Жанр: Драма
Рассказы и повести
...по которым можно было
бы установить личность владельца, не обнаружено. Если здесь имело место
преступление, то трудно объяснить, как могла столь крупная сумма быть
оставлена в одежде убитого; во всяком случае это указывает на то, что
преступление совершено не с целью грабежа.
Следов какой-либо борьбы в купе не обнаружено; но под диваном найдена
манжета с двойной запонкой, изображающей две кошачьих головы, соединенные
серебряной позолоченной цепочкой и вырезанных из полупрозрачного кварца, так
называемого облачного агата с отливом, из той породы, которая известна в
ювелирном деле под именем лунного камня.
Вдоль пути ведутся усиленные поиски.
Лафкадио смял газету.
"Как! Теперь еще и запонки Каролы! Это не старик, а какой-то
перекресток".
Он повернул страницу и увидал среди "Последних известий":
RECENTISSIME
ТРУП У ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ПОЛОТНА
Лафкадио не стал читать и бросился к Гранд-Отелю.
Он положил в конверт свою карточку, приписав на ней:
"ЛАФКАДИО ВЛУИКИ
зашел узнать, не требуется ли графу Жюлиюсу де Баральулю секретарь".
Затем велел отнести.
Наконец, в холл, где он дожидался, за ним пришел лакей, повел его по
коридорам, открыл перед ним дверь.
Лафкадио сразу же заметил брошенный в угол комнаты номер "Corriere
della Sera". На столе, посреди комнаты, стоял раскупоренным большой флакон
одеколона, распространяя сильный запах.
Жюлиюс раскрыл объятия:
— Лафкадио! Мой друг... Как я рад вас видеть!
Его взъерошенные волосы развевались и шевелились вокруг лба; он словно
вырос; в руке он держал платок с черными горошинами и обмахивался им.
— Вот уж кого я меньше всего ждал на свете; и с кем мне больше всех
хотелось побеседовать сегодня...
— Это мадам Карола вам сказала, что я здесь?
— Какой странный вопрос!
— Но почему? Я как раз с ней встретился... Впрочем, я не уверен,
узнала ли она меня.
— Карола! Так она в Риме?
— А вы не знали?
Я только что из Сицилии, и вы первый, кого я здесь вижу. Ее я и не хочу
видеть.
— Я нашел ее очень красивой.
— Вы нетребовательны.
— Я хочу сказать: гораздо красивее, чем в Париже.
— Это экзотизм; но если вам охота...
— Лафкадио, такие речи между нами неуместны.
Жюлиюс хотел принять строгий вид, но у него получилась всего лишь
гримаса; он продолжал:
— Вы меня застаете в большом волнении. Моя жизнь — на повороте. У
меня горит голова, и во всем теле я ощущаю какое-то неистовство, словно я
вот-вот улетучусь. За три дня, что я в Риме, куда я приехал на
социологический съезд, я перехожу от удивления к удивлению. Ваш приход меня
окончательно сразил... Я больше ничего не понимаю.
Он расхаживал большими шагами; подошел к столу, взял флакон, вылил на
платок пахучую струю, приложил компресс ко лбу и так его и оставил.
— Мой молодой друг... вы мне позволите называть вас так?.. Мне
кажется, я нашел свою новую книгу! То, как вы отзывались в Париже, пусть
даже слишком резко, о "Воздухе Вершин", позволяет мне думать, что к этой
книге вы уже не отнесетесь равнодушно.
Его ноги исполнили нечто вроде антраша; платок упал на пол; Лафкадио
поспешил его поднять и, нагнувшись, почувствовал, что рука Жюлиюса тихо
легла ему на плечо, совершенно так же, как когда-то рука старого
Жюста-Аженора. Выпрямляясь, Лафкадио улыбался.
— Я еще так мало вас знаю, — сказал Жюлиюс, — но сегодня я не могу
не говорить с вами, как с...
Он запнулся.
