Жанр: Драма
Семейный беседы: романы, повести, рассказы
...а Ада. - Мы его больше
никогда не увидим. Отправится в Америку. Или еще бог знает куда. Невесть чем
будет заниматься. Сейчас полно таких юнцов, которые без толку шатаются по свету.
Трудно себе представить, что с ними будет в старости. Словно они и не состарятся
никогда. Словно навсегда останутся такими - без семьи, без постоянной работы,
без всего. Напялил на себя какие-то лохмотья, и все тут. Они никогда не были
молоды - как же им состариться? Взять хоть эту девицу с ребенком. Как ей
состариться? Она уже и сейчас старая. Увядшее растение. Так и родилась увядшей.
Не физически - морально. Никак не могу понять, зачем такому человеку, как ты,
тратить время и силы на эти увядшие растения. Может быть, я ошибаюсь, но я о
тебе высокого мнения.
- Ошибаешься, - сказал Освальдо. - Ты меня переоцениваешь.
- А я вообще оптимистка, от природы. Но я не могу быть оптимисткой по отношению
ко всем побродяжкам. Я их просто не выношу. От них один беспорядок. Внешне такие
симпатяги, а про себя только и думают, как бы всех нас взорвать.
- И взорвут - невелика беда, - сказал Освальдо. Он надел плащ и приглаживал свои
редкие светлые волосы.
- Значит, пусть и Элизабетту взорвут?
- Элизабетту - нет, - сказал Освальдо.
- Ты бы отдал этот плащ перекрасить, - сказала Ада.
- Иной раз ты говоришь так, будто ты все еще моя жена, - сказал Освальдо. - Так
только жены говорят.
- А тебе неприятно?
- Нет. А что?
- Ведь это ты меня бросил. Не я от тебя ушла. Но оставим это. Не будем ворошить
прошлого, - сказала Ада. - К тому же ты, вероятно, был прав. Принял мудрое
решение. Тебе лучше одному. Да и я прекрасно одна справляюсь. Мы не созданы друг
для друга. Слишком разные.
- Слишком разные, - повторил Освальдо.
- Не повторяй моих слов, как Кот из "Пиноккио". Это меня раздражает, - сказала
Ада. - Сейчас мне надо в школу Элизабетты. Я обещала учителям позаботиться о
костюмах для кукольного театра к рождественскому представлению. Отнесу им старые
материи из сундука.
- Ты всегда найдешь себе занятие, - сказал Освальдо. - Посидела бы хоть вечер
спокойно. Погода скверная. Не холодно, но ветрено.
- Если я под вечер сижу без дела, мне приходят грустные мысли, - сказала Ада.
- Чао, - сказал Освальдо.
- Чао, - сказала Ада. - Знаешь что?
- Что?
- А Микеле в глубине души и тебя считал дурачком. Не только меня. Пил твою
кровь, а сам считал тебя кретином.
- Микеле никогда не пил мою кровь, - сказал Освальдо и вышел.
Он был без машины и двинулся пешком через мост. Немного постоял, поглядел на
мутно-желтую воду в реке, на платаны, меж которыми мчались автомобили. Ветер был
теплый, но порывистый, небо затянуто набухшими черными тучами. Освальдо подумал
об автомате, который Анджелика, по ее словам, бросила в воду неподалеку от этого
моста. Подумал, что ни разу в жизни сам он не дотрагивался до оружия. Даже
подводного ружья в руки не брал. Впрочем, насколько ему известно, Микеле тоже
никогда с оружием не имел дела. От военной службы его освободили по здоровью -
слабые легкие. А еще потому, что отец заплатил. Сам Освальдо не проходил военной
службы, как единственный сын у матери-вдовы. Во времена Сопротивления он был еще
мальчишкой. Они с матерью жили в эвакуации под Варезе.
Он свернул в узкий переулок, где гомонили дети, и вошел в букинистическую лавку.
Синьора Перони, волоча опухшие ноги, переносила с места на место стопки книг.
Она улыбнулась ему.
- Как дела? - спросил он.
