Жанр: Драма
Калеб уильямс
...ься,
привлекая к себе, как мне казалось, меньше внимания.
В одном доме со мной жила одинокая немолодая женщина, снимавшая комнату в
том же этаже. Как только я решил, чему посвятить свои занятия, я остановился на ней как
на возможном посреднике для распространения моих произведений. Целиком
отрешенный от всяких сношений со своими ближними, я радовался случаю обменяться
иногда несколькими словами с этим безобидным и добродушным существом, уже
достигшим возраста, которого не касается злословие. Она жила на очень скудные
средства, ежегодно выплачиваемые ей дальней родственницей - знатной особой,
которая, сама обладая тысячами, была обеспокоена только тем, чтобы эта бедная женщина
не запятнала ее имени, занимаясь честным трудом. Это смиренное создание, равно чуждое
и треволнениям богатства и гнету невзгод, неизменно пребывало в веселом и деятельном
расположении духа. Хотя ее притязания были невелики, а познания еще меньше, она
отнюдь не была лишена проницательности. Она замечала человеческие ошибки и
сумасбродства с незаурядной наблюдательностью. Но характер у нее был кроткий и
всепрощающий, и это заставляло большинство людей думать, что она ничего не видит. Ее
сердце было полно доброты. Она была искренна и пылка в своих привязанностях и
никогда не упускала случая оказать услугу.
Если бы не эти черты ее характера, я, вероятно, решил бы, что мой внешний вид
всеми покинутого, одинокого юноши еврейского происхождения решительно лишает
меня права рассчитывать на ее доброту. Но скоро я увидел по ее манере принимать ни к
чему не обязывающие учтивости, что сердце у нее слишком благородное, чтобы
проявлениям его чувств препятствовали какие-нибудь низкие и недостойные
соображения. Ободренный таким началом, я решил выбрать ее своим посредником. Она
охотно и с большой готовностью пошла на дело, которое я ей предложил.
В предупреждение возможных недоразумений я откровенно сказал ей, что в
настоящее время считаю необходимым держаться в тени, а о причинах пока умолчу, в чем
прошу извинить меня, но уверен, что, узнай она эти причины, она не изменила бы своего
доброго мнения обо мне. Она приняла это заявление как должное и сказала, что не желает
ничего знать, кроме того, что я сам считаю уместным сообщить ей.
Мои первые литературные опыты были в области поэзии. Написав два или три
произведения, я поручил этому великодушному созданию отнести их в редакцию одной
газеты, но они были с презрением отвергнуты местным Аристархом51, который, едва
удостоив их взглядом, заявил, что такие вещи не в его духе. Не могу не отметить здесь,
что вид миссис Марней (так звали посланную) при таких обстоятельствах ясно говорил, с
чем она возвращается, и делал объяснения совершенно излишними. Она до такой степени
отдавалась порученному ей делу, что неудачу или успех переживала гораздо сильнее, чем
я сам. Я без всяких колебаний верил в свои способности и, будучи поглощен более
существенными и мучительными размышлениями, считал эти дела совершенно
ничтожными.
Я спокойно взял стихи обратно и положил их на стол. Пересмотрев их, я переделал и
переписал одно из них и вместе с двумя остальными отправил их к издателю одного
журнала. Он пожелал оставить их у себя до послезавтра. Когда наступил этот день, он
объявил моему другу, что они будут напечатаны; но на вопрос миссис Марней об оплате
ответил, что у них твердое правило - ничего не платить за стихи, так как их почтовый
ящик всегда полон подобного рода произведениями. Но если джентльмен попробует свое
перо в прозе - короткой статье или рассказе, он посмотрит, что можно будет для него
сделать.
Я поспешил согласиться с требованием своего литературного повелителя. Я
попробовал написать статью в духе "Зрителя" Аддисона52, и она была принята. В
короткое время я утвердился в этой области. Однако, не совсем доверяя своим
способностям в области моральных рассуждений, я скоро обратил свои мысли к другому
его предложению - рассказу. Его обращения ко мне стали теперь часты, и чтобы
облегчить себе труд, я подумал о новом источнике - пересказах. У меня не было тогда
никакой возможности доставать книги, но, обладая хорошей памятью, я нередко
пересказывал книги, прочитанные за несколько лет до того, либо строил свое
повествование по их образцу. По роковой случайности, которую не сумею как следует
объяснить, мысли мои часто обращались к истории знаменитых разбойников. И время от
времени я передавал случаи и анекдоты из Жизнеописаний Картуша, Гусмана из
Альфараче53 и Других памятных героев, жизненный путь которых закончился на виселице
или эшафоте.