— Я вас слушаю, как брата, мсье де Баральуль, — ответил Лафкадио,
осмелев, — раз вы меня к этому приглашаете.
— Видите ли, Лафкадио, в той среде, в которой я живу в Париже, среди
всех тех, с кем я встречаюсь: светских людей, духовенства, писателей,
академиков, мне положительно не с кем поговорить, то есть не с кем
поделиться теми новыми мыслями, которые меня волнуют. Потому что, должен вам
сознаться, что, со времени нашей первой встречи, моя точка зрения коренным
образом переменилась.
— Тем лучше, — дерзко заметил Лафкадио.
— Вы не можете себе представить, вы, человек посторонний нашему
ремеслу, насколько ошибочная этика мешает свободному развитию творческого
дара. И этот роман, который я теперь задумал, меньше всего похож на мои
прежние романы. Той логичности, той последовательности, которой я требовал
от своих героев, я для большей верности требовал прежде всего от самого
себя: и это неестественно. Мы готовы уродовать самих себя, лишь бы походить
на тот портрет, который сами себе придумали; это нелепо; поступая так, мы
рискует исказить лучшее, что в нас есть.
Лафкадио продолжал улыбаться, предвкушая и узнавая отдаленное действие
своих собственных, когда-то им сказанных, слов.
— Сказать ли вам, Лафкадио? В первый раз я вижу перед собой открытое
поле... Понимаете ли вы, что это значит: открытое поле? Я говорю себе, что
оно таким было и раньше; я твержу себе, что таково оно всегда и что до сих
пор меня связывали только нечистые карьерные соображения, счеты с публикой,
с неблагодарными судьями, от которых поэт напрасно ждет награды. Отныне я
ничего ни от кого не жду, как только от себя. Отныне я жду всего от себя, я
жду всего от искреннего человека; и требую чего угодно; потому что теперь я
предчувствую в себе самые удивительные возможности. И так как это будет
всего лишь на бумаге, я могу дать им волю. А там посмотрим!
Он тяжело дышал, откидывая назад плечо, приподымал лопатку уже почти
как крыло, словно его душили новые недоумения. Он глухо продолжал, понижая
голос:
— И так как они меня не желают, эти господа академики, я хочу дать им
веские основания, чтобы меня не допускать; ибо таковых у них не было . Не
было.
При этих словах его голос стал вдруг почти пронзительным; он умолк,
потом продолжал, уже более спокойно:
— Итак, вот что я придумал... Вы меня слушаете?
— До самой души, — отвечал, все так же смеясь, Лафкадио.
— И следуете за моей мыслью?
— До самого ада.
Жюлиюс опять смочил платок, опустился в кресло; Лафкадио сел напротив
верхом на стул.
— Речь идет о молодом человеке, из которого я хочу сделать
преступника.
— В этом я не вижу ничего трудного.
— Как так! — сказал Жюлиюс, полагавший, что это как раз и трудно.
— Да кто же вам мешает, раз вы романист? И раз вы придумываете, кто
вам мешает придумывать все, что угодно?
— Чем страннее то, что я придумываю, тем лучше я это должен обосновать
и объяснить.
— Обосновать преступление нетрудно.
— Разумеется... но именно этого я и не хочу. Я не хочу обосновывать
преступление; мне достаточно обосновать преступника. Да, я хочу, чтобы
преступление он совершил бескорыстно; чтобы он пожелал совершить ничем
необоснованное преступление.
Лафкадио начинал слушать внимательнее.
— Возьмем его совсем еще юношей; я хочу, чтобы изящество его природы
сказывалось в том, что его поступки по большей части — игра и что выгоде он
обычно предпочитает удовольствие.
— Это, пожалуй, встречается не так уже часто... — нерешительно
вставил Лафкадио.
— Не правда ли? — воскликнул восхищенный Жюлиюс. — Добавим к этому,
что он любит себя сдерживать...
— Вплоть до притворства.
— Привьем ему любовь к риску.
