Жанр: Драма
Калеб уильямс
...о мой покой.
При таких обстоятельствах я решил, что бережливость - предмет, заслуживающий
с моей стороны всяческого внимания, тем более что я не мог предугадать, какие задержки
и разочарования встретит исполнение моих желаний после моего прибытия в Лондон. Как
по этому, так и по другим соображениям я решил твердо держаться своего
первоначального намерения - ехать в почтовой карете. Оставалось только обсудить,
каким образом воспрепятствовать тому, чтобы чреватые событиям я двадцать четыре часа
отсрочки не оказались в силу какого-нибудь досадного происшествия источником новых
бед для меня. Было бы совсем неблагоразумно оставаться в этом селении, равно как и
следовать дальше пешком по большой дороге. Я решил поэтому сделать обход; сначала
пойти в направлении, совершенно противоположном намеченному пути, а потом, после
крутого поворота, выйти к небольшому городу, на двенадцать миль ближе к столице.
Установив такой распорядок дня и убедив себя, что это - лучшее, что я мог
предпринять при данных обстоятельствах, я почти совсем отогнал от себя всякие страхи и
весело отдался удовольствиям путешествия. Я то отдыхал, то снова пускался в путь,
повинуясь собственному желанию. Иногда я усаживался на пригорке, погружаясь в
созерцание, а иногда принимался внимательно рассматривать пейзажи, открывавшиеся
передо мною один за другим. Утренний туман рассеялся, и наступил прекрасный, ясный
день. С беспечностью, свойственной юности, я позабыл все тревоги, которые
беспрестанно угнетали меня, и весь погрузился в мечты о грядущих переменах и удачах в
моей жизни. Никогда еще, с тех пор как я существую, не провел я ни одного дня, полного
столь разнообразных и более приятных удовольствий. Он являл собою сильный и, быть
может, небесполезный контраст тем ужасам, которые ему предшествовали, и тем
страшным сценам, которые ждали меня впереди.
К вечеру я пришел в намеченное место и справился о гостинице, возле которой
обычно останавливается почтовая карета. Однако уже перед этим одно обстоятельство
привлекло мое внимание и зародило во мне тревогу.
На расстоянии полумили от города я, несмотря на наступившую уже темноту,
заметил человека, ехавшего верхом в противоположную сторону. Во всем его облике,
когда он поравнялся со мной, было что-то испытующее, что мне не понравилось;
насколько я мог разглядеть его, я должен был признать, что вид у него подозрительный.
Не прошло и двух минут после нашей встречи, как я услышал за собой топот коня. Это
обстоятельство произвело на меня неприятное впечатление. Сначала я ускорил шаг, но так
как это, по-видимому, не достигало цели, я приостановился, чтобы пропустить всадника.
Он тоже остановился, и, когда я взглянул на него, мне показалось, что я узнаю в нём
встретившегося мне человека. Тут он пустил лошадь рысью и въехал в город. Я
последовал за ним и скоро увидал его в дверях трактира, с кружкой пива в руке. Темнота
помешала мне заметить его издали, и я чуть не наткнулся на него. Я прошел мимо и
потерял его из виду, но во дворе гостиницы, где я собирался провести ночь, тот же
человек вдруг подъехал ко мне и спросил, не зовут ли меня Уильямс.
Это происшествие, по мере того как события развертывались своим чередом,
рассеяло мою жизнерадостность и наполнило меня страхом. Впрочем, предчувствия
показались мне неосновательными. Если бы меня преследовали, то, уж конечно, за это
можно было поручиться, это делал бы кто-нибудь из людей мистера Фокленда, а не
посторонний человек. Темнота мешала мне принять некоторые меры предосторожности.
Я решил, во всяком случае, зайти в гостиницу и навести необходимые справки.
Не успел я, входя во двор, услыхать топот коня и затем вопрос, заданный мне
верховым, как страшная уверенность, что произошло то, чего я боялся, немедленно
охватила меня. Все, что было связано с моим прошлым ненавистным положением,
вызывало во мне сильную тревогу. Моим первым побуждением было броситься в поля и
доверить спасение быстроте своих ног. Но это едва ли было возможно; с другой стороны,
я заметил, что враг мой один, и подумал, что сумею справиться с ним при помощи
упорства и решительности или тонкой изобретательности.
