай
произвел на меня глубокое впечатление. Я все время надеялся, что в мистере Фокленде
заговорит чувство справедливости. Хотя он ожесточенно преследовал меня, я все же
думал, что он делает это неохотно, и был убежден, что это не будет длиться вечно.
Человек, руководившийся когда-то правилами высокой чести и порядочности, не мог рано
или поздно не подумать о том, как несправедливо он поступает, не мог не ослабить своей
жестокости. Эта мысль все время жила во мне и в немалой степени поощряла меня к
новым усилиям. Я говорил себе: "Я докажу своему гонителю, что стою больше, чем быть
принесенным в жертву из простой осторожности". Мои надежды находили
подтверждение в поведении мистера Фокленда при моем аресте и при разных других
обстоятельствах, имевших место после него.
Но это новое событие совсем меняло дело. Теперь я увидел, что, не
удовлетворившись очернением моего доброго имени, временным заточением меня в
тюрьму и низведением меня до положения бездомного бродяги, он, несмотря на мою
беспомощность, продолжает свои преследования с неослабевающей жестокостью. На этот
раз душа моя, кажется, впервые преисполнилась гневом и обидой. Я хорошо знал его
жизнь, мне были известны его несчастья, и в то же время моя уверенность в их
незаслуженности была так велика, что, даже глубоко страдая, я продолжал скорее жалеть
своего гонителя, чем ненавидеть его. Но это происшествие произвело значительную
перемену в моих чувствах.
Я говорил себе: "Теперь он, конечно, должен был бы считать, что я достаточно
обезоружен, и оставить меня в покое, по крайней мере предоставить меня моей судьбе -
ненадежному и полному опасностей положению беглого преступника, - вместо того
чтобы так разжигать вражду и жажду преследования против меня. Неужели его
заступничество за меня перед суровой строгостью мистера Форстера и разные добрые
поступки после этого были с его стороны только комедией, чтобы заставить меня быть
терпеливым? Может ли быть, чтобы его все время терзала боязнь быть призванным к
ответу, и поэтому он притворялся, будто раскаивается, в ту самую минуту, когда тайно
пускал в ход все средства, которые должны были обеспечить мою гибель?" Одна мысль о
такой возможности наполняла меня невыразимым ужасом и внезапно пронизывала меня
холодом до мозга костей.
Между тем рана моя совсем зажила, и пришло время принять решение относительно
моего будущего. Я испытывал непреодолимое отвращение к занятию своих хозяев.
Конечно, я не чувствовал того омерзения и ужаса к этим людям, которые они
обыкновенно внушают. Я видел и уважал их добрые качества. Я вовсе не был склонен
считать их худшими из людей или по своим наклонностям более враждебными
благополучию своего ближнего, чем большинство тех, которые свысока и с величайшей
строгостью взирают на них. Но, продолжая любить их, я ни на минуту не закрывал глаз на
их заблуждения. Ведь мне пришлось наблюдать преступников в тюрьме, прежде чем
изучать их в состоянии сравнительного благоденствия. И это было безошибочным
противоядием. Я видел, что в этом ремесле выказываются необыкновенная энергия,
изобретательность, мужество, и невольно думал, как удивительно полезны могли бы быть
эти достоинства на великом поприще человеческой деятельности. А между тем в
нынешнем их употреблении они тратились даром, на цели, прямо враждебные основным
общественным интересам. И для собственной выгоды этих людей поступки их были столь
же вредны, сколь несовместимы с общим благом. Человек, рискующий либо жертвующий
жизнью за общественное дело, находит вознаграждение в свидетельстве своей
удовлетворенной совести; те же, кто необдуманно бросает вызов необходимым, хотя и
чудовищно преувеличенным предосторожностям власти в деле охраны собственности,
будучи в глазах других устрашающей угрозой обществу, в то же время, что касается их
самих, оказываются вряд ли менее безрассудными и неосторожными, чем человек,
который выставился бы в качестве мишени для стрельбы шеренги мушкетеров.
Рассуждая таким образом, я решил, что не только не стану участвовать в их
предприятиях, но постараюсь в ответ на благодеяния, полученные от них, убедить их
бросить ремесло, от которого сами они должны пострадать больше всех. Мои уговоры
были приняты по-разному. Все, к кому они были обращены, уже успели более или менее
убедить себя в невинности их занятия, а сомнения, которые еще сохранялись в их умах,
были заглушены или, если так можно выразиться, тщательно забыты. Одни смеялись над
моими доводами как над смешным примером проповеднического сумасбродства. Другие,
в особенности наш предводитель, отвергали их с решительностью людей, уверенных, что
правда на их стороне. Но это чувство беспечности и самодовольства держалось недолго.