- Она вернулась на виа дей Префетти, - сказала синьора Перони. - Дальше так жить
было невозможно. Помощи по дому от нее никакой. Мало того, что моей матери
приходилось на всех готовить, так надо было еще постоянно следить, как бы она
чего не натворила. Когда она принимала душ, то всегда забывала подтереть за
собой пол, и по всему дому оставались мокрые следы. Как-то раз нас с матерью не
было дома, а она ушла и забыла ключи, а ребенок остался один и плакал, бедняжка.
Слесаря никак не могли найти, и привратница вызвала пожарных. Чтобы войти,
пожарным пришлось выбить стекло. Моя мать очень привязалась к этому ребенку. Но
та часто уходила, а ребенка оставляла дома, и матери приходилось менять пеленки
и давать ему бутылочку.
- Мне очень жаль, - сказал Освальдо. - Я заплачу за стекло.
- Да неважно. Мы бы охотно держали ее у себя. Ведь надо быть милосердными. Но
она полностью лишена здравого смысла. Она будила нас по ночам, чтобы мы помогали
ей перепеленать ребенка. Говорила, что ей очень тоскливо делать это одной.
Будила нас обеих - и меня, и мать, - чем больше народа, говорит, тем у нее
спокойнее на душе. Жаль ее, конечно. Только непонятно, зачем же было рожать
этого ребенка, если ей так тяжко с ним возиться.
- Да, непонятно, - сказал Освальдо. - Хотя нет, в сущности, очень даже понятно.
- Вот она и ушла сегодня. Мы уложили ребенка в ту желтую сумку. Так он не
озябнет. Вызвали для нее такси. Моей матери пришлось одолжить ей свой свитер,
ведь у нее не было ничего теплого. Эту свою жакетку с драконами она сожгла,
когда гладила.
- Какая жалость, - сказал Освальдо.
- Да, жаль. Хорошая была жакетка. Очень изящная. Но она оставила на ней горячий
утюг, а сама пошла к телефону. И долго с кем-то болтала. Потом сказала, что это
звонила Анджелика. А жакетку, как раз на спине, где были драконы, прожгло. Чуть
гладильная доска не занялась. Мать так перепугалась. А я за нее боюсь. Она ведь
старая. Она уставала и нервничала. Будь я одна, я бы, может, и смирилась.
- Понимаю. Мне очень жаль, - сказал Освальдо.
9
18 декабря 70
Дорогой Микеле!
Я видела девушку с виа дей Префетти. Эту Мару. Что за имя, прямо из комиксов.
Лучше бы Мария. Будь у нее в имени буква "и", все могло бы сложиться иначе.
Отнесла ей немного денег. Мне их дала мама. Но Освальдо говорит, что, чем давать
деньги, лучше было бы найти для нее работу. Это не так просто, потому что она
ничего не умеет делать. Освальдо устроил было ее к синьоре Перони. Оказывается,
у синьоры Перони есть старая мать, ей восемьдесят лет, но она еще бодрая. Они
живут в Монтесакро[15 - Один из новых кварталов Рима, на окраине.]]. Мара должна
была помогать по дому, а они держали ее с ребенком у себя и немного платили
помесячно. Но в результате она чуть не спалила квартиру, и пришлось вызывать
пожарных. По крайней мере так я поняла из длинной, запутанной истории, которую
она сама мне рассказала. Но, по ее словам, в доме нечего было есть, кусочек
трески на обед и другой кусочек, разогретый с луком, на ужин. От этой трески у
нее сделалось несварение желудка - нужно было все время пить сельтерскую воду.
Ночью она просыпалась от зверского голода и бродила по дому в поисках кусочка
сыра. В результате у нее пропало молоко. Однако Освальдо говорит, что эта
девушка любит приврать. Ребенок хорошенький, но он не от тебя. У него большой
рот и длинные черные космы. Правда, эти космы он мог унаследовать от нашего
отца. Сейчас она с ребенком снова живет на виа дей Префетти.
Рей, тот парень, которого ты ко мне прислал, прожил у нас неделю. Но он ссорился
с Оресте. Однажды обозвал его "ревизионистом". Оресте так взбесился, что дал ему
в челюсть. Пошла кровь. Я боялась, что он ему зубы вышиб. Но оказалось, только
немного рассек губу. Мы с Соней отвели Рея в аптеку. Оресте остался дома. Он
жутко разволновался. А Рей - ничуть. Но губа сильно кровоточила, вся ветровка
была в крови. В аптеке сказали, что это пустяки, и налепили ему пластырь. На
следующий день я позвонила Освальдо, и теперь Рей живет в твоем подвальчике.
