Жанр: Драма
Рассказы и повести
...т быть... — сказал он, вопросительно подняв брови.
Я готова была возразить, что не каждой женщине дано счастье встретить
такого человека, как Робер, но вместо этого упавшим голосом сказала, что не
все браки бывают счастливыми, на что Маршан тут же возразил, что если брак
не всегда бывает удачен, то, с другой стороны, холостяцкая жизнь плоха
всегда...
— По крайней мере для женщины, — быстро добавил он с ухмылкой, прежде
чем я успела спросить его, почему в таком случае он остался холостяком.
Затем, видимо заметив, что он зашел слишком далеко, продолжил примирительным
тоном:
— Так что же, между нами... действительно ваша подруга так хочет
работать у меня?
— Я знаю, что она этого сильно хочет, — неосторожно сказала я и тут
же почувствовала, как на мне остановился взгляд Робера. Я заметила свою
ошибку и не осмелилась больше ничего добавить, что позволило доктору Маршану
продолжить:
— А рукоделие? Для чего нужно рукоделие? Его и изобрели ради того,
чтобы занять бездельников. Посоветуйте вашей подруге заняться вышивкой или
акварелью, раз она отказывается рожать детей, как велит ей долг, а принудить
ее к этому мы не можем.
Вероятно, я дала понять, насколько оскорбительными были эти слова для
меня, ибо он быстро сменил тему разговора, категорически заявив:
— Впрочем, даже если бы я и захотел устроить вашу подругу, мне нечего
ей предложить. У нас уже сейчас слишком много обслуживающего персонала, и я
не могу платить зарплату людям, которые будут сидеть сложа руки.
Итак, Робер ошибся в своих расчета. Или, как он сам говорит: "Я влип!"
По его лицу было видно, что все это ему неприятно. Меня это тронуло, потому
что только из любви ко мне он проявил интерес к Ивонне и старался что-то
сделать. Я не скрывала от него своего мнения о докторе Маршане. Возможно,
как утверждает Робер, он большой ученый, но он грубиян, и я предпочитаю с
ним больше не встречаться, несмотря на то что, провожая меня после ужина,
Робер несколько раз повторил: "Это я ему так не оставлю!"
И если бы Ивонна ожидала вознаграждения за свои услуги! Но у нее есть
средства к существованию, и ее предложение было совершенно бескорыстным. С
каким сердцем я сообщу ей, что ее предложение отвергнуто, что ее
самопожертвование никому не нужно...
Быть ненужной, знать об этом; чувствовать себя ненужной... Чувствовать,
что обладаешь всем необходимым, чтобы оказывать людям помощь, поддержку,
нести им радость, и не иметь возможности этого сделать!
— Мы в вас не нуждаемся.
Это ужасно! И мне от всего сердца жалко Ивонну. Я вновь благодарю Бога
за то, что он избавил меня от таких неприятностей, а Робера — за то, что он
выбрал меня. Но подумать только, что стольким женщинам, которым повезло
меньше, чем мне, отказывают в праве на участие в жизни, что смысл их
существования и применение их достоинств и способностей зависят от прихотей
того или иного мужчины. Это меня возмущает. И здесь я обязуюсь, если у меня
будет дочь, не обучать ее мелкому рукоделию, о котором с такой презрительной
иронией говорил доктор Маршан, а дать ей серьезное образование, которое
позволит ей обойтись без чьих-либо снисхождений, одолжений и милостей.
Я хорошо знаю, что все, что я здесь пишу, абсурд, но чувства, которые
мне диктуют эти слова, не абсурдны. Я нахожу вполне естественным, что, выйдя
замуж за Робера, я откажусь от своей независимости (я проявила
независимость, решив выйти за него замуж вопреки воле моего папы), но каждая
женщина должна по крайней мере иметь право выбирать ту форму рабства,
которая ей больше подходит.
17 ноября
Робер занят сбором средств на создание газеты, в которой он будет
осуществлять общее руководство. Газета начнет выходить только после нашего
возвращения из Туниса, то есть весной будущего года, но желательно все
подготовить до нашего отъезда, который состоится сразу после свадьбы, то
есть... скоро. Забота Робера обо мне, слава Богу, не мешает его
деятельности. Я любила бы его меньше, если бы была единственной целью в его
жизни. Мой долг — помогать ему, а не отвлекать его от карьеры. Его интересы
не должны замыкаться на мне.