Однако мысль о моем собственном положении препятствовала мне заниматься даже
этим трудом. Часто я бросал перо в приступе отчаяния. Иногда я целыми днями не мог
приняться за работу и погружался в какое-то полуоцепенение, слишком мучительное,
чтобы его можно было описать. Однако молодость и здоровье помогали мне время от
времени справляться со своим унынием и даже быть веселым, и если б так было
постоянно, этот период моей жизни казался бы мне сносным.
ГЛАВА IX
Когда я таким образом старался чем-то заняться и добыть себе средства к жизни
хоть на некоторое время, пока пыл моих преследователей не остынет, передо мной возник
новый источник опасности, о котором я и не подозревал.
Джайнс - вор, изгнанный из шайки Раймонда, - в последние годы своей жизни
колебался между двумя занятиями: нарушением законов и прислуживанием его
блюстителям.
Сначала он отдался первому, и, вероятно, посвящение в тайны воровства сделало его
особенно ловким в ремесле сыщика, которым он занялся не по собственному желанию, а
по нужде. В этом деле его репутация стояла высоко, хотя, вероятно, не так, как он того
заслуживал, потому что в человеческом обществе eclat* [Блеск, слава (франц.).] достается
почти исключительно начальникам, какую бы мудрость и мастерство ни проявляли
подчиненные. Он преуспевал в искусстве сыщика, когда случилось, что по какой-то
неожиданности некоторые из его подвигов, предшествовавших тому моменту, когда он
стряхнул с себя прах непатентованного хищничества, оказались под угрозой стать
предметом общественного внимания. Получив на этот счет несколько предупреждений, он
счел более благоразумным исчезнуть; в это-то время он вступил в шайку.
Вот какова была жизнь этого человека до того времени, когда я его встретил. К
моменту этой встречи он был уже ветераном в шайке Раймонда. Разбойники - народ
недолговечный, и поэтому, чтобы стать среди них ветераном, требуется не много времени.
После изгнания из шайки он опять вернулся к своему законному ремеслу и, как блудный
сын, был встречен старыми товарищами с распростертыми объятиями. На взгляд низших
классов общества, такая давность не может искупить преступления, но у почтенного
братства сыщиков есть правило никогда не призывать к ответу кого бы то ни было из
своих, если только этого можно сколько-нибудь прилично избежать. Очевидно, им претит
накладывать ненужное пятно на горностай их звания.
Другое правило, соблюдаемое теми, кто прошел те же ступени, и принятое самим
Джайнсом, заключалось в том, чтобы оставлять сообщников своих преступлений и ни в
коем случае не беспокоить их без особой необходимости или непреодолимого соблазна.
По этой причине, согласно тактике Джайнса, мистер Раймонд и его товарищи были, как
он говорил, в безопасности от его мщения. Но, хотя в этом смысле слова Джайнс был
щепетильно честный человек, на отношение ко мне признаваемые им законы чести, к
сожалению, не распространялись. Несчастье висело надо мной, и куда бы я ни обратился,
я нигде не видел защиты или прикрытия. Притеснения, которым я подвергался, были
основаны на утверждении, что я совершил кражу на огромную сумму. Но Джайнсу до
этого не было дела: верно ли было утверждение или ложно - ему было все равно; он так
ненавидел меня, как если бы моя невиновность была установлена без всяких сомнений.
Ищейки, арестовавшие меня в порту, рассказали, как это обычно делается среди их
братии, часть своих приключений и объяснили, почему они склонны думать, что
личность, побывавшая в их руках, - тот самый Калеб Уильямс, за поимку которого
назначена награда в сто гиней; а Джайнс, сообразительность которого в его ремесле была
очень велика, сопоставив факты и сроки, заподозрил, что Калеб Уильямс - тот самый
человек, которого он обидел и ранил в лесу. А к этому человеку он питал самую
ожесточенную вражду. Я оказался невольным поводом его позорного изгнания из шайки
Раймонда; а Джайнс, как я узнал впоследствии, был глубоко убежден, что с
мужественным и благородным ремеслом грабителя, от которого он был отстранен из-за
меня, не может сравниться грязное и тупое занятие сыщика, к которому он вынужден был
вернуться. Как только он получил упомянутые сведения, он поклялся отомстить. Он
решил бросить остальные дела и посвятить все свои умственные способности тому, чтобы
выгнать меня из берлоги, в которой я укрылся.
