Жанр: Драма
Рассказы и повести
...что из нее выходит берсальер;
изящный мундир, на который уже обратил внимание на границе, успокоил его;
ибо армии он доверял. Он подошел ближе. На пороге показалась дама,
по-видимому хозяйка гостиницы, и приветливо улыбнулась. Она была в черном
атласном переднике, в браслетах, с голубой тафтяной лентой вокруг шеи;ее
черные, как смоль, волосы, взбитые в высокую прическу, поддерживал огромный
черепаховый гребень.
— Твой чемодан снесли в четвертый этаж, — сказала она Амедею, который
в этом обращении на ты увидел итальянский обычай или же плохое знание
французского языка.
— Grazia! — ответил, он, тоже улыбаясь. — Grazia! — это значило:
"мерси", единственное слово по-итальянски, которое он знал и которое,
выражая благодарность даме, он хотел, ради вежливости, употребить в женском
роде.*
___________
* Принято говорить: grazie (мн.ч.)
___________
Он начал взбираться наверх, переводя дух и набираясь храбрости на
каждой площадке, потому что он был совсем разбит, а грязная лестница
окончательно приводила его в уныние. Площадки следовали друг за другом через
каждые десять ступеней; лестница нерешительно, коленами, в три приема
подымалась от этажа к этажу. К потолку первой площадки, прямо против входа,
была подвешена клетка с чижиком, которую можно было видеть с улицы. На
вторую площадку шелудивая кошка затащила рыбью шелуху и собиралась ее есть.
На третью площадку выходило отхожее место, и через открытую настежь дверь
можно было видеть, рядом с сидением, высокий глиняный горшок с торчащей из
него щеткой; на этой площадке Амедей не стал задерживаться.
Во втором этаже, где коптела керосиновая лампа, была большая стеклянная
дверь с полустертой надписью "Salone"; но в самой комнате было темно: сквозь
стекло Амедей мог только различить, на противоположной стене, зеркало в
золоченой раме.
Он был на пути к седьмой площадке, как вдруг еще один военный, на этот
раз артиллерист, вышел из комнаты третьего этажа и стал стремительно
спускаться по лестнице, причем задел его и, весело бормоча какое-то
извинение по-итальянски, пошел дальше, предварительно восстановив его в
равновесии; ибо Флериссуар был похож на пьяного и от усталости едва держался
на ногах. Успокоенный первым мундиром, он был скорее встревожен вторым.
"С этими военными будет, пожалуй, шумно, — подумал он. — Хорошо, что
моя комната в четвертом этаже; пусть уж лучше будут внизу".
Не успел он миновать третий этаж, как какая-то женщина в распахнутом
пеньюаре, с распущеными волосами, выбежала из коридора, окликая его.
"Она приняла меня за кого-то другого" — решил он и поспешил наверх,
стараясь не глядеть на нее, чтобы не смущать ее тем, что застал ее не совсем
одетой.
До четвертого этажа он добрался чуть дыша и здесь увидел Батистена;
этот разговаривал по-итальянски с женщиной неопределенного возраста, которая
Амедею удивительно напоминала, хоть была и не такой толстой, кухарку
Блафафасов.
— Ваш чемодан в шестнадцатом номере, третья дверь. Не споткнитесь
только о ведро в коридоре.
— Я выставила его, потому что оно течет, — пояснила женщина
по-французски.
Дверь шестнадцатого номера была открыта; на столе горела свеча, озаряя
комнату и бросая слабый отсвет в коридор, где, около двери шестнадцатого
номера, вокруг жестяного ведра, на полу поблескивала лужа через которую
Флериссуар и перешагнул. От нее исходил едкий запах. Чемодан возвышался на
виду, на стуле. Очутившись в душной комнате, Амедей почувствовал, что у него
кружится голова и, бросив на кровать зонт, плед и шляпу, опустился в кресло.
Он обливался потом; он боялся, что ему станет дурно.