19 ноября
Каждый день приносит мне новую радость. Каково было сегодня мое
удивление, когда Робер показал мне только что полученное письмо от доктора
Маршана. Забыв все, что он нам на днях говорил, или, возможно, устыдившись
этого, он просит Ивонну прийти к нему в больницу, с тем чтобы выяснить
вместе с ней, что, как он говорит, он сможет ей предложить или для нее
сделать...
Я все еще не видела Ивонну, и поэтому мне не придется говорить ей о
досадном впечатлении, которое у меня сложилось вначале. Я расскажу ей только
о радостном конечном результате.
22 ноября
Сегодня утром я проявила большую слабость. Но как я могу в чем-то
отказать Роберу? Я была в маленьком салоне и, не ожидая, что он придет так
рано, достала дневник и приготовилась описать наш вчерашний выход в русский
балет, когда внезапно появился Робер и попросил меня показать, что я пишу.
Засмеявшись, я ответила, что он увидит мой дневник только после моей смерти,
как мы это обещали друг другу. Он тоже со смехом сказал, что в таком случае
он, наверное, никогда его не увидит, так как совершенно естественно, что я
его переживу. Кроме того, он никогда не принимал эту договоренность всерьез
и не требует того же от меня; что, с другой стороны, мы обещали ничего друг
от друга не скрывать и в любом случае ему так хочется прочитать мой дневник,
что, если его желание не будет немедленно удовлетворена, это омрачит его
счастье... Короче говоря, он был так настойчив, упрям и нежен, что я
уступила, попросив в свою очередь показать мне его дневник, на что он охотно
согласился. И я вышла из комнаты, предоставив ему возможность спокойно
читать мой дневник.
Но теперь очарование пропало. И именно этого я и боялась. Эти строки я
пишу только для того, чтобы объяснить, почему они будут последними. Конечно,
этот дневник я вела для него, но писать о нем, как раньше, я больше не смогу
хотя бы из стыдливости. Если он хочет, он может читать и эти строки. Больше
я не буду прятать от него дневник.
Нет, я не стала его меньше любить, но он узнает об этом не сразу. (Эта
фраза, возможно, ничего не означает, но она сама собой вышла у меня из-под
пера.)
23 ноября
Увы! Я должна еще написать этот постскриптум.
Робер меня очень огорчил. Это первая нанесенная им обида, и мне тяжело
об этом здесь писать, так как я надеялась, что в этом дневнике будут
храниться только свидетельства моей радости. Но я все-таки должна написать
об этом здесь, и я хочу, чтобы он прочитал то, что я пишу, ибо, когда я ему
об этом только что говорила, он не хотел принимать всерьез мои слова.
Я навестила его, думая, что он в свою очередь покажет мне свой дневник,
как он мне обещал вчера, перед тем как я дала ему прочитать свой. И вот
сейчас он мне признался, что его дневника не существует, что он не написал
ни единой строчки и что он так долго давал мне все основания верить в то,
что он его ведет, только для того, чтобы я продолжала вести свой. Со смехом
он признался мне в этом и удивился, а затем рассердился, потому что я не
рассмеялась и не восхитилась вместе с ним его хитростью. А поскольку я,
наоборот, из-за этого расстроилась и стала его упрекать не в том, что он не
вел этот дневник, ибо я понимаю, что у него на это нет ни времени, ни
желания, а в том, что он делал вид, что ведет его, в том, что он меня
одурачил, он в свою очередь обвинил меня в том, что у меня плохой характер,
что я делаю из мухи слона. Он не желает понять, что расстроилась я именно
из-за того, что то, что имеет огромное значение для меня, так мало значит
для него и что он так легко относится к тому, чем я дорожу. Вскоре не он
будет виноват в том, что не сдержал своего слова, а я. Однако я не испытываю
ни малейшего удовольствия от своей правоты. Я бы предпочла, чтобы прав был
он, но мне бы хотелось, чтобы он по крайней мере высказал хоть немного
сожаления в связи с тем, что он меня так огорчил.
Сетуя таким образом, я сама себе кажусь неблагодарной и прошу у него за
это прощения. Но на этом я решительно заканчиваю свой дневник, вести который
нет больше смысла.
Часть II
Двадцать лет спустя
Аркашон, 2 июля 1914 г.