Обещанная награда, которую он в своем тщеславии считал наверняка
принадлежащей ему, должна была полностью возместить ему труд и издержки. Таким
образом он выступил против меня со всей проницательностью, которой он обладал в
своей профессии, подстрекаемый на этот раз жаждой мести, не знающей запретов совести
или человеколюбия.
Когда, вскоре после водворения в свое новое жилище, я мысленно рисовал себе
картину своего положения, я легковерно полагал, как обычно делают все несчастные, что
мои бедствия не могут умножиться. А между тем то, что без моего ведома произошло в
это время, было для меня самым страшным несчастьем, какое только можно себе
представить. Не могло случиться ничего более угрожающего для моего будущего покоя,
чем роковая встреча с Джайнсом в лесу. Таким путем, как теперь выяснилось, я нажил
себе нового врага - из тех странных и страшных врагов, которые твердо соблюдают
решение до конца дней своих не отказываться от своей вражды. Если Фокленд был
голодный лев, рыкания которого удивляли и пугали меня, то Джайнс был вредное, но едва
ли не менее страшное и опасное насекомое, летающее вокруг меня и непрестанно
угрожающее мне своим ядовитым жалом.
Первым шагом к осуществлению его замысла было отправиться в морской порт, где
меня видели. Оттуда он проследил за мной до берегов Северна, от берегов Северна- до
Лондона. Вряд ли нужно доказывать, что это всегда возможно, когда у преследователя
есть достаточно веские основания, побуждающие его к настойчивости,- разве только
меры предосторожности беглеца в высшей степени удачно задуманы и счастливо
осуществлены. Конечно, в ходе слежки Джайнсу часто приходилось проделывать один и
тот же путь и, подобно потерявшей след борзой, возвращаться к тому месту, где он в
последний раз чуял зверя, которого выслеживал, Он не жалел ни стараний, ни времени,
чтобы удовлетворить овладевшую им страсть.
После того как я прибыл в город, он одно время совсем потерял меня из виду,
потому что Лондон такое место, где благодаря огромности его размеров человеку
сравнительно легко остаться скрытым и неизвестным. Но никакие трудности не могли
остановить этого нового противника. Он обходил один постоялый двор за другим
(справедливо полагая, что не было такого частного дома, в котором я мог бы сразу
укрыться), пока не узнал при помощи описания, которое он делал, и воспоминаний,
которые вызывал, что я провел одну ночь в предместье Саутуорк. Однако о дальнейшем
он не мог получить никаких сведений. На постоялом дворе не знали, что со мной сталось
на следующее утро.
Но это только заставило его с еще большей энергией продолжать поиски. Описывать
меня было теперь затруднительно из-за частичной перемены одежды, которую я произвел
на второй день своего пребывания в городе. Но в конце концов Джайнс преодолел и это
препятствие.
Проследив меня до второго постоялого двора, он получил там более подробные
сведения. Я был предметом досужих разговоров для некоторых завсегдатаев этого
постоялого двора. Одна старуха, очень любопытная и болтливая, которая жила напротив и
в то утро встала из-за стирки очень рано, выследила меня в окно, при свете большого
фонаря, который висел у ворот постоялого двора, когда я выходил оттуда. Она очень
плохо меня разглядела, но ей показалось, что в моей наружности есть что-то еврейское.
Она имела привычку по утрам беседовать с хозяйкой постоялого двора, причем в беседе
иногда участвовал и кто-нибудь из слуг или служанок. В то утро во время разговора она
несколько раз спрашивала про еврея, который провел там ночь. Никакого еврея не было.
Любопытство хозяйки в свою очередь разгорелось. Судя по времени, это мог быть только
я. Странно! Они стали вспоминать мою наружность и одежду и сравнивать свои
наблюдения. Ни малейшего сходства! Еврей-христианин и позже бывал не раз предметом
их разговоров, когда другие темы иссякали.
