Жанр: Драма
Калеб уильямс
...ю и ужасу, услыхал приблизительно следующее: "Вот в высшей степени
необычайная и удивительная история и чудесные приключения Калеба Уильямса. Вы
узнаете, как он в первый раз ограбил своего хозяина, а потом возвел на него ложное
обвинение, а также о том, как он много раз пробовал бежать из тюрьмы, пока наконец не
бежал самым удивительным и невероятным образом, а также о его путешествиях по
королевству под разными обличьями и о грабежах, которые он производил с самой
отчаянной и смелой шайкой разбойников, и о том, как он явился в Лондон, где, можно
думать, и теперь спокойно пребывает, - с верной и правдивой копией объявления,
отпечатанного и опубликованного одним из самых главных его величества
государственных секретарей и предлагавшего награду в сто гиней за его поимку. Все за
полпенни!"
Пораженный ужасом при этих ошеломляющих и страшных выкриках, я все-таки
нашел в себе смелость подойти к этому человеку и купить у него листок. С решимостью
отчаяния я жаждал точно узнать, каково создавшееся положение вещей и чего мне следует
ожидать. Я отошел немного и, не имея сил сдерживать дольше свое волнение и
нетерпение, ухитрился прочесть большую часть листка под фонарем в конце узкого
переулка. Я обнаружил, что объявление заключает в себе больше подробностей, чем
обычно можно ожидать от такого рода изданий.
Я был приравнен к самым знаменитым взломщикам в искусстве проникать сквозь
стены и двери и к самым отъявленным мошенникам - в двуличии, умении вводить в
обман и изменять наружность. В конце было помещено объявление, которое Ларкинс
приносил к нам в лесной притон. Все мои переодевания, вплоть до последней тревоги,
которую подняла благодаря своей предусмотрительности миссис Марней, были точно
перечислены, и жителям предлагалось остерегаться человека странной и причудливой
наружности, ведущего замкнутый и уединенный образ жизни. Из этого листка я также
узнал, что моя прежняя квартира в тот же вечер, когда я оставил ее, подверглась обыску, а
миссис Марней отправлена в Ньюгейтскую тюрьму за то, что не сообщила о преступнике.
Последнее обстоятельство глубоко огорчило меня. Мои собственные страдания не
заглушили сочувствия к ней. Как жестока и невыносима была мне мысль, что я не только
сам являюсь предметом неустанного гонения, но даже общение со мной заразно и
каждый, оказавший мне помощь, навлекает на себя несчастье! Моим первым чувством
было желание испытать на себе злейшие козни врагов, лишь бы спасти этим способом от
тревог и гибели эту превосходную женщину. Позже я узнал, что миссис Марней
освободили из заточения благодаря вмешательству ее знатной родственницы.
Впрочем, в то время мое сочувствие миссис Марней было поверхностным. Более
настоятельное и неотложное обстоятельство требовало моего внимания.
С какими чувствами раздумывал я над этим листком? Каждое слово его вселяло
отчаяние в мое сердце. Явная опасность, которой я так страшился, была бы, может быть,
менее страшной. Она положила бы конец тому постоянному ужасу, жертвой которого я
стал. Переодевание уже оказывалось ненужным. Множество народа в любом районе
столицы, почти в каждом доме, будет склонно подозрительно оглядывать всякого
попавшего в поле их наблюдения незнакомца, в особенности одинокого. Награда в сто
гиней назначалась для усиления их жадности и проницательности. Теперь уже не одни
сыщики с Боу-стрит, а миллионы людей были вооружены против меня. А у меня не было
прибежища, в котором, наверно, никто никогда так сильно не нуждался, - хотя бы в лице
одного человека, с которым я мог бы поделиться своими тревогами и который мог бы
укрыть меня от взоров ненасытного любопытства.
Могло ли что-нибудь превзойти ужас этого положения? Сердце мое бешено билось,
грудь вздымалась, я задыхался.