— Вот мадам Карола, та самая, которая говорит по-французски, — сказал
Батистен.
Оба они вошли в комнату.
— Откройте окно, — вздохнул Флериссуар, не в силах встать.
— Боже мой, как ему жарко! — говорила мадам Карола, отирая его
бледное и потное лицо надушенным платочком, который она вынула из корсажа.
— Мы его пододвинем к окну.
И, приподняв вдвоем кресло, в котором покорно покачивался почти
лишенный чувств Амедей, они дали ему возможность вдыхать, вместо коридорного
смрада, разнообразное зловоние улицы. Все же прохлада его оживила. Пошарив в
жилетном кармане, он извлек скрученную бумажку в пять лир, приготовленную
для Батистена:
— Я вам очень благодарен. Теперь оставьте меня.
Носильщик вышел.
— Ты напрасно дал ему так много, — сказала Карола.
Амедей не сомневался больше, что это обращение на ты — итальянский
обычай; он мечтал только о том, чтобы лечь; но Карола как будто вовсе и не
собиралась уходить, тогда вежливость взяла верх, и он вступил в беседу.
— Вы говорите по-французски, как француженка.
— Это неудивительно; я из Парижа. А вы?
— Я с юга.
— Я так и думала. Увидев вас, я решила: это, вероятно, провинциал. Вы
в первый раз в Италии?
— В первый раз.
— Вы приехали по делам?.
— Да.
_ Красивый город, Рим. Есть, что посмотреть.
— Да... Но сегодня я немного устал, — сказал он, набравшись смелости;
и, словно извиняясь: — Я уже три дня в дороге.
— Сюда долго ехать.
— И я три ночи не спал.
При этих словах мадам Карола, с внезапной итальянской фамильярностью, к
которой Флериссуар все еще не мог привыкнуть, ущипнула его за подбородок:
— Шалун! — сказала она.
Этот жест окрасил легким румянцем лицо Амедея, который, желая сразу же
устранить обидные подозрения, начал пространно рассказывать о блохах, клопах
и комарах.
— Здесь ничего такого не будет. Ты видишь, как здесь чисто.
— Да; я надеюсь, что буду спать хорошо.
Но она все не уходила. Он с трудом поднялся с кресла, поднес руку к
нижним пуговицам жилета и нерешительно заявил:
— Мне кажется, что я лягу.
Мадам Карола поняла смущение Флериссуара:
— Я вижу, ты хочешь, чтобы я немного вышла, — сказала она с тактом.
Как только она ушла, Флериссуар запер дверь на ключ, достал из чемодана
ночную рубашку и лег. Но, очевидно, язык у замка не забирал, потому что не
успел Амедей задуть свечу, как голова Каролы появилась в полуоткрытой двери,
позади кровати, рядом с кроватью, улыбаясь...
Час спустя, когда он опомнился, Карола лежала, прильнув к нему, в его
объятиях, обнаженная.
Он высвободил из-под нее затекшую левую руку, отодвинулся. Она спала.
Слабый свет, доходивший из переулка, наполнял комнату, и слышно было только
ровное дыхание этой женщины. Тогда Амедей Флериссуар, который ощущал во всем
теле и в душе какую-то необычайную истому, выпростал из-под одеяла свои
тощие ноги и, сев на край постели, заплакал.
Как недавно — пот, так теперь слезы орошали его лицо и смешивались с
вагонной пылью; они текли беззвучно, безостановочно, тихой струей, из
глубины, словно из потаенного источника. Он думал об Арнике, о Блафафасе,
увы! О, если бы они видели! Теперь он ни за что не решится вернуться к
ним... Он думал также о своем высоком посланничестве, отныне опороченном; он
стонал вполголоса:
— Кончено! Я недостоин больше... Да, кончено! Все кончено!
Странный звук его вздохов разбудил меж тем Каролу. Теперь, стоя на
коленях около кровати, он бил себя кулаками в тщедушную грудь, и изумленная
Карола слушала, как он стучит зубами и, сквозь рыдания, твердит:
— Спасайся, кто может! Церковь рушится...