Соня носит ему еду и комиксы - он хочет научиться рисовать комиксы. У него есть
приятель, который их рисует, и он обещал Рею свести его с редактором одной из
таких газет. Вот Рей теперь и пробует рисовать женщин с огромными грудями и
глазами. А когда увидел твоих сов, тоже нарисовал сов, парящих вокруг этих
грудей.
Мама вбила себе в голову, что Оресте стукнул этого Рея из ревности. Но у Оресте
не было никакого повода ревновать, потому что мы с этим Реем абсолютно
безразличны друг другу. У меня он не вызывает ни симпатии, ни антипатии. Как
амеба. А Оресте говорит, что у него фашистские взгляды. Но Оресте повсюду
чудятся фашисты и шпионы. В общем, повторяю: между мной и Реем ничего нет, а он
спит с Соней в твоем подвальчике, на твоей постели, под мамиными красивыми
одеялами. Я сказала это маме, и она велела мне забрать те одеяла и заменить их
другими, похуже. Но я не стану делать этого, по-моему, это неловко. Мама любит
ставить людей в неловкое положение. Но, как правило, это относится к тем людям,
которых она никогда не видела. Если б она встретилась с этим Реем, то уже не
стала бы настаивать, чтоб он спал под скверным одеялом. Я выстирала ветровку
Рея, решив, что это можно сделать дома, но ошиблась, потому что она высохла,
сделалась жесткой и задубелой, как вяленая треска.
В воскресенье я обедала у мамы. Оресте не пошел: у него было профсоюзное
собрание. Я поехала с девочкой. Там был Освальдо со своей дочкой. У мамы
кролики. Девочки играли с этими кроликами. Я не знаю, как они смогли с ними
играть, потому что эти кролики совсем не забавные и очень сонливые. Близняшки
вытащили их за уши из клеток, так те улеглись на траве и даже не подумали
разбегаться. Кроме того, с них лезет шерсть, и девочки часами обирают ворсинки
со своих курток. День был чудесный, солнечный. Но мама выглядит очень
подавленно.
Мне кажется, на нее так подействовала смерть отца. Должно быть, она постоянно
вспоминает годы, когда они жили вместе. То и дело у нее слезы на глазах, она
встает и уходит в другую комнату. Она повесила в гостиной ту папину картину, где
она сидит у окна в доме в Пьеве-ди-Кадоре. Ты был маленький, не помнишь, а я все
помню. Это было ужасное лето. Они больше не ссорились, но в доме царило
ощущение, что должно что-то произойти. Иногда по ночам я слышала, как мама
плачет.
Я не знала, кто из них прав, кто виноват. Даже не задавалась таким вопросом. Я
только чувствовала, что из их спальни исходит волнами тревога, растекаясь по
всему дому, забираясь во все уголки. Тревога была повсюду. Многие годы мы так
весело проводили лето в этом доме. Он был такой чудесный, столько места для игр.
Там был дровяной сарай, масса чуланчиков, где можно спрятаться, а во дворе -
индюки. Ты не помнишь. Потом приехала тетя Чечилия и увезла нас в Кьянчано.
Через несколько недель туда приехал отец и сказал нам, что они с мамой
разошлись. Сказал, что ты останешься с ним, а мы, девочки, с мамой. Просто
сказал, без всяких объяснений. Они так решили. Он пробыл в Кьянчано два или три
дня. Сидел в холле гостиницы. Курил. Заказывал мартини. Когда тетя Чечилия
обращалась к нему, он просил ее замолчать.
Может быть, мама до сих пор влюблена в Филиппо. Не знаю. Ее связь с Филиппо
тянулась столько лет, и она все надеялась, что он соединится с ней. А он взял и
женился на девушке моложе меня. У него духу не хватило сказать маме с глазу на
глаз, что он женится, и он заставил меня присутствовать при этом разговоре.