— Браво! — сказал Лафкадио, все более потешаясь. — Если он вдобавок
умеет прислушиваться к тому, что ему нашептывает бес любопытства, то я
считаю, что ваш воспитанник вполне созрел.
Так, подпрыгивая и перескакивая друг через друга, они принялись как бы
играть в чехарду.
Жюлиюс. — Я вижу, как он сначала упражняется; он мастер по части
мелких краж.
Лафкадио. — Я часто задавал себе вопрос, почему их так мало бывает.
Правда, случай украсть представляется обыкновенно только тем, кто не
нуждается и не подвержен искушению.
Жюлиюс. — Кто не нуждается; он из их числа, я уже сказал. Но его
прельщают только такие случаи, где требуется известная ловкость, хитрость...
Лафкадио. — И которые представляют некоторую опасность.
Жюлиюс. — Я уже говорил, что он любит риск.. Впрочем, мошенничество
ему претит; он не думает присваивать, а просто ему нравится тайно перемещать
те или иные предметы. В этом он проявляет настоящий талант фокусника.
Лафкадио. — Затем, безнаказанность его окрыляет...
Жюлиюс. — Но в то же время и злит. Если его ни разу еще не поймали,
так это потому, что он ставил себе слишком легкие задачи.
Лафкадио. — Ему хочется чего-нибудь более рискованного.
Жюлиюс. — Я заставляю его рассуждать так...
Лафкадио. — А вы уверены, что он рассуждает?
Жюлиюс (продолжая). — Виновника преступления выдает то, что ему нужно
было его совершить.
Лафкадио. — Мы говорил, что он очень ловок.
Жюлиюс. — Да, и тем более ловок, что он будет действовать совершенно
спокойно. Вы только подумайте: преступление, не вызванное ни страстью, ни
нуждой. Для него повод к совершению преступления в том и состоит, чтобы
совершить его без всякого повода.
Лафкадио. — Это уже вы осмысливаете его преступление; он же просто его
совершает.
Жюлиюс. — Нет никакого повода заподозрить в преступлении человека,
который совершил его без всякого повода.
Лафкадио. — Вы слишком тонки. Таким, каким вы его сделали, он — то,
что называется, свободный человек.
Жюлиюс. — Зависящий от любой случайности.
Лафкадио. — Мне хочется поскорее увидеть его за работой. Что вы ему
предложите?
Жюлиюс. — Видите ли, я все не мог решиться. Да, до сегодняшнего вечера
я все не мог решиться... И вдруг, сегодня вечером, в газете, среди последних
известий, я нахожу как раз искомый пример. Провиденциальное событие! Это
ужасно: можете себе представить — вчера убили моего beau-frere'a.
Лафкадио. — Как? этот старичок в вагоне — ваш...
Жюлиюс. — Это был Амедей Флериссуар, которому я дал свой билет,
которого я проводил на вокзал. За час перед тем он получил в моем банке
шесть тысяч франков, и так как вез их с собой, то расставался со мной
неохотно; у него были мрачные мысли, недобрые мысли какие-то, предчувствия.
И вот, в поезде... Впрочем, вы сами прочли в газете.
Лафкадио. — Нет, только заголовок в "Происшествиях".
Жюлиюс. — Ну, так я вам прочту. — Он развернул "Corriere". --
Перевожу.
"Полиция, производившая усиленные розыски вдоль железнодорожного
полотна между Римом и Неаполем, обнаружила сегодня днем в безводном русле
Вольтурно, в пяти километрах от Капуи, тело убитого, которому, по-видимому,
и принадлежал пиджак, найденный вчера вечером в вагоне. Это человек скромной
внешности, лет пятидесяти. (Он казался старше своих лет.) При нем не
оказалось никаких бумаг, которые бы позволяли установить его личность. (Это
дает мне, к счастью, некоторую отсрочку.) Его, по-видимому, вытолкнули их
вагона с такой силой, что он перелетел через парапет моста, ремонтируемый в
этом месте и замененный просто балками. (Что за стиль!) Мост возвышается над
рекой на пятнадцать с лишним метров; смерть, по всей вероятности,
последовала от падения, потому что на теле нет следов каких-либо ранений.