Наконец, не выдержав:
— Да что это с тобой, старичок? Или ты рехнулся?
Он обернулся к ней:
— Я вас прошу, мадам Карола, оставьте меня... Мне необходимо остаться
одному . Мы увидимся завтра утром.
Затем, так как, в конце концов, он винил только самого себя, он
тихонько поцеловал ее в плечо:
— Ах, вы не знаете, как ужасно то, что мы сделали. Нет, нет! Вы не
знаете. Вам этого никогда не узнать.
Под пышным титулом "Крестовый поход во имя освобождения папы",
мошенническое предприятие покрыло своими темными разветвлениями целый ряд
департаментов Франции; Протос, вирмонтальский лже-каноник, был не
единственным его агентом, равно как и графиня де Сен-При не единственной его
жертвой. И не все жертвы оказывались в одинаковой степени податливы, хотя бы
даже агенты и проявляли одинаковое искусство. Сам Протос, школьный товарищ
Лафкадио, должен был, после работы, держать ухо востро; он жил в вечном
страхе, как бы духовенство, настоящее, не узнало об этом деле, и на то,
чтобы обеспечить свой тыл, он тратил не меньше изобретательности, чем на
продвижение вперед; но он был разнообразен и, к тому же, имел великолепных
сотрудников; во всей поголовно шайке (она называлась "Тысяченожкой") царили
изумительное единодушие и дисциплина.
Извещенный в тот же вечер Батистеном о прибытии иностранца и изрядно
обеспокоенный тем, что тот оказался приезжим из По, Протос на утро, в семь
часов, явился к Кароле. Та еще спала.
Сведения, которые он от нее получил, ее сбивчивый рассказ о сокрушении
"паломника" (так она прозвала Амедея), об его уверениях и слезах, не
оставляли в нем сомнений. Было очевидно, что проповедь в По принесла плоды;
но не совсем такие, как того мог бы желать Протос; надо было не спускать
глаз с этого простоватого крестоносца, который своей неловкостью мог выдать
то, чего не следует...
— Ну, пропусти меня, — вдруг заявил он Кароле.
Эта фраза могла бы показаться странной, потому что Карола лежала в
постели; но странностями Протос не смущался. Он поставил одно колено на
кровать; другим коленом перешагнул через лежащую и сделал такой ловкий
пируэт, что, слегка оттолкнув кровать, очутился вдруг между ней и стеной.
Для Каролы такой прием не был, по-видимому, новостью, потому что она
спросила только:
— Что ты намерен делать?
— Одеться священником, — так же просто отвечал Протос.
— Ты выйдешь отсюда?
Протос подумал, потом:
— Да, пожалуй, так будет естественнее.
С этими словами он нагнулся и нажал кнопку потайной двери, скрытой в
стенной обшивке и такой низкой. что кровать заслоняла ее совершенно. Когда
он пролез в дверь, Карола схватила его за плечо:
— Послушай, — сказала она ему серьезным голосом, — этого ты не смей
обижать.
— Да я же тебе говорю, что оденусь священником!
Как только он исчез, Карола встала и начала одеваться.
Я не знаю, как, собственно смотреть на Каролу Венитекуа. Это ее
восклицание заставляет меня думать, что сердце у нее еще не слишком глубоко
испорчено. Так иногда, на самом дне падения, вдруг открывается странная
нежность чувства, подобно тому как посреди навозной кучи вырастает голубой
цветок. Послушная и преданная по природе, Карола, как это часто бывает у
женщин, нуждалась в руководителе. Покинутая Лафкадио, она тотчас же
бросилась на поиски своего прежнего возлюбленного, Протоса, — с досады,
назло, чтобы отомстить. Ей снова пришлось пережить тяжелые дни; а Протос,
как только она его разыскала, снова сделал из нее свою вещь. Ибо Протос
любил властвовать.