Этот дневник я взяла с собой, как некоторые, отправляясь на курорт, в
качестве лекарства от скуки берут с собой вышивание.
Но на этот раз я начинаю писать, увы, не для Робера. Он считает, что
теперь знает все, что я могу чувствовать или думать. Я буду вести этот
дневник в надежде на то, что это поможет мне навести небольшой порядок в
моих мыслях и разобраться в самой себе, задумавшись, подобно Эмилии Корнеля,
над тем, "чем я рискую и к чему я стремлюсь".
В молодости в этих строках я видела только цветистость. Они мне
казались глупыми, как часто кажется все, что не очень хорошо понимаешь, а
сегодня они кажутся смешными и цветистыми сыну и дочери, которых я заставила
эти слова выучить. Вероятно, надо обладать хотя бы небольшим житейским
опытом, чтобы понять, что всего того, к чему стремишься в жизни, можно
надеяться достичь, лишь рискуя именно тем, что тебе дорого. Сегодня же я
стремлюсь к своему освобождению, а рискую уважением общества и уважением
моих двух детей. Что касается уважения общества, пытаюсь себя убедить в том,
что оно меня не волнует. А уважение моих детей мне дороже всего; сейчас,
когда я пишу эти строки, я особенно остро это чувствую, настолько, что даже
задаю себе вопрос, не ради них ли в первую очередь я пишу. Мне хотелось бы,
чтобы потом, если им доведется их прочитать, они нашли бы в этих строках
оправдание или по крайней мене объяснение моего поведения, которое после
неизбежных соответствующих внушений они будут безжалостно осуждать.
Да, я знаю и постоянно себе повторяю, что, уходя от Робера, внешне во
всем буду виновата я сама. Я не разбираюсь в законах и боюсь, что мой отказ
продолжать с ним жить под одной крышей может лишить меня материнских прав.
Адвокат, к которому я хочу обратиться по возвращении в Париж, расскажет, как
избежать этой ситуации, которая для меня будет невыносимой. Я не могу
допустить, чтобы у меня отняли детей, но я так же не могу больше оставаться
с Робером. Единственное средство избежать к нему ненависти заключается в
том, чтобы не видеть его. Или даже не слышать... Написав это, я уже
почувствовала, что ненавижу его, и какими бы ужасными мне ни казались эти
слова, видимо, потребность написать их заставила меня вновь открыть эту
тетрадь, ибо сказать этого я никому не могу. Я помню то время, когда Ивонна
не осмеливалась со мной говорить, опасаясь омрачить мое счастье. Теперь
наступила моя очередь молчать, а впрочем, поймет ли она меня?.. Скорее,
поймет меня ее муж, который сначала казался мне таким эгоистичным, таким
вульгарным, а на самом деле, как я теперь знаю, он очень отзывчивый человек.
Иногда я замечала в этом действительно достойном человеке едва уловимую
нотку презрения по отношению к Роберу; например, когда Робер, рассказывая о
беседе, в которой ведущую роль он, естественно, приписывал себе, с
самолюбованием процитировал свои собственные слова и добавил:
— Вот что я счел должным ему сказать.
— А он что счел должным тебе ответить? — спросил доктор Маршан.
Казалось, что на мгновение Робер растерялся. Он чувствует, что Маршан
осуждает его, и это ему очень неприятно. Думаю, что лишь из уважения ко мне
Маршан удерживается от насмешек, так как я сама знаю, насколько язвительным
он иногда бывает по отношению к некоторым самодовольным людям, не сбить
спесь с которых он просто не может. И звучные фразы Робера его, конечно, не
вводят в заблуждение. Мне иногда даже приходила в голову мысль, что только
из-за дружеского отношения ко мне он с ним все еще встречается. А в тот
вечер я, пожалуй, даже с облегчением поняла, что не я одна была доведена до
предела вошедшей в привычку манерой Робера постоянно говорить, что он "счел
должным сделать" то, что он сделал, только потому, что он хотел этого, или
— что бывает еще чаще — потому, что он считал уместным поступить таким
образом. В последнее время он достиг еще большего совершенства. Теперь он
говорит: "Я счел своим долгом..." Как будто он был движим высокими
моральными побуждениями. Его манера говорить о долге вызывает у меня
отвращение к любому "долгу" его манера ссылаться на религию делает
подозрительной любую религию, а его манера играть на добрых чувствах раз и
навсегда оттолкнет вас от них.