До тех пор, они имели дело с доводами, почерпаемыми в религии и ссылались на святость
закона, а с той и другим они давно покончили как с предрассудками. Однако мой взгляд
на дело покоился на таких началах, которые они не могли оспаривать, да и увещания мои
вовсе не походили на привычные наставления, которые жужжат в ушах, не встречая
отклика в сердце. В ответ на мои возражения, неожиданные и убедительные, они начали
раздражаться и ворчать. Не таково было поведение мистера Раймонда, отличавшегося
чистосердечием, равного которому мне почти не приходилось видеть. Он был удивлен,
услышав столь убежденные возражения против того, что, по его мнению, он подверг
зрелому размышлению и взвесил всесторонне. Тщательно и беспристрастно обдумав, он в
конце концов согласился со мной целиком. В запасе у него нашлось только одно
возражение.
- Ах, Уильямс! - сказал он. - Для меня было бы счастьем, если б я узнал эти
соображения раньше, чем взялся за свое ремесло. А теперь слишком поздно. Те самые
законы, которые, после того как я понял их несправедливость, толкнули меня на это
занятие, препятствуют моему возвращению в общество. Нам говорят, что бог будет
судить людей по тому, каковы они будут в день суда, и как бы ни были грешны эти люди,
если они поняли безумие своих грехов и отреклись от него, бог отнесется к ним
милостиво. Но человеческие установления в тех странах, где чтят этого бога, не знают
таких различий. Они не заботятся об исправлении и как будто находят жестокое
удовольствие в том, чтобы смешивать проступки виновных. Для них не важно, каков
человек в час суда. Как бы он ни изменился, как бы ни стал безупречен и полезен, - это
нисколько не поможет ему. Если через четырнадцать* [Юджин Арам. См. "Эннюэл
реджистер" за 1759 год. (Прим. автора.)] или даже сорок* [Уильям Эндрью Хори. Там же.
(Прим. автора.)] лет они обнаружат проступок44, за который согласно закону человек
должен быть лишен жизни, то пусть даже эти годы он прожил как безгрешный святой и
преданнейший сын своего отечества, они не станут в этом разбираться. Но если так, что
же мне делать? Не вынужден ли я, раз начав, упорствовать в своем безрассудстве?
ГЛАВА IV
Эти доводы необычайно волновали меня. Я мог ответить только, что мистер
Раймонд - лучший судья в выборе пути, которого ему следует держаться, но я надеюсь,
что дело не так безнадежно, как это ему представляется.
Больше мы к этому предмету не возвращались. Мысли мои были отвлечены от него
очень странным происшествием.
Я уже упоминал о вражде, которую испытывала ко мне адская привратница этого
уединенного жилища. Изгнанный член шайки Джайнс был ее любимцем. Она, конечно,
примирилась с тем, что его изгнали, потому что энергия и врожденное превосходство
мистера Раймонда всегда укрощали ее; но покорилась она с ропотом и недовольством.
Не осмеливаясь осуждать поведение предводителя, она всю свою ожесточенность
направила против меня.
К непростительному проступку, который я таким образом совершил вначале,
присоединились мои позднейшие рассуждения о разбойничьем ремесле. Почтение
седовласой старухи к разбою было беспредельно, и она слушала мои возражения с таким
же неподдельным изумлением и ужасом, с какими другая на ее месте стала бы слушать
человека, доказывающего, что не было ни крестных мук, ни кончины спасителя и нет
никаких непорочных одежд, приготовленных для того, чтобы облечь души избранных.
Подобно религиозной ханже, она была готова отомстить за мнения, противные ее
собственным, любым оружием, которое употребляется для борьбы в подлунном мире.
До тех пор я смеялся над ее бессильной злобой, выдававшей скорей презрение, чем
тревогу. Я думаю, она догадывалась, как низко я ее ставил, и это немало усиливало ее
раздражение.
Однажды я остался один на весь день с этой мрачной Сивиллой45. Разбойники ушли
накануне вечером, часа через два после захода солнца, в какую-то экспедицию и не
вернулись, как обычно это делали, на следующее утро до рассвета. Иногда так случалось,
и это не вызывало особенной тревоги. Порой их увлекал за намеченные ими самими
пределы след добычи, а иной раз - страх преследования. Жизнь разбойника всегда полна
неожиданностей. Старуха всю ночь готовила еду, за которую они обычно принимались
сейчас же после возвращения.