Филиппо всегда недоставало мужества. Во всяком случае, для меня это было ужасное
утро. Майское утро прошлого года. Я помню, что был май, потому что розовые кусты
под нашими окнами на виа дей Виллини стояли в полном цвету.
Практически мама сейчас очень одинока. Близняшки ее не слушаются. Тебя нет. У
нас с Виолой своя жизнь. А мама сидит там одна с Матильдой. Матильда действует
ей на нервы. Но все-таки хоть кто-то есть в доме - голос, шаги в пустых
комнатах. Кто его знает, зачем мама купила этот огромный дом? Теперь она, должно
быть, раскаивается. Наверно, раскаивается и в том, что пригласила Матильду, хотя
знает, что полное одиночество было бы еще хуже. Но Матильда действует ей на
нервы. Матильда называет ее "моя курочка" и каждую минуту спрашивает: "Ну как
ты?", берет ее за подбородок, заглядывает в глаза. Утром она в купальном костюме
является к ней в комнату заниматься йогой, уверяя, что это единственная теплая
комната в доме. Мама не решается попросить ее уехать. Сейчас у мамы очень
смягчился характер. Ей теперь даже приходится слушать роман "Полента и отрава",
который Матильда выудила из своего баула и намерена доработать, поскольку
Освальдо имел неосторожность сказать ей, что у Ады есть знакомый издатель. Это
некий Колароза, мелкий, никому не известный книгоиздатель. Думается мне, что он
Адин любовник. Матильда как услышала об издателе, так и уцепилась за эту
возможность. Каждый вечер она читает вслух "Поленту и отраву" маме и Освальдо.
Теперь Освальдо приезжает к ним почти каждый вечер. Они с мамой прямо-таки
подружились. Но разумеется, дружба чисто платоническая. Я думаю, что Освальдо
женщины вообще не интересуют. По-моему, он тайный гомик. Мне кажется, он
втихомолку и бессознательно влюблен в тебя. Не знаю, что ты об этом думаешь, но
мне так кажется.
Мне хотелось бы повидать тебя. У меня все хорошо. Флора ходит в детский сад. Она
там обедает и возвращается домой в четыре. Ее забирает Соня, потому что я сижу
на работе до семи. Моя работа становится все занудней и бессмысленней. Сейчас
мне нужно переводить длинную статью о тяжелой воде. А вечером я должна еще
купить продукты, приготовить ужин и погладить рубашки Оресте, потому что он не
хочет носить немнущихся рубашек. Потом он уходит в редакцию, а я дремлю у
телевизора.
Целую тебя.
Анджелика
- По-моему, она безнадежная дура, - сказала Мара.
- Ты ошибаешься, - сказал Освальдо.
- Безнадежная, - сказала Мара.
- Напротив, временами она обнаруживает редкую остроту ума и проницательность.
Она ограниченная, это верно. Но так или иначе, Ада - моя жена и я прошу тебя не
называть ее дурой. Я тут сижу уже четверть часа, а ты только это и твердишь.
- Вы же разошлись. Она тебе больше не жена.
- Все равно, мне неприятно, когда люди при мне плохо о ней отзываются.
- А часто это случается?
- Тебе-то что до этого?
- Она некрасивая и не умеет одеваться.
- Нет, красивая и иногда бывает очень хорошо одета.
- Вчера она была одета ужасно. И в прошлый раз тоже. Все время на ней эта шуба
из канадского волка. От этих канадских волков на улице прямо в глазах рябит.
Какая у нее фигура, я не разглядела, потому что она все время в этой шубе. Ноги
у нее тонкие, а колени как у слона. И эти здоровенные очки в черепаховой оправе.
Отчего она не носит легкие очки с незаметной оправой? А еще у нее усики. Она их
обесцвечивает, но они таки есть. Расхаживала тут, заложив руки в карманы. С
таким видом, словно она нас изучает - меня, ребенка, квартиру. Вчера я у нее
спросила, как, на ее взгляд, вырос ребенок, а она сказала, что он миленький,
так, будто о какой-нибудь люстре говорила. Нет в ней деликатности.
- В сущности, она очень застенчива, - сказал Освальдо.