Другой человек мог бы поднять, спасти эту женщину. Но этого нужно было
бы, во-первых, захотеть. А Протос, наоборот, словно нарочно старался ее
принизить. Мы видели, каких постыдных услуг требовал от нее этот бандит;
правда, могло казаться, что она не особенно этому и противится; но, когда
человеческая душа восстает против своей позорной судьбы, она иной раз и сама
не замечает своих первых порывов; только любовь помогает сказаться тайному
возмущению. Или Карола влюбилась в Амедея? Такое предположение было бы
слишком смело; но, прикоснувшись к этой чистоте, ее испорченность смутилась;
и восклицание, которое я привел, несомненно вырвалось из сердца.
Протос вернулся. Он не переоделся. Он держал в руке кипу платья,
которую и положил на стул.
— Ну, что же ты? — спросила она.
— Сначала схожу на почту и посмотрю его корреспонденцию. Я переоденусь
в полдень. Дай мне зеркало.
Он подошел к окну и, склонившись над своим отражением, прилепил
темнорусые усики, подстриженные вровень с губой, чуть светлее, чем
собственные волосы.
— Позови Басистена.
Карола кончала одеваться. Она потянула за шнурок у двери.
— Я тебе говорил, что не желаю, чтобы ты носила эти запонки. Ты
обращаешь на себя внимание.
— Ты же знаешь, кто их мне их подарил.
— Вот именно.
— Уж не ревнуешь ли ты?
— Дура!
В эту минуту Батистен постучался и вошел.
— Вот постарайся-ка подняться градусом выше, — обратился к нему
Протос, указывая на стуле куртку, воротничок и галстук, которые он принес
из-за стены. — Ты будешь сопровождать своего клиента по городу. Я его у
тебя возьму только вечером. А до тех пор не теряй его их виду.
Исповедоваться Амедей пошел к Сан-Луиджи де Франчези, а не в собор
святого Петра, который подавлял его своей огромностью. Вел его Батистен,
который вслед затем проводил его на почту. Как и следовало ожидать, у
"Тысяченожки" там насчитывались сообщники. По карточке, прикрепленной к
чемодану, Батистен узнал, как Флериссуара зовут, с сообщил об этом Протосу;
а тот без всяких затруднений получил от услужливого чиновника письмо Арники
и без всякого стеснения таковое прочел.
— Странно! — воскликнул Флериссуар, когда, часом позже, явился в свою
очередь за корреспонденцией. — Странно! Похоже на то, что письмо было
вскрыто.
— Здесь это часто случается, — флегматически заметил Батистен.
К счастью, предусмотрительная Арника позволяла себе только весьма
осторожные намеки. Письмо было, впрочем, совсем короткое; в нем просто
советовалось, следуя указаниям аббата Мюра, съездить в Неаполь к кардиналу
Сан-Фличе, ордена святого Бенедикта, "прежде чем что бы то ни было
предпринимать". Более неопределенных и, следовательно, менее
компрометирующих выражений нельзя было и придумать.
Перед Мавзолеем Адриана, так называемым замком Святого Ангела,
Флериссуар испытал горькое разочарование. Это огромное строение возвышалось
посреди внутреннего двора, закрытого для посторонних, куда путешественники
допускались только по билетам. Было даже оговорено, что их должен
сопровождать сторож...
Разумеется, эти чрезвычайные меры предосторожности только подтверждали
подозрения Амедея; но в то же время они позволяли ему оценить всю безумную
трудность задуманного. И Флериссуар, отделавшись, наконец, от Батистена,
бродил по набережной, почти безлюдной в этот предвечерний час, вдоль стены,
преграждающей доступ у замку. Он расхаживал взад и вперед перед подъемным
мостом у ворот, мрачный и унылый, потом отходил к самому берегу Тибра и
старался, поверх ограды, увидать хоть что-нибудь.