3 июля
Я вынуждена была прервать повествование, чтобы отвести Густава к врачу.
Слава богу! Врач меня очень успокоил. Благодаря Маршану, вовремя
предупредившему нас, мы своевременно начали лечение. Местный врач, который
очень внимательно обследовал Густава, утверждает даже, что вскоре можно
будет не бояться рецидивов. Он полагает, что сразу же после каникул Густав
сможет пойти в лицей и, таким образом, он не отстанет в учебе из-за болезни.
Я не особенно удовлетворена тем, что написала вчера. Мне кажется, что моей
рукой водила жажда обвинений, которые могут показаться необоснованными, если
я не дам более подробного объяснения. У каждого из нас есть свои недостатки,
и я знаю, что мир в семье не может поддерживаться без мелких взаимных
уступок. Так почему же недостатки Робера стали для меня до такой степени
невыносимыми? Не потому ли, что именно то, что меня доводит до отчаяния
сегодня, раньше мне казалось очаровательным, достойным всяческих похвал? И в
эту ловушку я попалась?.. Да, я вынуждена признать: изменился не он, а я. К
такому выводу я пришла. В результате я лишилась даже моих лучших
воспоминаний. С каких высот я спустилась на землю! Для того чтобы объяснить
себе эту перемену, я перечитала то, что писала в этой же тетради двадцать
лет тому назад. С каким трудом я узнаю себя в той наивной, доверчивой и
немного глупой девочке, которой я тогда была! Я все еще слышу фразы Робера,
которые я постоянно цитировала и которые наполняли мое сердце радостью и
гордостью за любимого человека. Но теперь я воспринимаю их по-другому. Я
пытаюсь отыскать причины этого недоверия, которые испытываю сегодня. Думаю,
что оно зародилось вскоре после нашей свадьбы, в тот день, когда мой отец,
восхищаясь системой классификации картотеки Робера, спросил его:
— Так, значит, это вы придумали?
И я услышала ответ Робера, произнесенный тоном, не поддающимся
определению, одновременно высокомерным и скромным, проникновенным и
небрежным:
— Да... я искал и нашел.
О, это была всего лишь мелочь, и в тот момент я не придала ей значения.
Но поскольку незадолго до этого оплачивая счета в магазине канцелярских
товаров на улице Бак, я узнала, что эта современная картотека была куплена
там, на мой взгляд, совершенно неуместным был этот вдохновенный вид чуть ли
не страдающего изобретателя, который Робер на себя напустил и который он
"считал должным", чтобы изречь: "Я нашел". Да, да, конечно, мой друг, ты
нашел эту картотеку на улице Бак, но зачем говорить: "искал"? Или надо было
бы добавить: "...когда я искал заказанные конверты..." В момент прозрения я
поняла, что настоящему ученому, сделавшему открытие, и в голову не придет
сказать: "Я искал и нашел", ибо речь идет о само собой разумеющемся. А эти
слова в устах Робера лишь скрывали тот факт, что сам он ничего не изобрел.
Мой дорогой папа ничего не понял, мне же все то, о чем я сейчас пишу,
открылось гораздо позже. Я просто инстинктивно почувствовала какую-то
неуловимую фальшь. Впрочем, Робер, произнеся эти слова, вовсе не хотел
обмануть папу. Эта короткая фраза вырвалась у него непроизвольно, но именно
поэтому она была такой показательной. Он обманывал отнюдь не папу, а себя.
Ибо Робер — не лицемер. Он действительно верит, что испытывает те
чувства, которые изображает. Я даже верю в то, что в конечном счете он их
испытывает и что в ответ на его призыв они у него появляются — самые
прекрасные, самые благородные, всегда именно те, которые следует иметь, те,
которые выгодны ему.
Сомневаюсь, что многие люди могут на это попасться, но тем не менее
такие есть. Устанавливается своего рода договоренность. Возможно, они не так
глупы, а просто притворяются таковыми для большего удобства. Складывается
впечатление, что папа, который сначала, казалось, во всем разобрался, в то
время как я вообще ничего не видела и потому его мнение о Робере меня так
огорчало до замужества, полностью изменил свою точку зрения в дальнейшем. В
всех моих спорах с Робером он встает на его сторону. Он такой добрый и такой
податливый! А Робер такой ловкий!.. Что касается мамы... Иногда я чувствую
себя ужасно одинокой, и могу поделиться своими мыслями только с этим
дневником, тогда я начинаю его любить как молчаливого послушного друга,
которому я наконец могу поведать свои самые тайные, самые скорбные мысли.