"Значит, этим гонениям не будет конца! - говорил я себе. - Мои неустанные и
долгие труды ни к чему не привели. Выхода нет! Даже время, которое излечивает все
остальные недуги, делает мое положение все более отчаянным. К чему же, - воскликнул
я, внезапно увлеченный новым течением мыслей, - к чему продолжать борьбу? В смерти
я найду по крайней мере спасение от своих гонителей. Я могу похоронить себя и следы
своего существования в забвении, оставив таким путем вечные сомнения и постоянно
возвращающиеся страхи в наследие тем, кто находит утешение только в том, чтобы
преследовать меня!"
Эта мысль доставила мне отраду, и я поспешил к Темзе, чтобы немедленно привести
в исполнение свое намерение. Мое душевное состояние было таково, что я почти перестал
замечать окружающее. Я уже не чувствовал болезненной слабости, а с неудержимым
пылом стремился вперед. Я проходил одну улицу за другой, не замечая, в каком
направлении иду. Пробродив не знаю сколько времени, я очутился на Лондонском мосту.
Я поспешил к лестнице и увидел, что река покрыта судами.
"Ни одно живое существо не должно видеть меня в то мгновение, когда я исчезну
навсегда", - подумал я. Это потребовало размышления. После моего первого отчаянного
решения прошло некоторое время. Способность соображать начала возвращаться. Вид
кораблей подсказал мне мысль еще раз попробовать покинуть родину.
Я справился и скоро узнал, что самый дешевый проезд я могу получить на судне,
ошвартованном близ Тоуэра и отплывающем через несколько дней в Мидльбург, в
Голландию. Я тотчас же поднялся бы на борт и постарался уговорить капитана, чтоб он
разрешил мне остаться на корабле до отплытия. Но, к несчастью, у меня в кармане не
было достаточной суммы для уплаты за проезд.
Дело обстояло еще хуже. У меня вообще было слишком мало денег, но я все-таки
уплатил капитану половину того, что он требовал, и обещал вернуться с остальным. Я не
знал, каким путем добуду эти деньги, но был уверен, что это мне удастся. У меня была
мысль обратиться к мистеру Сперрелу. Наверное, он не откажет мне. Он как будто
относится ко мне с отеческой привязанностью, и я могу довериться ему на мгновение.
Я приблизился к своему жилью с тяжелым предчувствием в сердце. Мистера
Сперрела не было дома, и мне пришлось дожидаться его возвращения. Подавленный
усталостью, горем и общим болезненным состоянием, я опустился в кресло. Но я быстро
спохватился. У меня в сундучке лежал заказ, полученный от мистера Сперрела в то самое
утро, стоимостью в пять раз больше той суммы, которая была мне нужна. Одно мгновение
я колебался, не воспользоваться ли мне этим имуществом. Но я с презрением отогнал эту
мысль. Я ни в малейшей мере не заслуживал упреков, которые мне бросали, и твердо
решил, что не заслужу их никогда. Я сидел, тяжело дыша, перепуганный, полный
мрачных предчувствий. Мои страхи даже мне самому казались более сильными и
неотступными, чем это вызывалось обстоятельствами.
Было странно, что мистера Сперрела нет дома в такое время; при мне этого ни разу
не случалось. Он ложился между девятью и десятью часами. Пробило десять,
одиннадцать, а мистера Сперрела не было. В полночь я услыхал стук в дверь. Все в доме
спали. У мистера Сперрела, который всегда рано возвращался домой, не было ключа,
чтобы самому открыть дверь. Проблеск, слабый проблеск чувства общительности
проснулся в моем сердце. Я проворно сбежал по лестнице и открыл дверь.