До сих пор он не обращал внимания на некоего священника (в Риме их
такое множество!), который, сидя неподалеку на скамье, казался погруженным в
молитвенник, но на самом деле давно уже наблюдал за ним. Почтенный пастырь
носил длинные, густые серебряные волосы, и его юный и свежий цвет лица,
признак чистой жизни, являл резкую противоположность этому достоянию
старости. Уже по одному лицу можно было догадаться, что это священник, а по
какой-то особой приятности видно было, что это священник-француз. Когда
Флериссуар в третий раз проходил мимо скамьи, аббат вдруг встал, подошел к
нему и, рыдающим голосом:
— Как! Не я один! Как! вы тоже его ищете!
При этих словах он закрыл лицо руками и дал волю долго сдерживаемым
рыданиям. Потом вдруг, овладевая собой:
— Неосторожный человек! Спрячь свои слезы! Подави свои вздохи!..
И, хватая Амедея за руку:
— Пойдемте отсюда; за нами следят. Мое невольное волнение уже
заметили.
Амедей поспешил за ним, недоумевая.
— Но как, — вымолвил он наконец, — но как вы могли догадаться, зачем
я здесь?
— Дай-то бог, чтобы мне одному дано было это заметить! Но ваше
беспокойство, но печальный взгляд, которым вы озирали эти места, разве могли
укрыться от человека, который вот уже три недели приводит здесь дни и ночи?
Увы! Едва я вас увидел, какое-то вещее чувство, какое-то внушение свыше
открыло мне, что нас с вами объединяет братская... Осторожно! Кто-то идет.
Ради всего святого, притворитесь совершенно беззаботным.
Навстречу им по набережной шел разносчик с овощами. Тотчас же, словно
продолжал начатое, тем же голосом, но только оживленнее:
— Вот почему эти "Вирджинии", столь ценимые некоторыми курильщиками,
всегда закуривают от свечи, предварительно вытянув изнутри тонкую соломинку,
которая служит для того, чтобы в сигаре получилась узкая трубочка для дыма.
Если у "Вирджинии" плохая тяга, ее лучше просто бросить. Мне случилось
видеть, как требовательные курильщики закуривали по шести штук, прежде чем
найти себе сигару по вкусу...
И, когда встречный прошел мимо:
— Вы видели, как он на нас смотрел? Надо было во что бы то ни стало
отвести ему глаза.
— Как! — воскликнул оторопевший Флериссуар: — неужели и этот
зеленщик тоже из тех, кого мы должны остерегаться?
— Я не смею утверждать, но я так думаю. За окрестностями этого замка
особенно следят; здесь все время шмыгают агенты специальной полиции. Чтобы
не возбуждать подозрений, они наряжаются во что угодно, Это такие ловкачи,
такие ловкачи! А мы так простодушны, так доверчивы от природы! Если я вам
скажу, что я чуть было не погубил все, не остерегшись простого носильщика,
которому в день приезда дал нести мой скромный багаж от вокзала до того
дома, где я остановился! Он говорил по-французски, и хоть я с детства
свободно говорю по-итальянски... вы бы сами наверное испытали то же
волнение, что овладело и мной, услышав на чужбине родную речь... Так вот,
этот носильщик...
— Он тоже?
— Он тоже. Я в этом почти убедился. К счастью, я мало что сказал ему.
— Вы меня пугаете, — отвечал Флериссуар. — Я тоже, когда приехал, то
есть вчера вечером, попал в руки проводнику, которому доверил свой чемодан и
который говорил по-французски.
— Боже правый! — в ужасе произнес священник. — Уж не звали ли его
Батистеном?
— Батистеном, да! — простонал Амедей, чувствуя, как у него
подкашиваются ноги.
— Несчастный! О чем вы с ним говорили? — Священник сжал Амедею руку.
— Я и сам не помню, о чем.
— Постарайтесь, постарайтесь! Вспомните! Ради всего святого!..
— Нет, право же. — лепетал Амедей в страхе, — я. кажется, ничего ему
не сказал.
— О чем он мог догадаться?