Приняв такое решение, я отвечал запальчивым и резким тоном, что я именно тот
человек, за которого меня принимают, и добавил:
- Я догадываюсь, чего вы хотите, но это напрасно. Вы приехали, чтобы отвезти
меня обратно в усадьбу Фокленда, но нет силы, которая могла бы когда-нибудь
притащить меня туда живым. Я пришел к такому решению не без серьезных оснований, и
весь свет не убедит меня отказаться от него. Я англичанин, а право англичанина- быть
единственным судьей и хозяином своих поступков.
- Ну и торопитесь же вы разгадать мои намерения и сообщить свои! - возразил
незнакомец. - Но вы угадали. И, пожалуй, вам бы следовало быть благодарным, что я
приехал не с чем-нибудь худшим. Да, сквайр ждет вас, это верно, но у меня есть письмо, и
думается, что когда вы его прочтете, то немного умерите свое упрямство. А если и это не
поможет, тогда видно будет, что делать.
С этими словами он протянул мне письмо, как оказалось, от мистера Форстера,
который, по словам незнакомца, при его отъезде был в доме мистера Фокленда. Я прошел
в одну из комнат гостиницы, чтобы прочесть письмо, и податель его последовал за мной.
Письмо гласило следующее:
Уильямс!
Брат мой Фокленд отправляет подателя сего за тобой в погоню. Он
рассчитывает, что, если посланный найдет тебя, ты вернешься вместе с ним. Я тоже
на это рассчитываю. Это будет иметь важнейшие последствия для твоей чести и
репутации. Если ты негодяй и мерзавец, то, прочтя эти строки, ты, может быть,
попытаешься бежать. Если же твоя совесть говорит тебе, что ты невиновен, ты, без
всякого сомнения, вернешься. Дай же мне возможность проверить, не был ли я обманут
тобой и не позволил ли я, подкупленный твоим притворным чистосердечием, обратить
себя в орудие ловкого мошенника. Если ты вернешься, я ручаюсь тебе, что, восстановив
свою репутацию, ты не только сможешь свободно уехать куда тебе вздумается, но и
получишь помощь, какую я в силах буду тебе оказать. Помни, что ни к чему другому я
тебя не призываю.
Валентин Форстер.
Что это было за письмо! Для человека моего душевного склада, пылающего
любовью к добродетели, такое обращение обладало достаточной силой, чтобы перенести
его с одного конца земли на другой. Дух мой был исполнен энергии и доверчивости. Я
сознавал свою невиновность и решил ее доказать. Я добровольно стал беглецом. Я даже
радовался своему бегству и весело пускался в свет, лишенный всякого обеспечения и
полагаясь в будущем только на собственную изобретательность.
"Да, ты можешь это сделать, Фокленд! - говорил я себе. - Распоряжайся мной по
своему усмотрению там, где дело идет о благах фортуны, но тебе никогда не удастся
купить мою свободу или запятнать чистоту моего имени". Я мысленно перебирал все
памятные случаи, происшедшие со мной в его доме. Кроме дела с таинственным
сундуком, я не мог припомнить ничего такого, из чего можно было бы извлечь хоть тень
обвинения в преступлении. В этом случае поведение мое заслуживало порицания, и я
никогда не вспоминал его без раскаяния. Но я не думал, чтобы это был один из тех
поступков, которые можно подвести под уголовную ответственность. Еще труднее было
мне убедить себя, что мистер Фокленд, который трепетал перед возможностью быть
разоблаченным и считал себя в полной моей власти, осмелится затронуть предмет, столь
тесно связанный с его тайным душевным страданием. Словом, чем больше я раздумывал
над содержанием записки мистера Форстера, тем меньше мог вообразить себе те сцены,
которым она должна была служить прологом.
Как бы то ни было, непроницаемость тайны, которая в ней заключалась, была не в
силах лишить меня мужества. Я духовно переродился. Раньше, когда я видел в Фокленде
моего тайного домашнего врага, я чувствовал робость и смущение; теперь же
обстоятельства совершенно изменились. "Встречай меня открытым обвинением, - думал
я. - Если нам суждено сразиться, сразимся при свете дня. И тогда, сколь бы несходны ни
были наши силы, я тебя не испугаюсь". Не было во всем мире двух вещей, на мой взгляд
более противоположных, чем невиновность и преступность. Я не допускал мысли, что
первая может быть смешана со второй, разве только если невинный человек позволит
победить себя, прежде чем у него отнимут доброе имя. Добродетель, торжествующая над
всякой невзгодой, разбивающая при помощи одного только неприкрашенного рассказа все
козни порока и приводящая своего противника в смущение, - таковы были
излюбленнейшие мечтания моей юности. Я твердо решил никогда не стать орудием
гибели мистера Фокленда, но не менее тверд был и в решении добиться справедливости
для самого себя.