При свете небольшого огарка, который держал в руке, я заметил что-то
необыкновенное в его лице. Не успел я заговорить, как увидел двух незнакомцев,
входивших вслед за ним. С первого взгляда я отлично понял, что это за люди, а со второго
признал в одном из них не кого другого, как самого Джайнса. Я уже раньше слыхал, что
он был сыщиком, и не удивился, что он вернулся к прежнему занятию.
Хотя я в течение трех часов старался приготовиться к неизбежной необходимости
попасть еще раз в руки слуг правосудия, однако чувство, которое я испытал при их
появлении, было невыразимо мучительно. К тому же я был немало удивлен временем и
способом их появления и с нетерпением хотел узнать - неужели мистер Сперрел мог
оказаться настолько низким, чтобы привести их?
Я недолго оставался в недоумении. Как только он увидал, что его спутники вошли,
он воскликнул с судорожной торопливостью:
- Вот, вот тот, кого вам надо! Слава богу, слава богу!
Джайнс быстро оглядел меня; надежда и сомнение сменялись на его лице; он
ответил:
- Клянусь богом, не знаю, так это или нет. Боюсь, мы дали маху! - Потом,
спохватившись, он прибавил: - Все-таки войдем в дом, сделаем осмотр.
Мы все поднялись по лестнице в комнату мистера Сперрела. Я поставил свечу на
стол. До тех пор я молчал, но решил не сдаваться, и сомнения Джайнса немного ободрили
меня. Поэтому я спросил спокойно и равнодушно своим заученным говором, одной из
особенностей которого была картавость:
- Прошу вас, джентльмены, что вам угодно от меня?
- Видите ли, - отвечал Джайнс, - нам нужен некий Калеб Уильямс, негодяй из
негодяев! Я бы должен был хорошо знать малого, да, говорят, у него что ни день, то новое
лицо. Так вы, уж пожалуйста, снимите, что у вас на лице лишнее, а если не можете этого
сделать, то, уж конечно, можете снять платье и показать, из чего изготовлен ваш горб.
Я возражал, но напрасно. Я стоял, уличенный в своих уловках. И Джайнс, хотя еще
не совсем уверенный, с каждой минутой все более укреплялся в своих подозрениях.
Мистер Сперрел, выпучив глаза, с жадностью следил за происходящим. По мере того как
мой обман постепенно становился явным, он повторял свое восклицание: "Слава богу!
Слава богу!"
Наконец, измученный этим зрелищем лицемерия и полный беспредельного
отвращения к гнусной и двуличной фигуре, которую я собою, казалось, являл, я
воскликнул:
- Хорошо! Я Калеб Уильямс. Ведите меня куда хотите. А теперь, мистер Сперрел...
Он сильно вздрогнул. В то мгновение, когда я назвал себя, восторг его достиг
высшего предела, и он совершенно не мог его сдержать. Но неожиданность моего
обращения и тон, которым я говорил, ошеломили его.
- Может ли быть, - продолжал я, - чтобы вы оказались таким негодяем, что
выдали меня? Что я сделал, чтобы заслужить такое обращение? Это ли доброта, которой
вы хвалились? Любовь, о которой постоянно твердили? Послать меня на смерть?
- Мой бедный мальчик! Мой дорогой! - воскликнул Сперрел тоном самой
смиренной укоризны и захныкал,- Право, я ничего не мог поделать! Я сделал бы, если б
мог! Я надеюсь, они не причинят тебе вреда, мой дорогой! Я умру, если они сделают это,
я знаю!
- Жалкий тупица! - сурово перебил я его.-Ты предаешь меня беспощадным
когтям закона и толкуешь о том, что мне не причинят вреда! Я знаю свой приговор и
готов к тому, чтобы встретить его! Ты накинул петлю мне на шею и за ту же цену сделал
бы то же самое со своим единственным сыном. Иди, считай свои проклятые гинеи! Моя
жизнь была бы в большей безопасности в руках первого встречного, чем такого человека,
как ты, чьи глаза без конца проливали надо мной крокодиловы слезы!