Что касается меня, то я научился у них безразличному отношению к правильной
смене дня, вечера, ночи и утра и до известной степени обращал день в ночь и ночь в день.
Прошло уже несколько недель как я находился у них в притоне; надвигалась зима. В ту
ночь я провел несколько часов, раздумывая о своем положении. Поведение людей, среди
которых я жил, было мне противно. Я не только не мог свыкнуться с их грубым
невежеством, жестокими обычаями и дурными поступками, но, напротив, первоначальное
мое отвращение ко всему этому с каждым часом возрастало. Необыкновенная сила их
духа и находчивость в деле, которому они отдавались, в сопоставлении с
отвратительностью этого дела и их всегдашней распущенностью, будили во мне
ощущения слишком мучительные, чтобы их можно было терпеть. Я убедился, что
нравственное осуждение, - по крайней мере в уме, не обузданном философией, - один
из наиболее обильных источников волнений и беспокойства. Этого страдания даже
общество мистера Раймонда нисколько не облегчало. Конечно, он был гораздо выше
остальных, порочных членов своей шайки. Но от этого я еще сильнее чувствовал, до какой
степени он не на месте, в каком несоответственном окружении находится, каким
презренным делом занят. Я пробовал противодействовать заблуждениям, тяготевшим над
ним и его товарищами, но встретившиеся препятствия оказались больше, чем я
воображал.
Что мне оставалось делать? Ждать ли результатов своего проповедничества или
немедленно уходить? И если уходить, то сделать ли это втихомолку или открыто объявить
о своем намерении и тем самым дополнить силой примера то, чего не хватало моим
доводам? Мне, конечно, не следует оставаться с этими людьми дольше, чем этого требует
безусловная необходимость, раз я отказываюсь от всякого участия в их предприятиях, не
подвергаюсь, как они, ни малейшей опасности при добывании средств к существованию и
не сочувствую их образу жизни. Через несколько дней они собираются переселиться в
убежище, которое они облюбовали в отдаленном графстве. Если я не хочу больше с ними
оставаться, мне, пожалуй, не следует участвовать в этом переселении. В бедственном
положении, до которого довел меня мой неумолимый притеснитель, для меня было
счастливым случаем попасть даже в разбойничий притон. Но с тех пор прошло как будто
достаточно времени, чтобы ослабить рвение, с которым меня разыскивали. Я томился по
уединению и безвестности, по тихому приюту вдали от мирских тревог и молвы, который
я сулил самому себе при побеге из тюрьмы.
Вот какие мысли занимали в то время мой ум. Наконец я устал от беспрестанных
раздумий и, чтобы отдохнуть, вынул из кармана томик Горация, наследство дорогого
Брайтуэла. Я с увлечением прочел послание, в котором Гораций так прекрасно описывает
Фуску46 радости сельского покоя и независимости. Между тем солнце взошло из-за
восточных холмов, и я открыл окно, чтобы полюбоваться им. Начинался прекрасный день,
сопутствуемый всеми прелестями, которые поэты природы, как их именуют, описывают с
таким наслаждением. В этой картине, особенно потому, что она пришла на смену
размышлениям, было что-то успокаивающее дух до полного примирения. Смутные
мечтания незаметно овладели моими чувствами; я отошел от окна, бросился на кровать и
уснул.
Не могу точно припомнить всех образов, которые проносились передо мной, когда я
был в этом состоянии, но знаю, что они окончились представлением о каком-то человеке,
которого подослал мистер Фокленд и который приближается, чтобы убить меня. Должно
быть, эта мысль родилась у меня под влиянием того, что я задумал снова вернуться в мир,
в сферу его возможной мести. Мне чудилось, что убийца хочет захватить меня врасплох,
что мне известны его намерения, но что я словно околдован и не думаю уходить. Я
слышал шаги убийцы, который осторожно приближался ко мне. Я как будто улавливал
его дыхание, которое он старался затаить. Он дошел до угла, где я находился, и стал.
Положение сделалось слишком страшным. Я вздрогнул, открыл глаза и увидал знакомую
читателю отвратительную старуху, склонившуюся надо мной с большим, как у мясника,
ножом в руке.