Убитый найден без пиджака; на правой руке манжета, сходная с той, которая
была обнаружена в вагоне, но без запонки..." — Что с вами? — Жюлиюс
остановился; Лафкадио невольно вздрогнул, потому что у него мелькнула мысль,
что запонка была удалена уже после преступления. — Жюлиюс продолжал:- "В
левой руке он сжимал шляпу из мягкого фетра..."
— Из мягкого фетра! Неучи! — пробормотал Лафкадио. Жюлиюс посмотрел
поверх газеты:
— Что вас удивляет?
— Ничего, ничего! Продолжайте.
— "...Из мягкого фетра, слишком просторную для его головы и
принадлежащую, скорее всего, нападавшему; фабричное клеймо тщательно срезано
на кожаном ободке, где недостает куска, формы и размера лаврового листа..."
Лафкалио встал, нагнулся над плечом Жюлиюса, чтобы следить за чтением,
а может быть, чтобы скрыть свою бледность. Он уже не сомневаться:
преступление было подправлено; кто-то до него дотронулся; срезал клеймо;
вероятно, тот незнакомец, который унес чемодан.
Жюлиюс, между тем, продолжал:
— "... Что как бы свидетельствует о предумышленности этого
преступления. (Почему именно этого преступления? Может быть, мой герой
принял меры предосторожности на всякий случай...) Немедленно после
составления протокола труп был доставлен в Неаполь для опознания". (Да, я
знаю, что там у них есть способы и обыкновение сохранять трупы очень долгое
время...)
— А вы уверены, что это он? — Голос Лафкадио слегка дрожал.
— А то как же! Я ждал его сегодня к обеду.
— Вы дали знать полиции?
— Нет еще. Мне необходимо сначала немного собраться с мыслями. Так как
я уже в трауре, то по крайней мере в этом отношении (я хочу сказать — в
смысле костюма) я спокоен; но вы же понимаете, что, как только станет
известно имя убитого, я должен буду оповестить всю свою родню, разослать
телеграммы, писать письма, должен заняться объявлениями, похоронами, должен
ехать в Неаполь за телом, должен... Ах, дорогой мой Лафкадио, из-за этого
съезда, на котором мне необходимо присутствовать, не согласились ли бы вы
получить от меня доверенность и поехать за телом вместо меня?
— Мы об этом сейчас подумаем.
— Если, конечно, это вам не слишком тягостно. Пока же я избавляю мою
бедную свояченицу от многих мучительных часов; по неопределенным газетным
известиям как она может догадаться?.. Итак, я возвращаюсь к моей теме: когда
я прочел эту заметку, я подумал: это преступление, которое я так ясно себе
рисую, которое я реконструирую, которое я вижу — я знаю, я-то знаю, чем оно
вызвано; и знаю, что, не будь этой приманки в виде шести тысяч франков,
преступления бы не было.
— Но допустим, однако...
— Вот именно: допустим на минуту, что этих шести тысяч франков не
было, или, даже вернее, что преступник их не тронул: тогда это и есть мой
герой.
Лафкадио тем временем встал; он поднял уроненную Жюлиюсом газету и,
разворачивая ее на второй странице:
— Я вижу, вы не читали последнего сообщения: этот... преступник как
раз не тронул шести тысяч франков, — сказал он как можно спокойнее. — Вот,
прочтите: "Во всяком случае это указывает на то, что преступление совершено
не с целью грабежа".
Жюлиюс схватил протянутую ему газету, стал жадно читать; потом провел
рукой по глазам; потом сел; потом стремительно встал, бросился к Лафкадио и,
хватая его за обе руки:
— Не с целью грабежа! — воскликнул он и, словно вне себя, стал
яростно трясти Лафкадио. — Не с целью грабежа! Но в таком случае... — Он
оттолкнул Лафкадио, отбежал в другой конец комнаты, обмахивался, хлопал себя
по лбу, сморкался: — В таком случае я знаю, чорт возьми! я знаю, почему
этот разбойник его убил... О несчастный друг! О бедный Флериссуар! Так,
значит, он правду говорил! А я-то уже думал, что он сошел с ума... Но в
таком случае ведь это же ужасно!