Я всегда считал, что моя болезнь и, по мнению мистера Сперрела, близкая смерть
отчасти способствовали его предательству. Он предугадывал, что скоро я не буду больше
в состоянии работать. С тоской вспомнив издержки, вызванные болезнью и смертью сына,
он решил не оказывать мне подобной помощи. Однако мистер Сперрел боялся упреков
совести за то, что бросает меня на произвол судьбы. Он боялся своей собственной
чувствительности. Он замечал, что привязанность его ко мне растет и что скоро он,
пожалуй, уже не сможет покинуть меня. Какое-то безотчетное побуждение толкало его во
избежание одного великодушного поступка укрыться за другим, самым гнусным и
дьявольским. И это вместе с ожиданием обещанной награды было для него слишком
могущественным двигателем, чтобы он мог устоять.
ГЛАВА XI
Дав выход своему негодованию, я оставил мистера Сперрела недвижимым и не
способным произнести ни слова. Джайнс и его товарищ сопровождали меня. Нет нужды
описывать всю наглость этого человека. Он поочередно то ликовал по поводу того, что
его месть осуществилась, то сокрушался о потере награды, которая пойдет теперь этому
сморщенному старикашке, только что нами оставленному; впрочем, его он обойдет - не
одним, так другим способом. Он расхваливал себя за ловкость, с которой придумал басню
ценой в полпенни, мысль о которой принадлежала ему одному и представляла собой
безошибочно верное средство. Нет ни закона, ни справедливости, говорил он, если тому,
кто ничего не сделал, позволят прикарманить денежки, а заслуги его, Джайнса, не отметят
и не заплатят за них ни гроша.
Я не обращал внимания на его речи. Но они касались моего слуха, и мне удалось
припомнить их в свободную минуту, хотя в то время я и не думал о них. Тогда я был
поглощен размышлениями о своем новом положении и о поведении, которого мне следует
держаться. Мысль о самоубийстве являлась мне дважды в минуты небывалого отчаяния,
но была далека от обычных моих размышлений. Теперь, так же как во всех случаях, когда
мне из-за чужой несправедливости прямо угрожала смерть, я чувствовал потребность
бороться до конца.
Будущее представлялось мне, конечно, достаточно мрачным и безнадежным.
Сколько трудов потратил я на то, чтобы сначала выбраться из тюрьмы, потом избежать
усердия своих преследователей, и наконец опять оказался на том самом месте, с которого
начал. Конечно, я приобрел известность - жалкую известность, заключающуюся в том,
что о моей истории выкрикивают уличные разносчики и стихоплеты, а лакеи и горничные
прославляют меня как ловкого и предприимчивого негодяя; однако я не был ни
Геростратом, ни Александром54, чтобы умереть довольным такого рода хвалами. Но что
могли бы мне дать новые усилия, подобные прежним? Ни одно человеческое существо
никогда не подвергалось преследованию со стороны таких изобретательных и
беспощадных врагов. У меня не было никакой надежды на то, что они когда-нибудь
прекратят свои гонения или что мои будущие попытки увенчаются более желательным
исходом.
Вот какого рода мысли подсказали мне решение. Я постепенно отчуждался от
мистера Фокленда, пока чувство мое к нему не превратилось в нечто вроде омерзения. Я
долго сберегал к нему уважение, которого он не мог вполне уничтожить ни своей
враждой, ни клеветой. Но теперь я стал считать такую бесчеловечную кровожадность
присущей его характеру; я видел что-то бесовское в этой травле меня по всему свету и в
решении удовлетвориться только моей кровью, в то время как ему была известна моя
невиновность, мое нерасположение к дурному, могу даже добавить - моя добродетель.
Так я растоптал свое былое почтение и даже воспоминание об уважении, которое питал к
нему. Я перестал восхищаться величием его ума и сочувствовать терзаниям его души. И я
решил отбросить снисходительность. Я выкажу себя таким же озлобленным и
непреклонным, как он. Благоразумно ли с его стороны доводить меня до крайности и
безумия! Неужели он не боится кары за свои тайные и страшные злодеяния?