Я откинулся с быстротой, казалось слишком стремительной для движения, и удар,
предназначенный для моего черепа, бессильно обрушился на кровать. Прежде чем она
успела выпрямиться, я бросился на нее, схватил ее нож и вырвал его у нее из рук, но в
одно мгновение к ней вернулись и прежняя сила и ужасное намерение, и между нею,
подстрекаемой закоренелой злобой, и мной, защищающим свою жизнь, началась бешеная
борьба. Поистине она обладала силой амазонки, и мне никогда не случалось бороться с
более страшным противником. Взгляд у нее был быстрый и верный, и удары, с которыми
она время от времени обрушивалась на меня, были невероятно сильны. Наконец я
оказался победителем, вырвал у нее смертоносное оружие и опрокинул ее на пол. До этого
мгновения напряженность усилий, которые ей приходилось делать, обуздывала ее гнев.
Но тут она заскрежетала зубами, глаза у нее как будто выступили из орбит, и все ее тело
затряслось в неукротимом неистовстве.
- Мерзавец! Дьявол! - закричала она. - Что ты хочешь со мной делать?
До этого все происходило в полном молчании, которое не прерывалось ни одним
словом.
- Ничего! - отвечал я. - Убирайся, проклятая ведьма! Оставь меня одного!
- Оставить тебя? Как бы не так! Я запущу пальцы тебе под ребра и выпью твою
кровь! Ты что! Думаешь, одолел меня? Ха-ха! Как бы не так! Я навалюсь на тебя и спущу
тебя в ад! Я сожгу тебя в серном огне и кину тебе твои внутренности в лицо! Ха-ха-ха!
С этими словами она вскочила на ноги и хотела накинуться на меня с удвоенной
яростью. Я схватил ее за руки и заставил сесть на кровать. Скрученная таким образом, она
продолжала выражать свое бешенство, скаля зубы, яростно мотая головой и делая время
от времени величайшие усилия, чтобы освободиться из моих рук. Ее судорожные рывки и
прыжки походили на те припадки, при которых обычно считается необходимым
присутствие трех или четырех человек, чтобы удержать больного. Но тут я узнал из
опыта, что в тех обстоятельствах, в которых я оказался, было достаточно одной моей
силы. Зрелище ее переживаний было ужасно. Но наконец ее неистовство начало
ослабевать: она убедилась в безнадежности борьбы.
- Отпусти меня! - сказала она. - Зачем ты меня держишь? Я не хочу, чтобы меня
держали.
- Я хотел сразу отпустить вас, - ответил я. - Согласны ли вы теперь уйти?
- Да, говорю тебе, проклятый злодей! Да, негодяй!
Я тотчас же освободил ее. Она бросилась к двери и, схватившись за ручку, крикнула:
- А все-таки я доведу тебя до могилы! Суток не пройдет, как ты простишься со
свободой!
С этими словами она захлопнула дверь и заперла ее снаружи на замок. Этот
неожиданный поступок поразил меня. Куда она пошла? Что хочет сделать? Мысль о том,
что я могу погибнуть из-за козней этой ведьмы, была мне невыносима. Если смерть
застает нас врасплох, когда у нас нет времени подготовиться к ней, она невыразимо
страшна. Мысли мои метались в безумном ужасе, я был вне себя. Я попробовал выломать
дверь, но безуспешно. Я обошел комнату в поисках орудия, которое помогло бы мне.
Наконец я бросился на дверь с таким отчаянным усилием, что она поддалась, и я чуть не
слетел вниз с самого верха лестницы.
Принимая все меры предосторожности, я сошел вниз. Я вошел в комнату,
служившую нам кухней, - она была пуста. Я обыскал остальное помещение -
безрезультатно. Я обошел все развалины - и все-таки не обнаружил своего недавнего
врага.
Это было непостижимо! Что могло с ней статься? Какой вывод должен был я сделать
из ее исчезновения? Я вспомнил ее последнюю угрозу: "Суток не пройдет, как ты
простишься со свободой!" Это было загадочно! Не похоже, чтобы она угрожала
убийством.
Вдруг в памяти моей вспыхнула мысль о воззвании, которое принес Ларкинс. Может
ли быть, чтобы она намекала на это своими последними словами? Неужели она сама
пустится на такое предприятие? Разве это не опасно для всей шайки, если она, без всяких
предосторожностей, приведет полицию прямо к ним? Не может быть, чтобы она пошла на
такое отчаянное дело. Однако трудно отвечать за поведение человека в таком состоянии.