Лафкадио был удивлен; он ждал, скоро ли кончится этот кризис; он был
немного сердит; ему казалось, что Жюлиюс не в праве так от него ускользать.
— Мне казалось, что именно вы...
— Молчите! Вы ничего не понимаете... А я-то теряю с вами время в
нелепых разглагольствованиях... Скорее! Палку, шляпу.
— Куда вы так спешите?
— Как куда? Сообщить полиции.
Лафкадио загородил ему дверь.
— Сначала объясните мне, — сказал он повелительно. — Честное слова,
можно подумать, что вы сошли с ума.
— Это я раньше сходил с ума. Теперь я возвращаюсь к рассудку... О
бедный Флериссуар! О несчастный друг! Святая жертва! его смерть во-время
останавливает меня на пути непочтительности, на пути кощунства. его подвиг
меня образумил, А я еще смеялся над ним!..
Он снова принялся ходить; затем, вдруг остановившись и кладя трость и
шляпу на стол рядом с флаконом, повернулся к Лафкадио:
— Хотите знать, почему этот бандит его убил?
— Мне казалось, что без всякого повода.
Жюлиюса взорвало:
— Во-первых, преступлений без всякого повода не бывает. От него
избавились, потому что ему была известна тайна,.. которую он мне поведал,
важная тайна; и, к тому же, слишком для него значительная. Его боялись,
понимаете? Вот... Да, вам легко смеяться, вам, который ничего не смыслите в
делах веры. — Затем, выпрямляясь. весь бледный: — Эту тайну наследую я.
— Будьте осторожны! Теперь они вас будут бояться.
— Вы сами видите, я должен немедленно сообщить полиции.
— Еще один вопрос, — сказал Лафкадио, опять останавливая его.
— Нет. Пустите меня. Я страшно тороплюсь. Можете быть уверены, что эту
беспрерывную слежку, которая так мучила моего несчастного брата, они
установили и за мной; установили теперь. Вы себе представить не можете, что
это за ловкий народ. Они знают решительно все, я вам говорю... Теперь
уместнее, чем когда-либо, чтобы вы съездили за телом вместо меня... Теперь
за мной так следят, что неизвестно, что со мной может случиться. Я прошу вас
об этом, как услуге, Лафкадио, мой дорогой друг. — Он сложил руки, умоляя.
— У меня сегодня голова кругом идет, но я наведу справки в квестуре и
снабжу вас доверенностью, составленной по всем правилам. Куда мне ее вам
прислать?
— Для большего удобства, я возьму комнату в этом же отеле. До завтра.
Бегите скорее.
Он подождал, пока Жюлиюс уйдет. Огромное отвращение подымалось в нем,
почти ненависть и к самому себе, и к Жюлиюсу; ко всему. Он пожал плечами,
затем достал из кармана куковскую книжечку, выданную на имя Баральуля,
которую он нашел в пиджаке Флериссуара, поставил ее на стол, на видном
месте, прислонив к флакону с одеколоном; погасил свет и вышел.
Несмотря на все принятые им меры, несмотря на настояния в квестуре,
Жюлиюсу де Баральулю не удалось добиться, чтобы газеты не разглашали его
родственных отношений с убитым или хотя бы не называли прямо гостиницы, где
он остановился.