О следствиях моей доверчивости и надежд я буду иметь случай рассказать тотчас
же. Так, в самом великодушном и чуждом всяким сомнениям состоянии духа, я бросился
навстречу неизбежной гибели.
- Друг мой, - сказал я после довольно длительного молчания подателю письма, -
вы правы. Вы привезли мне действительно необычайное письмо. Оно достигло своей
цели. Я, конечно, сейчас же вернусь с вами, будь что будет. Никто не сможет обвинить
меня ни в чем, пока я в силах себя оправдать.
Ввиду обстоятельств, в которые меня поставило письмо мистера Форстера, я
возвращался не только охотно, но и поспешно, сгорая нетерпением. Мы достали вторую
лошадь и молча пустились в путь. Я пытался найти объяснение письму мистера Форстера.
Я знал, с какой непреклонностью и жестокостью мистер Фокленд преследует намеченные
им цели, но знал также, что характер его не чужд был началам добродетели и
великодушия.
Когда мы прибыли, было уже за полночь, и нам пришлось разбудить одного из слуг,
чтобы он впустил нас. Я узнал, что мистер Форстер, посылая за мной, предусматривал
возможность моего приезда ночью; поэтому он велел передать мне, чтобы я сейчас же
ложился спать и позаботился, чтобы не быть усталым и измученным во время
предстоявшего на следующий день разбирательства дела. Я хотел последовать его совету,
но сон мой был беспокоен и не освежил меня. Впрочем, мужество не оставляло меня;
странность моего положения, мои догадки относительно настоящего, мои опасения за
будущее - все это не давало мне погрузиться в состояние бездействия и успокоения.
На следующее утро первым, кого я увидел, был мистер Форстер. Он сказал мне, что
до сих пор не знает, что приписывает мне Фокленд, так как тот отказался его слушать. Он
приехал в дом брата, как это было условлено между ними накануне, чтобы закончить
некоторые неотложные дела, и намеревался тотчас же уехать обратно, зная, что такое
поведение будет мистеру Фокленду всего приятнее. Но не успел он приехать, как увидел,
что весь дом находится в смятении: за несколько часов перед этим была поднята тревога
по поводу моего бегства. Мистер Фокленд разослал слуг во все стороны в погоню за мной,
и слуга, посланный в соседний городок, вернулся с сообщением, что человек, отвечающий
данному ему описанию, был там очень рано утром и справлялся о почтовой карете на
Лондон.
Мистер Фокленд был чрезвычайно обеспокоен этими сведениями и громко и желчно
обвинял меня как неблагодарного и бессердечного негодяя.
Мистер Форстер возразил:
- Надо лучше владеть собой, сэр! Негодяй - это серьезное обвинение, с ним
нельзя шутить. Англичане - свободный народ, и нельзя никого обзывать негодяем только
за то, что он променял один источник существования на другой.
Мистер Фокленд покачал головой и с тонкой улыбкой сказал:
- Брат, брат! Вы позволили ему провести вас! Я всегда смотрел на него с
подозрением и догадывался о его испорченности. Но я только что обнаружил...
- Остановитесь, сэр! - перебил его мистер Форстер.- Признаюсь, я подумал, что
в минуту гнева вы, может быть, необдуманно употребили резкие эпитеты; но если у вас
есть серьезное обвинение, мы не должны слышать о нем, пока не станет известно, сможет
ли вас выслушать этот юноша. Сам я равнодушен к доброму мнению других людей. Свет
так беспечно дарит и отнимает его, что я не могу с ним считаться. Но это не дает мне
права с легким сердцем дурно судить о других. Я держусь того мнения, что самое
небольшое снисхождение, которое я могу сделать обвиняемому, - это выслушать то, что
он имеет сказать в свою защиту. Мудро установлено, что судья является в суд, не будучи
осведомлен об обстоятельствах дела, которое ему предстоит разбирать. Этого правила я
также намерен держаться как частное лицо. Я всегда буду считать правильным строгое
обращение с виновным, но строгости, которую я применю впоследствии, должны
предшествовать беспристрастие и осторожность.
Передавая мне эти подробности, мистер Форстер заметил, что я несколько раз
порывался перебить его восклицаниями, но он не дал мне говорить.