— Да, право же, ни о чем, уверяю вас. Но вы хорошо сделали, что
предупредили меня.
— В какую гостиницу он вас привел?
— Я остановился не в гостинице; я снял комнату в частном доме.
— Это безразлично. Где вы поселились?
— На маленькой уличке, которую вы наверное не знаете, — пробормотал
Флериссуар в крайнем смущении. — Я все равно там не останусь.
— Будьте осторожны: если вы поторопитесь съехать, могут подумать, что
вы что-то заподозрили.
— Да, может быть, вы правы: мне лучше некоторое время там пожить.
— Но как я благодарен небу, что оно привело вас в Рим именно сегодня!
Еще день, и я бы вас не встретил! Завтра, самое позднее, я должен ехать в
Неаполь повидаться с одним святым и влиятельным человеком, который втайне
очень занят этим делом.
— Это не кардинал Сан-Феличе? — спросил Флериссуар, весь дрожа от
волнения.
Священник, в изумлении, отступил на два шага:
— Откуда вы это знаете?
Затем, подойдя поближе:
— Впрочем, что же тут удивительного? В Неаполе он один посвящен в нашу
тайну.
— Вы... близко с ним знакомы?
— Знаком ли я с ним? Ах, дорогой мой, ведь это я ему обязан... Да все
равно. Вы собирались его повидать?
— Разумеется, если это нужно.
— Это прекраснейший ... — Он быстрым движением смахнул слезу. — Вы,
конечно, знаете, как его разыскать?
— Я думаю, мне всякий укажет. В Неаполе все его знают.
— Еще бы! Но вы же не собираетесь, ясное дело, оповещать весь Неаполь
о вашем посещении? Впрочем, не может же быть, чтобы вам сообщили об его
участии в ... том, что нам известно, и, быть может, дали к нему какое-нибудь
поручение, не предупредив вас в то же время о том, как к нему подойти.
— Вы меня извините, — робко произнес Флериссуар, которому Арника
никаких таких указаний не дала.
— Как! Вы, чего доброго, намеревались явиться к нему просто так? Да
еще, пожалуй, в архиепископский дом? — Аббат расхохотался. — И, без
дальних слов, открыться ему!
— Должен вам сознаться, что...
— А знаете ли вы, — продолжал тот строгим голосом, — знаете ли вы,
что по вашей милости его тоже могли бы посадить в тюрьму?
У него был такой недовольный вид, что Флериссуар не решался заговорить.
— Доверять такое исключительное дело таким легкомысленным людям! --
бормотал Протос; он потянул было из кармана четки, снова их спрятал, потом
лихорадочно перекрестился; затем, обращаясь к своему спутнику: — Да скажите
же, кто вас, собственно, просил вмешиваться в это дело? Чьи предписания вы
исполняете?
— Простите меня, господин аббат, — смущенно отвечал Флериссуар, — я
ни от кого не получал предписаний; я — бедная, тоскующая душа и пустился на
поиски сам.
Эти смиренные слова, видимо, обезоружили аббата; он протянул
Флериссуару руку:
— Я был резок с вами... но ведь нас окружают такие опасности! --
Затем, помолчав немного: — Вот что! Хотите, поезжайте завтра со мной? Мы
вместе повидаем моего друга... — И, поднимая глаза к небу: — Да, я
осмеливаюсь называть его своим другом, — прибавил он проникновенным
голосом. — Присядем на эту скамью. Я напишу записку, и мы оба ее подпишем,
чтобы предупредить его о нашем приезде. Если мы ее опустим до шести часов
(до восемнадцати часов, как здесь говорят), то он получит ее завтра утром и
около полудня может нас принять; мы даже, наверное, у него позавтракаем.
Они сели. Протос достал из кармана записную книжку и начал писать на
чистом листке, на глазах у растерянного Амедея:
"Старина..."
Видя изумление Амедея, он спокойно улыбнулся:
— Так вы бы написали прямо кардиналу, если бы вам дать волю?