- Да у тебя все застенчивые. Ты же мне сказал, что если она придет сюда, то
сейчас же пришлет электриков и штукатуров. Никого она не прислала. Пальцем не
шевельнула. Единственное, на что ее хватило, - сказать, что здесь сортиром
пахнет. Как будто я без нее не знаю.
- Она сказала не "сортиром пахнет", а "пахнет, как во дворе" или что-то в этом
роде.
- Я с этим запахом ничего не могу поделать. Есть такие дома, где воняет, вот и
здесь воняет. Я на хлорку и соляную кислоту кучу денег истратила. И ничем она
мне не помогла, только посоветовала купить сушилку для посуды в УПИМе[16 -
Универмаг стандартных цен.]]. Тоже мне, совет!
- А ты купила?
- Нет. Времени не было. Больше недели я пробыла у этих проклятых Перони. Они, в
общем, неплохие, добрые даже, но из-за их тресковых обедов у меня молоко
пропало. Вернулась сюда, а здесь крыша течет. Я вызвала мастера. Сама, между
прочим, вызвала, а не твоя жена. А потом пошли всякие напасти. Боюсь, мне
придется съехать с этой квартиры. Моя подруга - та, что меня сюда пустила, -
явилась однажды со своим дружком-японцем и сказала, что хочет устроить здесь
"boutique"[17 - Лавочка, преимущественно антикварная (франц.).]] в восточном
стиле. Я сказала, что, по-моему, эта квартира не годится - последний этаж, без
лифта, да еще сортиром воняет. Японец оказался довольно обходительный, говорит,
я смогу стать "vendeuse"[18 - Продавщица (франц.).]] в этой "boutique". A
подруга сказала, что "boutique" или не "boutique", но квартиру мне все равно
придется освободить, потому что ей нужны деньги. Мы повздорили и расстались
холодно. Только японец, такой обходительный, пообещал подарить мне кимоно,
потому что я рассказала ему о сгоревшей жакетке. Так что, если она меня отсюда
выставит, мне деваться некуда. Правда, я могу пристроиться в том знаменитом
подвальчике. Ведь Микеле возвращаться вроде не собирается.
- Подвальчик принадлежит Аде. И я не знаю, какие у нее планы. Может, она хочет
сдать его.
- Господи, как вы все жадны до денег. Я не смогу платить за квартиру. Может,
потом. Этот подвальчик темный и наверняка сырой, но для меня сойдет. Было бы
удобно - ведь ты живешь этажом выше, и я могла бы позвать тебя ночью в случае
чего.
- Сплю и вижу, чтоб меня ночью будили! - сказал Освальдо.
29 декабря 70
Дорогой Микеле!
Ко мне приходила твоя сестра Анджелика. Я ее раньше никогда не видела.
Симпатичная и очень красивая. Дала мне денег. Шестьдесят тысяч лир. Конечно, на
шестьдесят тысяч не больно-то разгуляешься, но все-таки это очень мило с ее
стороны. Я знаю, это ты попросил ее дать мне денег. Спасибо. Я сказала твоей
сестре, что как-нибудь хотела бы повидаться и с вашей матерью. Анджелика
говорит, что мать последнее время в депрессии, но потом, когда она немного
придет в себя, я, конечно, смогу ее навестить.
Анджелика дала мне твой адрес, так что я могу выразить тебе соболезнование по
случаю смерти твоего отца. Посылаю также наилучшие пожелания к рождеству и
Новому году. Правда, рождество уже прошло. Я на рождество была одна и грустила,
у ребенка заложило нос, и он плакал, но потом к вечеру зашел один японец, мой
знакомый, и принес мне кимоно. Оно черное с двумя большими подсолнухами, один
спереди, другой сзади.
Сообщаю тебе хорошую новость: я нашла работу. Уже приступила. Утром я отношу
ребенка к одной синьоре, у которой под присмотром еще шестеро. Забираю его
вечером. Плачу двадцать тысяч в месяц. Работу мне подыскала жена Освальдо, Ада.
Она же нашла и няньку. Эта Ада, на мой взгляд, полная кретинка, но в любезности
ей не откажешь.
Я работаю у одного издателя, которого зовут Фабио Колароза. Это друг Ады.