Мне пришлось провести остаток той ночи, в которую меня схватили, в тюрьме. За
это время я покончил с переодеванием и на следующее утро появился в своем
собственном виде. Мою личность, конечно, легко установили. А так как судей, перед
которыми я теперь стоял, касалось только это обстоятельство55, то они принялись
составлять приказ об отправлении меня обратно в графство, откуда я был родом. Я
прервал это занятие, заявив, что хочу сделать сообщение. Мимо таких заявлений люди,
призванные вершить правосудие, никогда не проходят.
Я предстал перед судьями, к которым меня привели Джайнс и его товарищ, с
твердым решением раскрыть те удивительные тайны, которые до сих пор верно хранил, и
раз навсегда повернуть дело против своего обвинителя. Пришло время подлинному
преступнику подвергнуться преследованию, а невинному уйти наконец от его гнета.
Я сказал, что всегда настаивал на своей невиновности и должен теперь повторить
это.
- В таком случае, - резко возразил судья, - что можете вы сообщить нового?
Если вы невиновны, это нас не касается. Мы действуем в пределах своих полномочий.
- Я всегда заявлял, - продолжал я, - что не совершал преступления, что моя
мнимая вина - целиком дело рук моего обвинителя. Он тайно подложил свои вещи и
после этого обвинил меня в воровстве. Сейчас я заявляю не только это. Я заявляю, что
этот человек - преступник, что я узнал о его преступлении и что по этой причине он
решил меня лишить жизни. Я полагаю, джентльмены, что вы сочтете своей обязанностью
принять это заявление во внимание. Я убежден, что вы нисколько не склонны
способствовать - ни действием, ни бездействием - неслыханной несправедливости, от
которой я страдаю, - заточению и осуждению невинного человека ради того, чтобы
убийца мог оставаться на свободе. Я молчал об этой истории, пока мог. Мне до крайности
претило стать причиной несчастья или смерти человеческого существа. Но всякому
терпению и покорности есть предел.
- Разрешите задать вам два вопроса, сэр, - возразил судья с деланной мягкостью.
- Вы помогали, мешали или содействовали тем или другим способом этому убийству?
- Нет.
- А скажите, сэр, кто этот мистер Фокленд? И в какого рода отношениях
находились вы с ним?
- Мистер Фокленд - джентльмен, имеющий шесть тысяч годового дохода. Я жил у
него в качестве секретаря.
- Другими словами, вы были его слугой?
- Если угодно.
- Отлично, сэр. Этого для меня достаточно. Прежде всего должен сказать вам как
судья, что мне нет никакого дела до вашего заявления. Будь вы замешаны в убийстве, о
котором вы говорите, тогда другое дело. Но противно всяким разумным правилам, чтобы
судья принимал от преступника показания против кого бы то ни было, кроме его
соучастников. Далее, считаю должным заметить вам от себя, что вы кажетесь мне самым
бесстыдным негодяем, какого мне только приходилось встречать. Неужели вы такой осел,
что полагаете, будто история, вроде рассказанной вами, может принести вам какуюнибудь
пользу здесь, или в судебном заседании, или в каком бы то ни было другом месте?
Славные времена наступили бы у нас, если бы слуги джентльменов с шестью тысячами
дохода в год, уличенные своими хозяевами в воровстве, измышляли против хозяев
подобные обвинения и находились бы судьи или суды, готовые слушать их! Я не могу
сказать, привело ли бы вас на виселицу преступление, в котором вы обвиняетесь, или нет,
но уверен, что эта история - приведет. Скоро настал бы конец всякому порядку и
благоустройству, если бы, из каких бы то ни было соображений, личностям, так
чудовищно попирающим различие званий и состояний, позволяли уходить
безнаказанными.