- Нет, - сказал он, - я не хотел знать, в чем мистер Фокленд обвиняет тебя, не
стану слушать и твою защиту. Сейчас я буду говорить, а не слушать, для этого я и
пришел. Я счел правильным предупредить тебя об опасности, но больше мне пока нечего
делать. Прибереги то, что имеешь сказать, для более подходящего времени. Приведи
лучший рассказ, какой ты способен сочинить в свою пользу, - правдивый, если, как я
думаю, правда может помочь тебе, а если нет - самый правдоподобный и искусный,
какой только можешь придумать! Вот чего требует самозащита от каждого человека,
когда он, как это всегда бывает на суде, имеет против себя весь мир и должен сразиться с
ним один. Прощай, и да пошлет тебе господь счастливое освобождение! Если обвинение,
выдвигаемое мистером Фоклендом, в чем бы оно ни заключалось, окажется
неосновательным, можешь положиться на меня; я больше прежнего буду твоим
ревностным другом. В противном случае - это последняя дружеская услуга, которую я
тебе оказываю!
Легко себе представить, что эта речь, столь странная, столь торжественная, столь
переполненная условными угрозами, не слишком способствовала моему успокоению. Я не
мог себе представить, какое обвинение выдвигается против меня, и испытывал немалое
удивление, зная, что от меня зависит выступить в качестве грозного обвинителя против
мистера Фокленда. Между тем я видел, что все начала справедливости ставятся вверх
ногами, что невиновный, но осведомленный человек оказывается обвиняемым и страдает,
вместо того чтобы держать подлинного преступника в своих руках. Еще больше был я
поражен той сверхчеловеческой силой, которой, казалось, обладал мистер Фокленд, чтобы
держать предмет своих преследований в пределах своей власти. Это размышление
несколько ослабляло пылкость и смелость, всецело владевшие тогда моею душой.
Но размышлять теперь было не время. Человеку гонимому кажется, что у него
отнята возможность направлять события; неудержимая сила влечет его вперед, и все его
старания не остановят этого бега. Мне дано было только короткое время, чтобы собраться
с духом, - и суд начался. Меня отвели в библиотеку, где я провел столько счастливых
часов; я увидел там мистера Форстера и трех-четырех наших слуг, уже собравшихся в
ожидании меня и моего обвинителя. Все было рассчитано таким образом, чтобы навести
меня на мысль, что я должен возлагать надежду только на справедливость участвующих, а
отнюдь не на их снисходительность. Мистер Фокленд вошел в одну дверь почти в то же
самое время, как я входил в другую.
ГЛАВА X
Он начал так:
- Правилом моей жизни было никогда не причинять умышленного вреда ни одному
живому существу. Мне незачем выражать сожаление, что я оказываюсь вынужденным
публично выдвинуть обвинение в преступлении. Я с радостью умолчал бы о зле, мне
причиненном. Но мой долг перед обществом - открыть преступника и воспрепятствовать
другим обмануться притворной честностью, как был обманут я.
- Было бы лучше, если бы вы подошли прямо к делу, - перебил мистер Форстер.
- Не следует в такую минуту создавать предубеждение против лица, которое самим
обвинением в преступлении уже достаточно опорочено.
- Я сильно подозреваю, - продолжал мистер Фокленд, - что этот молодой
человек, который пользовался особенно ласковым отношением с моей стороны, ограбил
меня на значительную сумму.
- На чем основываются ваши подозрения? - спросил мистер Форстер.
- Во-первых, на том, что у меня пропали банкноты, драгоценности и серебро. У
меня украдены банкноты на девятьсот фунтов стерлингов, трое ценных золотых часов с
репетиром, полный алмазный убор - собственность моей покойной матери-и несколько
других вещей.
- А почему вы остановились на этом молодом человеке как на предполагаемом
виновнике грабежа?- продолжал мой судья, причем удивление, огорчение и желание
сохранить самообладание явно боролись в нем, отражаясь на его лице и в голосе.
- Вернувшись к себе в тот день, когда все в доме было в беспорядке из-за пожара, я
застал его выходившим как раз из той тайной комнаты, где хранились эти вещи. Увидев
меня, он смутился и поспешил удалиться.
- И вы ничего не сказали ему, не отметили то смущение, в которое привело его
ваше неожиданное появление?
- Я спросил, что ему здесь нужно. Сначала он был так испуган и подавлен, что не
мог ответить. Потом, сильно запинаясь, он сказал, что, когда все слуги занялись
спасением наиболее ценных вещей из моего имущества, он пришел сюда с той же целью,
но пока ничего еще не тронул.