Сведения, полученные таким путем, Джайнс нашел очень важными. Но
осуществление его замысла задерживалось. Он не мог входить во все частные дома,
населенные жильцами, так же свободно, как на постоялые дворы. Он бродил по улицам,
провожая любопытными и жадными взглядами каждого еврея, сколько-нибудь похожего
на меня. Но напрасно. Он направился на Дьюкплейс и в синагоги. В сущности, там он
меньше всего мог рассчитывать на встречу со мной. Но он прибегнул к этому как к
последнему средству. Не раз он готов был отказаться от преследования, но ненасытная и
беспокойная жажда мести заставляла его продолжать.
В этом смятенном и колеблющемся душевном состоянии он однажды случайно
зашел к своему брату, который работал в типографии. Встречи этих двух лиц были
чрезвычайно редкими, потому что вкусы и привычки их были различны. Типографщик
был трудолюбив, трезв, привержен методизму и склонен к накоплению. Он был очень
недоволен поведением и занятиями брата и раньше делал тщетные попытки
воздействовать на него. Но, несмотря на несходство взглядов, они все-таки изредка
встречались. Джайнс любил хвастаться теми из своих успехов, о которых решался
упоминать, и брат был для него лишним слушателем сверх обычного круга его
постоянных товарищей. А типографщика забавляла резкость суждений и новизна фактов,
сообщаемых Джайнсом. Несмотря на свои предрассудки трезвенника и церковника, он
испытывал удовольствие при мысли о том, что у него такой смелый и находчивый брат.
На этот раз, немного послушав удивительные истории, которые со своей грубоватой
манерой небрежно рассказывал Джайнс, типографщик захотел, в свою очередь, развлечь
брата. Он стал передавать некоторые мои рассказы о Картуше и Гусмане из Альфараче.
Внимание Джайнса было привлечено. Его первым чувством было удивление, вторым -
зависть и возмущение. Откуда типографщик добыл эти истории?
- По правде говоря, - отвечал типографщик,- никто из нас не знает, что и думать
об авторе этих статеек. Он пишет стихи и рассказы, нравственные и исторические. Я
типографщик и корректор и, не хвастаясь, могу назвать себя неплохим судьей в этих
делах. На мой взгляд, он пишет их очень хорошо, а сам всего-навсего какой-то еврей.
(Моему честному типографщику это казалось таким же странным, как если бы это писал
вождь ирокезов с берегов Миссисипи.)
- Еврей? Почем ты знаешь? Ты его видел когда-нибудь?
- Нет. Весь этот материал нам всегда приносит женщина. Но мой хозяин терпеть не
может тайн. Он желает сам видеть автора. Вот он докучает и докучает старухе, но никогда
ничего от нее не выудит. Только раз она обронила, что молодой джентльмен - еврей.
Еврей! Молодой джентльмен! Личность, устраивающая все через посредника и
окружающая все свои действия тайной! Это была богатая почва для размышлений и
подозрений Джайнса. Он нашел им подтверждение без особой затраты умственных
усилий в темах моих ночных занятий - о людях, погибших от руки палача. Он ничего
больше не сказал брату, только спросил его, как будто между прочим: что это за старуха,
сколько ей может быть лет и часто ли она приносит ему такой материал, и скоро после
этого воспользовался первым предлогом, чтобы проститься.
С огромным удовольствием услыхал Джайнс это неожиданное известие. Получив от
брата, достаточно сведений о личности и наружности миссис Марней и узнав, что он
рассчитывает на следующий день получить кое-что от меня, Джайнс с раннего утра занял
наблюдательный пост на улице, чтобы не потерпеть неудачи по собственной
небрежности. Он прождал несколько часов, но не зря. Миссис Марней явилась. Он видел,
как она вошла в дом и через двадцать минут вышла оттуда. Он пошел за ней по улицам и
наконец увидал, как она вошла в один частный дом. Джайнс поздравил себя с
достижением конца своих трудов.
Но миссис Марней зашла не в тот дом, где она жила. По какой-то чудесной
случайности она заметила, что Джайнс следит за ней. Возвращаясь домой, она увидала
женщину, упавшую в обморок. Побуждаемая присущим ей чувством сострадания, она
подошла к женщине, чтобы оказать ей помощь. Вокруг тотчас же собралась толпа.
Миссис Марней, сделав все, что было в ее силах, хотела продолжать свой путь. Обратив
внимание на окружившую ее толпу, она подумала о ворах, ощупала свои карманы и в то
же время оглядела собравшийся народ. Она так спешила выйти из толпы, что Джайнс,
чтобы не потерять ее из виду, вынужден был подойти ближе и в это мгновение оказался
прямо против нее. Наружность у него была необыкновенная: дурной образ жизни отметил
все черты его лица выражением злобного лукавства и безудержной наглости. И миссис
Марней, не будучи ни философом, ни физиономистом, тем не менее была поражена.