Кажется, она с ним спит. Кто их знает! Освальдо говорит, что она спит с ним уже
два года. Он такой маленький, худой, с большим длинным крючковатым носом. Похож
на пеликана. Его контора на виа По. Я сижу одна в большой комнате. У Коларозы
другая большая комната, и он там тоже один. Сидит за письменным столом и думает,
а когда думает, морщит нос и кривит губы. Время от времени он говорит в
диктофон, закрыв глаза и легонько приглаживая волосы. Я должна печатать на
машинке письма и то, что он наговаривает в диктофон. Иной раз он записывает на
диктофон свои мысли. Это трудные мысли, и я их смысла не понимаю. Еще я должна
отвечать на телефонные звонки, но ему никто не звонит, только иногда Ада. А в
третьей большой комнате сидят два парня, которые упаковывают книги и рисуют
обложки. Мы будем издавать также книгу твоей тети Матильды. Она называется
"Полента и вино" или что-то в этом роде. У них уже готова обложка. Там солнце и
комья земли с воткнутой мотыгой, потому что это история про крестьян. Парни
говорят, что эта обложка похожа на манифест социалистов. Деньги на издание книги
дает твоя мамаша. Лучше бы она дала эти деньги мне, они мне так нужны. Я на этой
работе получаю пятьдесят тысяч лир в месяц. Попробуй-ка прожить на пятьдесят
тысяч! Но Колароза обещал прибавить. Он сказал, что ему совершенно неважно, знаю
ли я английский или нет.
Освальдо говорит, что два дня уговаривал Аду пристроить меня к этому ее дружку
Коларозе. Она наконец согласилась, но предупредила его, что я полоумная. Он
ответил, что ничего не имеет против полоумных. Блестящий ответ, правда?
В полдень я хожу в бар выпить капуччино с булочкой. Но позавчера Колароза
перехватил меня у входа в бар и пригласил в ресторан. Он вообще молчалив, но не
из тех молчунов, с которыми делается не по себе: вдруг задаст какой-нибудь
короткий вопросик и слушает тебя, морща нос и кривя губы. Но мне было весело. Не
знаю, почему мне было так весело, ведь он почти не говорил со мной. Объяснил,
что из этих мыслей, которые он наговаривает на диктофон, он намерен сделать
книгу. Я спросила, хороша ли книга твоей тети Матильды, а он сказал - жуткая
муть. Но он печатает ее, чтоб доставить удовольствие Аде, которая хочет
доставить удовольствие Освальдо, который хочет доставить удовольствие твоей
тетке и так далее, и так далее. К тому же все расходы оплачивает твоя мать.
Ребенок похож на тебя. Волосики у него темные и гладкие, а у тебя рыжие и
кудрявые, но у новорожденных волосы потом вылезают и вырастают другого цвета.
Глаза у него темно-серые, а у тебя зеленые, но ведь у младенцев меняется и цвет
глаз. Мне бы хотелось, чтоб ребенок был от тебя, но, к сожалению, я в этом не
уверена. Однако ты не думай, что я буду просить тебя усыновить его, когда ты
вернешься. Я же не идиотка, чтоб тебя об этом просить, и не сволочь, ведь я не
уверена, что он твой. Если учесть эти обстоятельства, мой ребенок -
безотцовщина, иногда мне это кажется ужасным, но когда я в хорошем настроении,
то думаю: ну и ладно.
Мне с тобой было весело. Не знаю почему, но разве вообще можно понять, почему с
кем-то скучаешь, а с кем-то веселишься? Ты иной раз бывал не в духе и не
разговаривал со мной. Я говорила, а ты в ответ только мычал, не открывая рта.
Теперь, чтобы вспомнить тебя, мне довольно промычать на твой манер, и я сразу
как будто вижу тебя. Ты при мне последнее время всегда бывал не в духе. Может,
считал, что я слишком за тебя цепляюсь. Но мне ведь ничего не было нужно, только
быть с тобой рядом, и все. Если хочешь знать, я никогда не думала, что ты должен
на мне жениться, сама мысль выйти за тебя была смешной, а то и жутковатой. Если
мне когда и приходила такая мысль, я ее быстренько выбрасывала из головы.