Следует ли мне ждать событий, рискуя потерять свободу?
На этот вопрос я тут же дал отрицательный ответ. Я и без того решил в ближайшее
время покинуть свое тогдашнее местопребывание, и разница была не велика, сделать ли
это раньше или позже. Дальнейшее пребывание под одной кровлей с женщиной,
проявившей ко мне такую свирепую и непримиримую враждебность, не сулило мне ни
удовольствия, ни безопасности. Но что решительно перевесило все остальные доводы -
это мысль об аресте, суде и смерти. Чем дольше я размышлял, тем сильнее у меня было
желание избегнуть этого. Я уже произвел ряд действий с этой целью, принес уже много
жертв и был уверен, что неудача этого предприятия не будет вызвана какой-нибудь
небрежностью с моей стороны. Мысль о том, что готовят мне мои гонителя, томила мою
душу. Чем ближе сводил я знакомство с притеснением и несправедливостью, тем глубже
проникался к ним отвращением, которого они заслуживают.
Таковы были причины, побудившие меня немедленно, сразу, без прощаний и
выражения благодарности за неожиданные и постоянные милости, покинуть жилище,
которому я в течение шести недель был обязан защитой от суда, приговора и позорной
смерти. Я пришел в это место без гроша. Я покинул его, обладая несколькими гинеями,
которые мистер Раймонд заставил меня взять как мою долю, когда каждый участник
получал свою часть из общего котла. Хотя у меня были основания думать, что пыл
преследования за истекшее время должен был немного остыть, чудовищность бедствий,
которые постигли бы меня в случае неблагоприятного исхода, не позволила мне
пренебрегать ни одной мыслимой предосторожностью. Я вспомнил объявление, которое
было причиной моих теперешних тревог, и понял, что одна из главнейших опасностей,
угрожающих мне, - это опасность быть узнанным. Поэтому я подумал, что будет
благоразумным, если я насколько возможно изменю свою наружность. Для этого я
воспользовался кучей лохмотьев, которая лежала в дальнем углу нашего жилища. Я
решил переодеться нищим. Остановившись на этом, я скинул рубашку и повязал голову
платком, старательно прикрыв им один глаз; поверх платка я натянул старый шерстяной
ночной колпак. Я выбрал худшую одежду, какую только нашел, и привел ее в еще более
плачевное состояние дырами, которые нарочно проделал в разных местах. Нарядившись
таким образом, я посмотрелся в зеркало. Наружность оказалась вполне подходящей.
Никто не усомнился бы, что я - из той братии, в принадлежности к которой я хотел
убедить всех. Я говорил себе: "Вот под каким видом тирания и несправедливость
вынуждают меня скрываться! Но лучше, в тысячу раз лучше подвергаться презрению
вместе с подонками человечества, чем довериться трогательному милосердию тех, кто
выше нас!"
Единственное правило, которое я соблюдал, выбираясь из леса, заключалось в том,
чтобы держаться направления, по возможности обратного тому, которое вело к месту
моего недавнего заточения. После двух часов ходьбы я дошел до края этой суровой
местности и вступил в ту часть страны, которая возделана и пересечена изгородями. Тут я
уселся возле ручья и, вытащив ломоть хлеба, который захватил с собой, отдохнул и
подкрепился. Сидя там, я стал обдумывать, как мне действовать дальше; и как это уже
было однажды, я остановился на столице, которая, на мой взгляд, кроме других своих
преимуществ, являлась самым подходящим местом для того, чтобы там укрыться. Пока я
размышлял таким образом, я увидел двух крестьян, проходивших невдалеке, и спросил у
них, как идти на Лондон. Из их объяснения я понял, что лучше всего пересечь часть леса,
оказавшись при этом гораздо ближе к главному городу графства. Я не думал, что это
обстоятельство могло иметь большое значение, так как надеялся, что мой наряд
достаточно предохраняет меня от опасных неожиданностей. Поэтому я пошел по
тропинке, которая хоть и не совсем прямо, но все-таки вела к указанному мне пункту.
Кое-что из событий этого дня заслуживает упоминания. Выйдя на дорогу, по
которой мне надо было пройти несколько миль, я увидел, что навстречу мне едет карета.
Одно мгновение я колебался, пропустить ли ее, не привлекая внимания, или
воспользоваться случаем, чтобы испробовать себя голосо
...Закладка в соц.сетях