Эта добрая женщина, подобно многим столь же почтенным особам, имела странное
обыкновение возвращаться домой не прямым путем, по главным улицам, а узкими
переулками и переходами, образующими неожиданные повороты. В одном из таких мест
ей вдруг опять попалась на глаза фигура ее соглядатая. Это обстоятельство, в соединении
с его наружностью, вызвало у нее подозрения. Неужели он на самом деле следит за ней?
Было около полудня, и ей нечего было бояться за себя. Но не имеет ли это какого-нибудь
отношения ко мне? Миссис Марней вспомнила о моей тайне и о предосторожностях,
которые я соблюдал. Она нисколько не сомневалась, что у меня были основания так
поступать, и сама была всегда настороже во всем, что касалось меня. Но было ли этого
достаточно? Она подумала, что будет навеки несчастна, если из-за нее меня постигнет
беда, и поэтому решила ради предосторожности на всякий случай зайти к своим друзьям и
запиской предупредить меня о том, что случилось. Объяснив своей приятельнице в чем
дело, она сейчас же ушла к какой-то особе, жившей в противоположном направлении, а ей
поручила ровно через пять минут после своего ухода идти ко мне. Этой мерой она
отклонила от меня непосредственную опасность.
Между тем доставленное мне известие отнюдь не разъясняло, насколько эта
опасность велика. Сколько я над ним ни раздумывал, само по себе обстоятельство это
могло оказаться совершенно невинным, и страх проистекал, может быть, только от
чрезмерной осторожности и доброты этой сострадательной и превосходной женщины. Но
мое положение было так опасно, что выбора у меня не было. Было ли тут что-нибудь
угрожающее или нет, - я был принужден по первому предупреждению покинуть свое
жилище, взяв с собой только то, что мог нести в руках, не видеть больше своей
великодушной благодетельницы, расстаться со своим несложным обзаведением и
запасами и опять создавать в каком-нибудь отдаленном убежище новые планы выхода из
положения и, если только на это можно было хоть сколько-нибудь рассчитывать, -
новую дружбу.
Я вышел на улицу с тяжелым сердцем, но без колебаний. Был яркий день. Я говорил
себе: предполагается, что кто-то бродит сейчас по улицам, разыскивая меня. Нельзя
полагаться на счастье и рассчитывать, что преследователи пойдут в одном направлении, а
я - в другом. Я прошел с полдюжины улиц и после этого зашел в подозрительного вида
харчевню для людей с малым достатком. Там я кое-чем подкрепился, провел несколько
часов в деятельном, хоть и печальном размышлении и наконец потребовал постель. Но
как только стемнело, я вышел (так было нужно), чтобы приобрести вещи, необходимые
для нового переодевания. Приладив все за ночь как можно лучше, я покинул это убежище
с теми же предосторожностями, которые употреблял в прежних случаях.
Я поселился на новом месте. Особое состояние духа, бывшее, очевидно, следствием
постоянного созерцания картин гибели, привело к тому, что я склонен был считать испуг
миссис Марней обоснованным. Но я не мог решить, откуда надвинулась на меня
опасность. Поэтому мне оставалось только одно, малоудовлетворительное средство -
удвоить осторожность во всех действиях.
Между тем надо мной по-прежнему тяготели связанные между собой заботы о
безопасности и о средствах к существованию. В моем распоряжении был небольшой
остаток от плодов моего прежнего труда. Но он был очень мал, потому что мой
работодатель задолжал мне, а я не считал возможным каким бы то ни было способом
обращаться к нему за деньгами. Душевные тревоги вопреки моим усилиям подрывали мое
здоровье. Я ни минуты не чувствовал себя в безопасности. Я стал худ как тень и
вздрагивал при каждом неожиданном звуке. Иной раз я испытывал соблазн отдаться в
руки правосудия, - будь что будет; но в такие минуты душа моя вдруг опять
переполнялась возмущением и негодованием, и упорство мое оживало. Что касается
средств к существованию, то я не знал лучшего способа добыть их, чем тот, к которому
прибегал раньше, при помощи третьего лица - посредника при сбыте моих работ. Я мог
бы найти человека, готового оказывать мне эту услугу, но где мне было найти добрую
душу, подобную миссис Марней? Личность, на которой я остановился, был некий мистер
Сперрел - человек, бравший работу у часовщиков и занимавший помещение во втором
этаже нашего дома. Я два или три раза нерешительно всматривался в него при встречах на
лестнице, прежде чем решился заговорить с ним. Он это заметил и в конце концов
любезно пригласил меня зайти к нему.