Мне стало так жалко тебя в тот раз, когда у нас было назначено свидание и ты
прибежал бледный-бледный и сказал мне, что сбил монахиню. А потом, уже в
подвальчике, сказал, что она умерла. Ты лежал, уткнув голову в подушку, а я тебя
утешала. Но на следующий день ты уже не разговаривал со мной и, когда я гладила
тебя по голове, мычал по-своему и отворачивался. У тебя очень скверный характер,
но я не поэтому не хочу за тебя замуж. Не хочу оттого, что в тот раз и в другие
мне было тебя жалко, а я хотела бы выйти замуж за человека, которого бы мне
никогда не надо было жалеть, потому что мне на саму себя жалости не хватает. Я
бы хотела выйти замуж за человека, которому могла бы завидовать.
Целую тебя и время от времени буду писать.
Мара
6 января 71
Дорогой Микеле!
Так приятно было поговорить с тобой по телефону. Я тебя прекрасно слышала. Со
стороны Освальдо было очень мило приехать за мной, чтоб я позвонила тебе из его
квартиры. Таким образом, и он смог сказать тебе два слова.
Меня обрадовало то, что ты гуляешь по лесу с этими собаками. Представляю себе,
как ты бродишь по лесам. Хорошо, что я догадалась послать тебе сапоги, потому
что в лесу, должно быть, грязь и трава мокрая. Я тоже могла бы здесь побродить
по лесу, если подняться на один из холмов; Матильда иной раз предлагает мне
пойти туда прогуляться. Но одна мысль, что рядом со мной будет развеваться эта
ее тирольская пелерина, отбивает у меня всякую охоту к прогулкам. В одиночку мне
не хочется забираться туда наверх, в этот лес, а близняшки никогда не изъявляют
желания пройтись со мной. Потому на лес я смотрю из окна, и он мне кажется таким
далеким. Может быть, для того, чтобы гулять по лесам и полям, нужно спокойствие,
благополучие, и я очень желаю и надеюсь, что у тебя они есть.
И все-таки не пойму, что ты намерен делать. По мнению Освальдо, я должна
оставить тебя в покое. Там ты учишь английский и занимаешься домашним
хозяйством, а от этого, по его мнению, только польза. Но я хочу знать, когда ты
думаешь вернуться.
Я ходила с Освальдо в подвальчик, чтобы забрать твои картины. Видела твоего
друга Рея, который, как ты знаешь, теперь там живет. С ним была некая Соня,
подруга Анджелики, с черным конским хвостом. И еще другие. Человек двенадцать.
Сидели на твоей постели и на полу. Когда мы вошли - дверь была открыта, - они не
сдвинулись с места и продолжали заниматься своим делом, то есть ничем. Соня
помогла нам перенести картины в машину. А остальные и не пошевелились. Приехав
домой, я развесила все твои картины. Мне они совсем не нравятся, но в известном
смысле даже лучше, что они нехороши, раз ты забросил живопись. Освальдо говорит,
что это, вероятно, окончательно. Один черт знает, что ты теперь будешь делать.
Освальдо советует мне об этом не думать. Чем-нибудь да займешься.
Мне было ужасно грустно снова увидеть этот подвальчик. По-моему, и Освальдо както
загрустил. Постель была вся сбита, и я увидела одеяла, которые покупала для
тебя. Мне плевать на эти одеяла, но я сказала Анджелике, чтоб она взяла их себе.
Ей они наверняка пригодятся.
Рождество мы провели вдвоем с Матильдой. Девочки уехали кататься на лыжах в
Кампо-Императоре. Анджелика с Оресте были у каких-то своих друзей по фамилии
Беттойя - не знаю, кто такие. Виола и Элио - в деревне у его родителей. Матильда
тем не менее приготовила нечто вроде рождественского обеда, хотя мы вдвоем с ней
ели его на кухне. Клоти отправилась к себе домой, и мы думали, что она больше не
вернется, так как забрала с собой почти все свои платья. Матильда приготовила
каплуна, фаршированного изюмом и каштанами, а кроме того, шоколадный крем.
Поэтому в кухне было полно грязной посуды, к тому же у нас сломалась
посудомойка. После обеда Матильда отправилась спать, заявив, что посуду вымоют
близняшки, когда
...Закладка в соц.сетях