Робер думает, что он меня досконально изучил; он не подозревает, что у
меня может быть личная жизнь и помимо него. Он видит во мне лишь иждивенку;
я являюсь частью его комфорта, я его жена.
5 июля
Я чувствую, знаю, что каждый раз, встречаясь с новым человеком, он в
первую очередь пытается выяснить, как с ним обращаться, как к нему подойти.
Даже в его поступках, которые внешне крайне благородны и в которых он
проявляет максимальную предупредительность по отношению к другим, я чувствую
его тайную мысль сделать так, чтобы эти люди были ему обязаны. И с какой
наивностью он действует! В первое время, пока он еще не научился опасаться
меня, у него вырывались весьма показательные высказывания, подобные такому:
"Я был так плохо вознагражден за свое сочувствие!" — как будто в ответ на
сочувствие надо ожидать вознаграждения! И я содрогалась при его словах:
"Такой-то... после того, что я для него сделал, ни в чем мне не откажет".
В этом и состоит весь смысл затеи с журналом, которым он руководил
четыре года и бросил его только в прошлом году, после того как в дополнение
к ордену Почетного легиона получил еще и орден офицера Почетного легиона.
Под внешней беспристрастностью журнала скрывалось нечто вроде агентства
взаимопомощи и взаимных услуг. Робер рассматривал каждую хвалебную статью
как своего рода кредит. Особенно он силен в искусстве использования людей в
своих целях, делая при этом вид, что это он оказывает им услуги. На что были
бы похожи те несколько статей, написанных им самим для журнала, если бы не
его молодой секретарь, который их редактировал, заново составлял и
переписывал?.. Но когда Робер говорит об этом очаровательном, необыкновенно
способном молодом человеке, удивительно скромном и прекрасно воспитанном, он
иногда восклицает: "А кем бы он был без меня?"
Послушать Робера, единственная цель журнала заключается в том, чтобы
помогать неизвестным художникам, артистам, писателям знакомить публику с их
творчеством, или, как он говорит, "делать им имя". Но одновременно журнал
помогал самому Роберу делать карьеру. Да, конечно, он много сделал для
признания необычайного таланта Бургвайлсдорфа, человека столь гордого и в то
же время чрезвычайно скромного или по крайней мере искренне пренебрегавшего
благосклонностью широкой публики. Но необыкновенно возросший спрос на его
картины благодаря кампании, умело организованной журналом после его смерти,
позволил Роберу получить от продажи двух его полотен из его так называемой
"галереи" намного больше, чем он заплатил за все остальные. Вытащенные из
шкафов, где они так долго пылились, сейчас все эти картины вставлены в рамы
и висят на видном месте, позволяя Роберу нравоучительно говорить сыну:
"Крайне редко бывает так, что Бог нас в конечном счете не вознаградил".
О, как бы мне хотелось, чтобы он хоть раз выступил в защиту дела, где
ему бы действительно пришлось рисковать своим именем, испытывать чувства, из
которых нельзя извлечь выгоду, иметь убеждение, которое не может принести
никакой прибыли!..
Когда он предложил папе, нашим родственникам де Беррам и даже этому
славному, хотя и невезучему Бургвайлсдорфу вложить деньги в создание
типографии (кстати, она потом обанкротилась), казалось, что с его стороны
это была большая любезность: акции типографии пользовались большим спросом,
а он мог располагать только ограниченным их количеством, и часть их них в
виде особой любезности он согласился предложить своим друзьям... Все это
было настолько умело представлено, что даже я подумала: "Как же Робер
внимателен!.." Ибо тогда я не понимала, что все распространенные им акции
обеспечивали ему большинство голосов и непомерно раздували его авторитет.
А после банкротства какие красивые слова он отыскивал, чтобы
оправдаться за огромные убытки, понесенные друзьями из-за его
неосторожности: "Наши несчастные дорогие друзья... За оказанное мне доверие
они были так плохо вознаграждены. А я сурово наказан за то, что хотел помочь
другим" — и т. д.