Накануне вечером он пережил поистине на редкость жуткие минуты, когда,
вернувшись из квестуры, около полуночи, нашел у себя в комнате, на самом
виду, куковский билет на свое имя, по которому ехал Флериссуар. Он тотчас же
позвонил и, выйдя, бледный и дрожащий, в коридор, попросил слугу посмотреть
у него под кроватью; сам он не решался. Нечто вроде следствия, тут же им
наряженного, не привело ни к чему; но можно ли полагаться на персонал
большого отеля?.. Однако, крепко проспав ночь за основательно запертой
дверью, Жюлиюс проснулся в лучшем настроении; теперь он был под защитой
полиции. Он написал множество писем и телеграмм и сам отнес их на почту.
Когда он вернулся, ему сообщили, что его спрашивает какая-то дама; она
себя не назвала, дожидается в читальной комнате. Жюлиюс отправился туда и
был немало удивлен, узнав Каролу.
Не в первой комнате, а в следующей, в глубине, небольшой и полутемной,
она сидела боком у отдаленного стола и, для виду, рассеянно перелистывала
альбом. При виде Жюлиюса она встала, не столько улыбаясь, сколько смущенно.
Под черной накидкой на ней был темный корсаж, простой, почти изящный; зато
кричащая, хоть и черная, шляпа производила неприятное впечатление.
— Вы сочтете меня очень дерзкой, граф. Я сама не знаю, как у меня
хватило храбрости войти в этот отель и спросить вас; но вы так мило
поклонились мне вчера... И потом, то, что мне надо вам сказать, слишком
важно.
Она стояла по ту сторону стола; Жюлиюс подошел сам; он дружески
протянул ей руку через стол:
— Чему я обязан удовольствием вас видеть?
Карола опустила голову:
— Я знаю, что вас постигло большое горе.
Жюлиюс сперва не понял; но, видя, как Карола достает платок и утирает
глаза:
— Как? Вы пришли, чтобы выразить мне соболезнование?
— Я была знакома с мсье Флериссуаром, — отвечала она.
— Да что вы!
— О, только самое последнее время. Но я его очень любила. Он был такой
милый, такой добрый... И это я дала ему запонки; те, что были описаны в
газете: по ним я его и узнала. Но я не знала, что он вам приходится свояком.
Я была очень удивлена, и вы сами понимаете, как мне было приятно... Ах,
простите; совсем не то хотела сказать.
— Не смущайтесь, милая барышня, вы, должно быть, хотите сказать, что
рады случаю со мной встретиться.
Карола, вместо ответа, уткнулась лицом в платок; ее сотрясали рыдания,
и Жюлиюсу показалось нежным взять ее за руку.
— Я тоже... — говорил он взволнованным голосом. — Я тоже, милая
барышня, поверьте...
— Еще в то утро, перед его отъездом, я ему говорила, чтобы он был
осторожен. Но это было не в его характере... Он был слишком доверчив,
знаете.
— Святой; это был святой, — воодушевленно произнес Жюлиюс и тоже
достал платок.
— Я сама это понимала, — воскликнула Карола. — Ночью, когда ему
казалось, что я сплю, он вставал, становился на колени у кровати и...
Это невольное признание окончательно разволновало Жюлиюса; он спрятал
платок в карман и, подходя ближе:
— Да снимите же шляпу, милая барышня.
— Благодарю вас, она мне не мешает.
— А мне мешает... Разрешите...
Но, видя, что Карола явно отодвигается, он перестал.
— Разрешите мне вас спросить: у вас есть какие-нибудь основания
опасаться?
— У меня?
— Да; когда вы ему говорили, чтобы он был осторожен, у вас были,
скажите, какие-нибудь основания предполагать... Говорите откровенно; здесь
по утрам никого не бывает, и нас не могут услышать. Вы кого-нибудь
подозреваете?
Карола опустила голову.