- Произвели ли вы немедленно осмотр, чтобы убедиться, что все у вас в целости?
- Нет. Я привык полагаться на его честность, и, кроме того, меня внезапно вызвали
отсюда, чтобы я принял меры против все усиливавшегося огня. Поэтому я только запер
эту комнату, вынул ключ из двери, положил его в карман и поспешил туда, где, повидимому,
было необходимо мое присутствие.
— Сколько времени прошло до того, как вы обнаружили пропажу своего
имущества?
- Это было в тот же вечер. В суматохе, вызванной пожаром, я совсем выбросил из
головы это обстоятельство, пока, случайно проходя мимо помещения, я вдруг не
вспомнил все происшедшее, включая сюда и странное, двусмысленное поведение
Уильямса. Я сейчас же вошел в комнату, осмотрел сундук, в котором хранились эти вещи,
и, к моему удивлению, обнаружил, что замок взломан, а вещи исчезли.
- Какие шаги предприняли вы после этого открытия?
- Я послал за Уильямсом и очень серьезно говорил с ним на этот счет. Но он уже
отлично овладел собой и стал спокойно и решительно утверждать, что ничего не знает о
краже. Я указывал ему на чудовищность преступления, но это не произвело на него
впечатления. Он не обнаружил ни удивления, ни негодования, которых можно было бы
ожидать от человека совершенно невиновного, ни беспокойства, которое обычно
сопровождает вину. Он был скорее молчалив и сдержан. Тогда я сообщил ему, что
намерен поступить совершенно иначе, чем он, может быть, ожидает. Я не стану
производить общий обыск, как это часто делается, потому что предпочитаю лучше
безвозвратно потерять свое имущество, чем подвергать невинных людей боязни и
несправедливости. Я сказал ему также, что в настоящее время мои подозрения падают
исключительно на него, но что в столь важном деле я решил действовать не по одному
лишь подозрению. Я не хочу ни рисковать возможностью погубить его, если он
невиновен, ни делать других жертвами совершенного им преступления, если он
действительно виновен. Поэтому я настаиваю лишь на том, чтобы он продолжал служить
у меня. Он может быть уверен, что за ним будут бдительно следить, и я надеюсь, что
правда в конце концов выяснится. Так как теперь он уклоняется от признания, я советую
ему подумать, долго ли ему удастся оставаться безнаказанным. Однако я решил твердо,
что первую его попытку бежать я буду рассматривать как доказательство его вины и
поступлю соответственно этому.
- Что произошло с того времени по сегодняшний день?
- Ничего такого, что с несомненностью доказывала бы его вину, и кое-что такое,
что усиливает подозрение. С того времени Уильямс постоянно тяготился своим
положением, постоянно желал - как это ясно теперь - бежать, но боялся выполнить
свое намерение, не приняв некоторых мер предосторожности. Вскоре после этого вы,
мистер Форстер, стали моим гостем. Я с огорчением наблюдал возраставшую близость
ваших с ним отношений, размышляя о его двуличном характере и предвидя, что он,
вероятно, постарается обмануть вас своим притворством. Ввиду этого я обошелся с ним
сурово, и вы, вероятно, заметили перемену, которая вслед за этим произошла в его
отношении к вам.
- Заметил. И в то время это показалось мне таинственным и странным.
- Немного погодя, как вы, наверное, помните, состоялась ваша встреча с ним - с
его стороны случайная или намеренная, сказать не берусь, - когда он признался вам в
своем тревожном состоянии и прямо просил вас помочь ему в бегстве, встав, в случае
надобности, между ним и моим гневом. Как выяснилось, вы предложили ему взять его к
себе на службу, но он заявил, что его целям не отвечает ни одно предложение, которое не
обеспечивает ему убежища, для меня недосягаемого.
- Вам не казалось странным, что он рассчитывал на какую-то существенную
поддержку с моей стороны, между тем как вы всегда могли осведомить меня о том, что он
ее недостоин?
- Может быть, у него была надежда, что я не сделаю этого, по крайней мере до тех
пор, пока его местопребывание останется мне неизвестным и вследствие моих
продолжающихся сомнений. Может быть, он рассчитывал на свою способность - нельзя
не отдать ей справедливости-сочинять правдоподобные истории, в особенности после
того, как я заметил, что первое произведенное им впечатление говорило в его пользу.