- И вы отказываетесь выслушать подробности обвинения, которое я выдвигаю, сэр?
- Да, сэр, отказываюсь. Но если бы и не отказывался,- скажите, каких свидетелей
убийства можете вы назвать?
Этот вопрос ошеломил меня.
- Никаких. Но, мне кажется, я могу привести такие улики, что они привлекли бы
внимание самого равнодушного слушателя.
- Я так и думал. Стража, уведите его!
Вот каков был успех последнего средства, на которое я так твердо рассчитывал. До
тех пор я считал, что тяжелое положение, в которое я поставлен, затягивается из-за моей
собственной снисходительности. И я решил вытерпеть все, что может вынести
человеческая природа, прежде чем прибегнуть к этому крайнему средству. Эта мысль
тайно утешала меня в невзгодах: тут была добровольная жертва, приносимая с радостью.
Я видел себя сопричисленным к лику мучеников и подвижников; я хвалил себя за
смелость и самоотверженность и тешился мыслью, что в моей власти - хотя я и не
предполагал никогда этим воспользоваться - полным раскрытием тайны сразу положить
конец гонениям и своим страданиям. И вот каким оказалось в конце концов общественное
правосудие! Есть обстоятельства, при которых нельзя выслушать человека,
разоблачающего преступление, потому что он не был его соучастником! Сообщение о
подлом убийстве выслушивается равнодушно, в то время как невинного преследуют, как
дикого зверя, до отдаленнейших уголков земли! Шесть тысяч годового дохода защищают
человека от обвинения, и сила этого обвинения сводится на нет оттого, что оно выдвинуто
слугой!
Меня отправили обратно, в ту самую тюрьму, из которой я бежал за несколько
месяцев перед тем. С разбитым сердцем вступил я в эти стены, удрученный тем, что все
мои более чем геркулесовы труды привели только к моим собственным мучениям и ни к
чему больше. Со времени бегства из тюрьмы я приобрел некоторое знание света; по
горькому опыту я знал, сколько есть у общества средств, чтобы держать меня в своей
власти, и как крепко опутан я сетями деспотизма. Я больше не смотрел на мир как когдато,
видя, под влиянием своего юношеского воображения, в нем арену, где можно
прятаться или появляться и давать волю причудам своенравной резвости. Я видел, что все
мои ближние готовы стать так или иначе орудиями тирана. Надежда умерла в глубине
моего сердца. Запертый в первую же ночь в свою подземную камеру, я по временам бывал
охвачен приступами бешенства. Вопли нестерпимого отчаяния невольно вырывались,
нарушая ночную тишину. Но это был временный пароксизм. Скоро я вернулся к трезвому
сознанию своего злополучия.
По-видимому, мое будущее было еще мрачнее и положение еще непоправимее, чем
когда бы то ни было. Я опять был отдан во власть наглости и тирании, всегда
господствовавших в этих стенах. Зачем мне повторять проклятую повесть о том, что было
пережито мною и переживается каждым, кто, на свое несчастье, оказался во власти этих
служителей национального судопроизводства? Страданий, уже перенесенных мной, моих
страхов, моего бегства, постоянного ожидания, что я буду разоблачен, более тягостного,
чем самое разоблачение, - вероятно, всего этого было бы довольно, чтобы удовлетворить
самого бесчувственного человека перед судом его собственной совести, даже если б я был
тем преступником, каким меня считали. Но у закона нет ни глаз, ни ушей, и он обращает в
мрамор сердца всех, кто воспитан в его правилах.
Однако ко мне опять вернулась моя твердость. Я решил, что, пока я жив, она
никогда не покинет меня. Меня можно подавить, уничтожить, но если даже я умру - то
умру сопротивляясь. Какую выгоду, какую радость может дать кроткая покорность? Нет
человека, который не знал бы, что склоняться к ногам закона - дело бесполезное: в его
судилищах нет места ни искуплению, ни исправлению.