И уже более дружественным тоном он любезно пояснил Амедею:
— Раз в неделю кардинал Сан-Феличе тайно покидает архиепископский дом,
одетый простым аббатом, становится капелланом Бардолотти, отправляется на
склоны Вомеро и там, в скромной вилле, принимает немногих друзей и читает
секретные письма, которые он под этим вымышленным именем получает от
посвященных. Но и в этом простом наряде он не чувствует себя спокойно; он не
уверен, что письма, приходящие к нему по почте, не вскрываются, и умоляет,
чтобы в них не заключалось ничего, обращающего на себя внимание, чтобы самый
их тон ни в коем случае не позволял догадываться об его сане, ни в малейшей
степени не дышал почтительностью.
Посвященный в заговор, теперь улыбался и Амедей.
— "Старина..." Ну-с, что же мы ему напишем, этому старине? — шутил
аббат, поводя карандашом: — Ага! "Я везу к тебе старого чудака" (Да, да!
Вы оставьте: я знаю, какой тут нужен тон!). "Достань бутылку-другую
фалерна, и завтра мы ее с тобой выдудим. Весело будет". — Вот. Подпишите
и вы.
— Мне, может быть, лучше не писать моего настоящего имени?
— Вы-то можете, — ответил Протос и, рядом с именем Амедея Флериссуара
поставил: "Cave".*
___________
* Cave — по-французски: погреб, подвал, подземелье.
___________
— Вот это ловко!
— Что? Вас удивляет, что я подписываюсь "Cave"? У вас в голове только
ватиканские подземелья. Так знайте же, любезнейший мсье Флериссуар: "cave"
также латинское слово и значит "берегись".
Все это было произнесено таким высокомерным и странным тоном, что у
бедного Амедея по спине пробежали мурашки. Но то был лишь миг; аббат Каве
снова стал приветлив и, протягивая Флериссуару конверт с надписанным на нем
апокрифическим адресом кардинала:
— Не опустите ли вы его в ящик сами? Так будет осторожнее; письма
духовенства вскрываются. А теперь распростимся; нам не следует быть дольше
вместе. Условимся встретиться завтра утром в поезде, который идет в Неаполь
в семь тридцать. В третьем классе. Разумеется, я буду не в этом костюме (еще
бы!). Вы меня увидите простым калабрийским поселянином. (Это потому, что мне
бы очень не хотелось стричь волосы.) До свидания! До свидания!
Он удалялся, помахивая рукой.
— Благословение небесам, которые дали мне встретиться с этим достойным
аббатом! — шептал Флериссуар, возвращаясь домой. — Что бы я стал делать
без него?
А Протос, уходя, бормотал:
— Мы тебе покажем кардинала!.. Ведь без меня он и в самом деле
отправился бы к настоящему!
Так как Флериссуар жаловался на крайнюю усталость, Карола на этот раз
дала ему спать спокойно, несмотря на свое неравнодушие к нему и на
сострадательную нежность, которая ее охватила, когда он ей признался в своей
неопытности в делах любви, — спать спокойно, насколько то ему позволял
невыносимый зуд во всем теле от великого множества укусов, как блошиных, так
и комариных.
— Ты напрасно так чешешься! — сказала она ему на утро. — Ты только
бередить. Ах, как он у тебя воспален! — и она трогала прыщ на подбородке.
Затем, когда он собирался в путь: — Вот, возьми на память обо мне. — И она
продела в манжеты "паломника" нелепые запонки, которые Протос запрещал ей
носить. Амедей обещал вернуться в тот же вечер или, самое позднее, на
следующий день.
— Ты мне даешь слово, что ничем его не обидишь, — твердила Карола
минуту спустя Протосу, который, уже переряженный, пролезал сквозь потайную
дверь; и, так как он задержался, прячась, пока не уйдет Флериссуар, ему
пришлось взять до вокзала извозчика.
В своем
...Закладка в соц.сетях