А ведь надо было просто-напросто вернуть хотя бы Бургвайлсдорфу деньги,
вложенные им в это дело только по настоянию и под гарантию Робера, который
счел для себя возможным отделаться легким испугом, "ликвидировав
предприятие" в нужный момент, в чем он сам мне потом признался; а когда он
увидел, что я была готова возмутиться тем, что он не подумал прежде всего о
спасении денег своих друзей, он принялся путано объяснять, что не мог
продать их акции без доверенности, а на ее оформление у него уже не
оставалось времени. Кроме того, внезапная продажа слишком большого пакета
акций могла бы вызвать панику и немедленное падение цен. Мне кажется, что я
никогда его так не презирала, как в тот день; но я постаралась не выдать
свои чувства, а сам он ни о чем не догадывался, ибо все, что он рассказывал,
казалось ему настолько естественным, что он ничуть не сомневался в том, что
в подобных обстоятельствах я поступила бы точно так же.
6 июля
О том, что Густав похож на отца, первым мне дал понять Маршан.
Настолько трудно реально судить о человеке, которого любишь, что все
иллюзии, которые я так долго питала в отношении Робера, до последних месяцев
сохранялись у меня и в отношении Густава. Разочаровавшись в Робере и считая,
что проявляю большую проницательность, перенося свое внимание и надежды на
Густава, я думала, что уж по крайней мере он... К тому же недостатки Робера
обнаруживаются в Густаве, так сказать, в измененном виде и иначе
проявляются. Но сейчас я их узнаю. Я не могу больше ошибаться: это те же
самые недостатки, но в другом обличье. И даже некоторые черты характера
Робера мне сейчас становятся понятны благодаря моему сыну. Мне не нравится,
что, готовясь к занятиям, он игнорирует те предметы, по которым не боится,
что его спросят. Он ничего не учит из простого желания узнать что-то новое,
а знания для него значат меньше, чем их видимость. Когда он был еще совсем
маленьким, мне стоило больших трудов отучить его от привычки спрашивать по
всякому поводу: "А зачем это нужно?" Сначала я видела в этом вопросе лишь
очаровательное детское любопытство. Теперь он уже не задает этот вопрос
вслух, но лучше бы он его задавал, так как про себя он продолжает его
задавать и пренебрегает всем тем, что ему не нужно.
Подумать только, что сначала я радовалась тому, каких он себе выбрал
товарищей! Какая наивность с моей стороны! "Густав хочет дружить только с
лучшими!" — говорила я Ивонне, вызывая при этом улыбку у Маршана. В прошлом
году на детский праздник, который я устроила по просьбе Густава и по совету
Робера, к нам пришли: сын министра, племянник сенатора, молодой граф. Не
было ни одного ребенка, у кого бы не было чрезвычайно богатых, влиятельных
или известных родственников. Сам Робер не смог бы сделать лучшего выбора.
Хотя у Густава есть еще один друг. Он учится на стипендию. Его родители
преподаватели; они небогаты. Густав дал мне понять, что неуместно приглашать
его вместе с остальными. Сначала я хотела видеть в этом проявление
деликатности с его стороны. Сегодня я думаю, что Густав просто-напросто
боялся, что ему будет стыдно за своего друга. Он охотно с ним встречается,
но только для того, чтобы поразить его, подчинить себе. Я же предпочитаю его
всем другим. По моему мнению, он один обладает настоящими человеческими
достоинствами. Этот добрый мальчик обожает Густава, и, когда я вижу, как он
восхищается тем, что тот говорит или делает, мне очень хочется предупредить
его, сказать ему:
— Бедный малыш, не обманывайся, моего сына любишь не ты, в тебе просто
говорит твоя преданность.
— Мама, ему так нравится оказывать мне услуги! — возражает Густав,
когда я его упрекаю в том, что он пользуется преданностью своего друга для
выполнения работы, которую он мог бы вполне сделать сам. — Ему это в
удовольствие, а мне это делать скучно.
И получается так, что тот еще говорит Густаву спасибо.
9 июля
Удовольствие, которое я получаю, исписывая чистые страницы этой
тетради, мне кажется довольно пустым, но бесспорным. Тем не менее я реже,
чем раньше, берусь за перо; я не особенно забочусь о стиле, но, поразмыслив,
полагаю, что сейчас я пишу лучше. Ничто
...Закладка в соц.сетях