Может быть, мое мужество кое-кому покажется превышающим обыкновенную меру
человеческой природы. Но если я откину покрывало, скрывающее мое сердце, они,
конечно, признают свою ошибку. Все поры моего сердца сочились кровью. Моя
решимость не была спокойным чувством, созданным философией и рассудком. Она была
мрачна и полна отчаяния; ее порождала не надежда, а суровая преданность своему
намерению, находящая удовлетворение в голом усилии и готовая кинуть на ветер мысль
об успехе и неудаче. Вот до какого жалкого состояния, способного пробудить сочувствие
в самом черством сердце, довел меня мистер Фокленд!
Между тем, как это ни покажется странным, здесь, в тюрьме, подвергаясь
бесчисленным притеснениям и вполне уверенный, что меня ожидает смертный приговор,
я стал поправляться. Я приписываю это своему душевному состоянию, которое теперь
изменилось, перейдя от тревоги, ужаса и волнений к непоколебимости отчаяния.
Я предвидел исход суда надо мной и решил еще раз бежать из тюрьмы; я не
сомневался в своей способности сделать этот первый шаг для сохранения своей жизни.
Однако заседание суда приближалось, и были некоторые соображения, на которых нет
нужды останавливаться, убедившие меня, что, может быть, выгоднее подождать, пока мое
дело не закончится.
Оно стояло последним в списке дел, намеченных к рассмотрению. Поэтому я был
очень удивлен, увидав, что оно поставлено вне очереди на второй день рано утром. Но
если это было неожиданно, то как же велико было мое удивление, когда на вызов
обвинителей не появились ни мистер Фокленд, ни мистер Форстер, решительно никто!
Предварительное решение, вынесенное моими преследователями, было признано не
имеющим силы, и я без промедления был отпущен.
Невозможно передать впечатление, оказанное на меня этим невероятным
изменением моего положения. Мне, вошедшему в зал суда со смертным приговором, так
сказать уже звучавшим в ушах, услышать, что я волен идти куда угодно! Для того ли
взломал я столько замков, засовов и несокрушимых стен своей тюрьмы? Для того ли
провел столько тревожных дней и бессонных кошмарных ночей, изощрял свою
изобретательность над способами бежать и укрыться от преследований, проявлял силу
ума, на которую сам едва считал себя способным, дал завладеть собой неутолимой муке,
которую не в силах вынести, казалось, ни одно человеческое существо? Великий боже!
Что такое человек? Неужели он настолько слеп во всем, что касается будущего, так мало
подозревает о том, что случится с ним в ближайший миг его существования? Я где-то
читал, что небо скрывает от нас будущие события нашей жизни из милосердия. Мой
собственный опыт не совсем подтверждал это. По крайней мере на этот раз я был бы
избавлен от невыносимой тягости и неописуемого страдания, если бы мог предвидеть
неожиданный оборот важного для меня дела.
Скоро я навеки простился с этим ненавистным и ужасным местом. Мое сердце было
теперь слишком полно удивления и восторга по поводу моего неожиданного
освобождения, чтобы в нем могло найтись место для тревоги о будущем. Я вышел из
города; я шагал медленно, в задумчивости, то издавая восклицания, то погружаясь в
глубокое и неясное мечтанье. Случай привел меня к той самой вересковой долине, где я
укрывался, когда в первый раз вырвался из тюрьмы. Я бродил среди ее впадин и лощин.
Это было заброшенное, пустынное и уединенное место. Не помню, сколько времени я
оставался там. Ночь незаметно настигла меня, и я решил пока вернуться в город.
Было уже совсем темно, когда два человека, которых я до этого не заметил,
накинулись на меня сзади. Они схватили меня за руки и повалили на землю. У меня не
было времени для сопротивления или размышления. Однако в одном из них я усп
...Закладка в соц.сетях