Когда мы уселись, он выразил соболезнование по поводу моего, по-видимому,
плохого здоровья и одинокого образа жизни и пожелал узнать, не может ли он быть мне
чем-нибудь полезен. С первой же минуты, как он увидел меня, он почувствовал ко мне
расположение. В теперешнем своем обличье я выглядел уродом и калекой. Но оказалось,
что мистер Сперрел за шесть месяцев перед тем потерял своего единственного сына, с
которым мы были схожи "как две капли воды". Если б я совлек с себя поддельное
безобразие, я, наверное, потерял бы все права на его любовь. Теперь он уже старик,
объяснил он, стоящий одной ногой в могиле, и сын был его единственным утешением.
Бедный мальчик всегда болел, но он ухаживал за ним. И чем больше тот требовал ухода,
пока был жив, тем больше ему недостает его теперь, когда он умер. У него во всем свете
нет ни одного друга - никого, кто бы его любил. Если бы я пожелал, я мог бы заменить
ему этого сына, и он стал бы относиться ко мне с таким же вниманием и добротой.
Я сказал ему, до какой степени я тронут этим ласковым предложением, но заметил,
что меня огорчило бы, если б я ему был чем-нибудь в тягость. Мне нравится уединенная и
замкнутая жизнь, но главное мое затруднение - согласовать это с каким-нибудь
способом добывания необходимых средств к существованию. Если бы он счел
возможным помочь мне в этом затруднении, это было бы величайшим благодеянием,
которое он мог бы мне оказать, Я добавил, что у меня всегда было желание заниматься
механикой и я уверен, что могу быстро овладеть любым мастерством, которым займусь
серьезно. Меня не приучали ни к какому ремеслу, но если он будет так добр ко мне, что
обучит меня, я буду работать с ним, сколько, он пожелает, только за стол. Я знаю, что
прошу у него необычайного снисхождения, но, с одной стороны, меня побуждает к этому
крайняя необходимость, а с другой - ободряет убедительность его дружеских признаний.
Старик слегка прослезился по поводу очевидной бедственности моего положения и
охотно согласился на все, о чем я просил. Мы быстро договорились, и я приступил к
исполнению своих обязанностей. У моего нового друга был странный характер. Любовь к
деньгам и сострадательная услужливость поведения были его отличительными
особенностями. Он жил очень бедно, отказывая себе во всем. Я почти сразу получил
право на известное вознаграждение за свои труды; он это открыто признал и в
соответствии с этим настоял, чтобы я получал плату. Однако он не выплачивал мне
заработанное полностью, как это при подобных обстоятельствах сделали бы другие, а
заявил, что удерживает двадцать пять процентов в виде справедливой платы за обучение и
комиссионных за сбыт моих изделий. Между тем он часто проливал слезы над моей
судьбой, тревожился во время наших неизбежных разлук и выказывал постоянные
признаки привязанности и нежности. Я убедился, что в работах по механике он ловок и
изобретателен, и его наставления доставляли мне немалое удовольствие. Мои
собственные познания были разнообразны, и он часто выражал свое восхищение и
радость, наблюдая за проявлениями моих способностей как в веселье, так и в труде.
Таким образом я как будто достиг положения не менее благоприятного, чем в то
время, когда имел дело с миссис Марней. Между тем я чувствовал себя еще более
несчастным. Приступы уныния бывали у меня все сильнее и повторялись чаще. Мое
здоровье ухудшалось с каждым днем. И мистер Сперрел не мог отделаться от опасений,
что он потеряет меня так же, как раньше потерял своего единственного сына.
Прошло немного времени с того дня, как я попал в это новое положение, и вдруг
случилось происшествие, вселившее в меня страх и опасение сильнее прежних.
Как-то вечером, когда я гулял, желая после долгого приступа тоски провести часдругой
в движении и на воздухе, слух мой поразили несколько случайных слов
разносчика, восхвалявшего свой товар. Я остановился, чтобы вслушаться, и, к великому
своему изумлени
...Закладка в соц.сетях