Впрочем, ваше покровительство приберегалось только на случай, если бы все другие
способы оказались неудачными. У него, по-видимому, не было на этот счет иных
соображений, кроме тех, что лучше заручиться вашим покровительством, чем остаться
совершенно без всякой помощи, в случае если бы все усилия уйти от руки закона
потерпели крушение.
Закончив таким образом свои показания, мистер Фокленд сослался на Роберта -
лакея, который должен был подтвердить ту часть их, которая относилась ко дню пожара.
Роберт удостоверил, что в тот день, через несколько минут после того, как, увидев
пожар, Фокленд вернулся домой, он, Роберт, случайно проходя через библиотеку, застал
меня там, со всеми признаками волнения и испуга; он невольно обратил на это внимание,
заговаривал со мной два или три раза, прежде чем получил ответ, и единственное, чего
мог добиться, - это заявления, что я самое несчастное существо из всех живущих на
свете.
Далее он рассказал, что вечером того же дня мистер Фокленд позвал его в скрытое
помещение, примыкающее к библиотеке, и велел ему принести молоток и несколько
гвоздей. Потом мистер Фокленд показал ему стоявший в этом помещении сундук со
сломанными замками и запорами и приказал ему осмотреть этот сундук и запомнить все,
что он видит, но никому ничего об этом не говорить. В то время Роберт не понял, что
имеет в виду мистер Фокленд, отдавая это распоряжение с необычайно торжественным и
многозначительным видом, но у него нет ни малейшего сомнения, что запоры были
взломаны и сорваны при помощи долота или какого-нибудь другого инструмента, с
намерением открыть сундук.
После этого показания мистер Форстер заметил, что та его часть, которая относится
ко дню пожара, действительно дает большие основания для подозрения, что события,
имевшие место после того времени, странным образом содействуют укреплению этого
подозрения. Однако он спросил, - чтобы не упустить ничего существенного, - не взял
ли я с собой свои вещи при побеге и нельзя ли с их помощью обнаружить какие-либо
следы, которые подтвердили бы мою вину? Мистер Фокленд отнесся к этому совету
пренебрежительно, сказав, что если я вор, то я, конечно, принял меры предосторожности,
устранив столь очевидные следы, на основании которых мог бы быть разоблачен. На это
мистер Форстер возразил только, что догадки, даже самые остроумные, не всегда
оправдываются поступками и поведением людей, и велел принести в библиотеку мои
ящики и мешки. Я с удовольствием услышал это предложение. При всем своем смущении,
вызванном доказательствами, которые нагромождались против меня, я надеялся, что это
придаст делу новый оборот. Я поспешил назвать место, где было сложено мое имущество,
и слуги, руководясь моими указаниями, скоро доставили требуемое.
Два ящика, которые были раскрыты сначала, не заключали в себе ничего, что
подтверждало бы выдвинутое против меня обвинение. В третьем были найдены часы и
несколько драгоценностей, которые были тотчас же признаны собственностью мистера
Фокленда. Появление этих явных улик вызвало у присутствующих изумление и
беспокойство. Но никто, кажется, не был изумлен более, чем мистер Фокленд. То, что я,
уходя, оставил краденое добро, само по себе не могло не показаться невероятным; однако
удивление уменьшилось, когда выяснилось, какое надежное потайное место нашел я для
своих вещей. Как заметил мистер Форстер, не лишено было вероятности, что мне
представлялось более легким вступить в обладание этими вещами позднее, чем захватить
их с собой во время моего поспешного бегства.
Но тут я решил, что нужно вмешаться. Я стал горячо настаивать на своем праве
требовать справедливости и беспристрастия. Я спросил мистера Форстера, правдоподобно
ли то, что я, украв эти вещи, не позаботился унести их с собой? И мало того, - если бы я
знал, что они будут обнаружены в моем имуществе, разве указал бы я сам то место, где
они были скрыты?
Сомнение в беспристрастии мистера Форстера, которое я позволил себе высказать,
покрыло на мгновение краской гнева все его лицо.
- Беспристрастия, молодой человек? Будь спокоен, ты увидишь с моей стороны
беспристрастное отношение к тебе. Дай бог, чтобы оно отвечало твоим целям! Сейчас мы
выслушаем полностью все то, что ты имеешь сказать в свою защиту.
Ты надеешься убедить нас в своей невинности на том основании, что ты не унес этих
вещей с собой. Не так ли, сударь
...Закладка в соц.сетях