— Поймите, что это мне крайне интересно знать, — с оживлением
продолжал Жюлиюс, — войдите в мое положение. Вчера вечером, вернувшись из
квестуры, куда я ходил давать показания, я нахожу у себя в комнате на столе,
по самой середине, железнодорожный билет, по которому ехал этот несчастный
Флериссуар. Он был выдан на мое имя; эти круговые билеты, разумеется, не
подлежат передаче; и мне не следовало ему его давать; но дело не в этом... В
том, что этот билет мне вернули, цинично положили ко мне в комнату,
воспользовавшись минутой, когда меня не было, я вижу вызов, удальство,почти
оскорбление... которое бы меня не смущало, само собой, если бы у меня не
было оснований думать, что метят также и в меня, и вот почему: этот
несчастный Флериссуар, ваш друг, знал одну тайну... ужасную тайну... очень
опасную тайну ... о которой я его не спрашивал... которой я совсем не хотел
узнать... которую он имел досаднейшую неосторожность мне доверить. И вот, я
вас спрашиваю: тот, кто, желая похоронить эту тайну, не побоялся пойти на
преступление... вам известен?
— Успокойтесь, граф: вчера вечером я указала на него полиции.
— Мадмуазель Карола, ничего другого я от вас и не ждал.
— Он мне обещал не делать ему зла; если бы он сдержал слово, я бы
сдержала свое. Я больше не могу, пусть он делает со мной, что хочет.
Карола была очень возбуждена; Жюлиюс обошел стол и, снова приближаясь к
ней:
— Нам было бы, пожалуй, удобнее разговаривать у меня в комнате.
— О, — отвечала Карола, — я вам сказала все, что мне надо было
сказать; мне не хочется вас задерживать.
Отодвигаясь все дальше , она обогнула стол и оказалась у двери.
— Нам лучше расстаться теперь, — с достоинством продолжал Жюлиюс,
который эту стойкость желал обратить в свою заслугу. — Да, вот что я хотел
сказать еще: если послезавтра вы решите быть на похоронах, было бы лучше,
чтобы вы меня не узнавали.
После этих слов они расстались, причем имя незаподозренного Лафкадио ни
разу не было произнесено.
Лафкадио вез из Неаполя останки Флериссуара. Они находились в
покойницком вагоне, который прицепили в конце поезда, но в котором Лафкадио
не счел необходимым ехать сам. Однако, ради приличия, он сел если не в
ближайшее купе, — ибо последним был вагон второго класса, — то во всяком
случае настолько близко к телу, насколько то позволял первый класс. Выехав
из Рима утром, он должен был вернуться туда в тот же вечер. Он неохотно
сознавался себе в новом чувстве, вскоре овладевшем его душой, потому что
ничего так не стыдился, как скуки, этого тайного недуга, от которого его до
сих пор оберегали беспечная жадность юности, а затем суровая нужда. Выйдя из
купе, не ощущая в сердце ни надежды, ни радости, он бродил их конца в конец
коридора, снедаемый смутным любопытством и неуверенно ища чего-нибудь нового
и безрассудного. Ему всего казалось мало. Он уже не думал о морском
путешествии, нехотя признавая, что Борнео его не соблазняет, как, впрочем, и
Италия; даже к последствиям своего поступка он был равнодушен, этот поступок
казался ему теперь компрометирующим и комичным. Он был зол на Флериссуара,
что тот так плохо защищался; его возмущала это жалкая фигура, ему бы
хотелось изгладить ее из памяти.
Зато, с кем бы он охотно повстречался снова, так это с тем молодцом,
который стащил его чемодан; вот это шутник!.. И, словно надеясь его увидеть,
он на станции Капуя высунулся в окно, озирая пустынную платформу. Да узнал
ли бы он его? Он видел его только со спины, на расстоянии, когда тот уже
удалялся в полумгле... Он мысленно следовал за ним в темноте, рисовал себе,
как тот приходит к руслу Вольтурно, находит отвратительный труп, обшаривает
его и, из какого-то озорства, вырезает на ободке шляпы, его, Лафкадио,
шляпы, этот кусочек кожи, "формы и разреза лаврового листа", как изящно
сказано было в газете. В конце концов, Лафкадио был очень благодарен своему
грабителю за то, что тот лишил полицию этой маленькой улики с адресом
магазина. Понятно, этот обиратель
...Закладка в соц.сетях
