Жанр: Драма
Рассказы и повести
...е кажется, было бы лучше, чтобы вы... не узнавали друг
друга.
— Я тоже так думаю. Но, и не узнавая его, я бы все-таки хотел немного
с ним познакомиться.
— Но ведь не намерены же вы, надеюсь, долго занимать это подчиненное
положение?
— Нет, только чтобы немного поправить дело.
— А затем что вы собираетесь делать. раз вы теперь богаты?
— Ах, вчера мне почти не на что было поесть; дайте мне время узнать
мой аппетит.
В эту минуту Эктор постучал в дверь:
— Господин виконт желает видеть господина графа. Могу я попросить его?
Лицо старика омрачилось; он сидел молча, но, когда Лафкадио вежливо
встал, собираясь итти:
— Останьтесь! — воскликнул Жюст-Аженор с такой силой, что молодой
человек был покорен; потом, обращаясь к Эктору: — Что же, тем хуже для
него! Я же его просил не приходить... Скажи, что я занят, что я ему напишу.
Эктор поклонился и вышел.
Старый граф сидел некоторое время с закрытыми глазами; казалось, он
спит, но видно было, как под усами у него шевелятся губы. Наконец, он поднял
веки, протянул Лафкадио руку и совсем другим голосом, мягким и словно
упавшим:
— Дайте руку, дитя мое. Теперь вы должны меня оставить.
— Я вынужден сделать вам одно признание, — нерешительно произнес
Лафкадио. — Чтобы явиться к вам в приличном виде, я истратил все, что у
меня было. Если вы мне не поможете, я плохо себе представляю, как я сегодня
пообедаю; и уже совсем не представляю себе, как пообедаю завтра... разве
только ваш сын...
— Возьмите пока это, — сказал граф, вынимая из ящика стола пятьсот
франков. — Ну? Чего же вы ждете?
— И потом я хотел вас спросить... могу ли я надеяться увидеть вас еще
раз?
— Признаться, это доставило бы мне большое удовольствие. Но
преподобные особы, которые заботятся о моем спасении, поддерживают во мне
такое настроение, что своими удовольствиями я поступаюсь. Но благословить
вас я хочу теперь же, — и старик раскрыл объятия. Лафкадио не бросился в
них, а благоговейно преклонился возле графа и, припав головой к его коленям,
рыдая и исходя нежностью от его прикосновения, почувствовал, как тает его
сердце, лелеявшее такие суровые решения.
— Дитя мое, дитя мое, — лепетал старик, — я долго заставил вас
ждать.
Когда Лафкадио встал, его лицо было все в слезах.
Собравшись итти и пряча ассигнацию, которую он оставил было лежать, он
нащупал у себя в кармане визитные карточки и протянул их графу:
— Возьмите, тут они все.
— Я вам верю; вы их уничтожите сами. Прощайте!
"Какой бы это был отличный дядя! — размышлял Лафкадио, возвращаясь в
Латинский квартал. — А то, пожалуй, и больше, чем дядя, — добавил он с
легкой меланхолией. — Да что уж там!" — Он вынул пачку карточек, развернул
ее веером и без всякого усилия разом порвал.
— Я никогда не доверял сточным трубам, пробормотал он, бросая
"Лафкадио" в ближайшее отверстие; и только двумя отверстиями дальше бросил
"де Баральуль".
"Баральуль или Влуики — это все равно, — займемся ликвидацией нашего
прошлого".
На бульваре Сен-Мишель был ювелирный магазин, у которого Карола
заставляла его останавливаться каждый день. Третьего дня она увидела в его
кричащей витрине оригинальную пару запонок. Они изображали четыре кошачьих
головы в оправе, соединенных попарно золотой цепочкой и выточенных из
какого-то странного кварца, вроде дымчатого агата, сквозь который ничего не
было видно, хоть он и казался прозрачным. Так как при своем корсаже мужского
покроя, — то, что принято называть: костюм "tailleur", — Венитекуа, как мы
уже сказали, носила манжеты и так как у нее был несуразный вкус, то она
мечтала об этих запонках.
Они были не столько забавны, сколько странны; Лафкадио находил, что они
отвратительны; он рассердился бы, увидев их на своей возлюбленной; но раз он
с ней расставался... Войдя в магазин, он заплатил за них сто двадцать
франков.
— Попрошу у вас листок бумаги.
И, получив его у продавца, он, наклонясь над прилавком, написал:
"Кароле Венитекуа.
В знак благодарности за то, что она привела незнакомца в мою комнату, и
с просьбой не переступать больше ее порога".
Сложив листок, он всунул его в коробочку, в которую продавец упаковывал
запонки.
"Не будем торопиться, — сказал он себе, собравшись было передать
коробочку швейцару. — Проведем ночь под этим кровом и только запремся на
сегодняшний вечер от мадмуазель Каролы".
Жюлиюс де Баральуль жил под длительным режимом временной морали, той
самой, которой решил следовать Декарт, пока не установит твердых правил, по
коим жить и тратить впредь. Но Жюлиюс не обладал ни настолько непримиримым
темпераментом, ни настолько повелительной мыслью, чтобы его как-нибудь
особенно стесняло соблюдение общепринятых приличий. В конечном счете ему
нужен был комфорт, куда входили и его писательские успехи. Когда разбранили
его последнюю книгу, он впервые почувствовал себя задетым.
Он был немало обижен отказом отца принять его; он был бы обижен еще
более, если бы знал, кто его опередил у старика. Возвращаясь на улицу
Вернейль, он все нерешительнее и нерешительнее отклонял дерзкую догадку,
которая не давала ему покоя, еще когда он шел к Лафкадио. Он также
сопоставлял факты и даты; он также отказывался видеть в этом странном
соответствии простое совпадение. Впрочем, юная прелесть Лафкадио его
пленила, и хотя он и подозревал, что ради этого побочного брата отец лишит
его части наследства, он не чувствовал к нему ни малейшего
недоброжелательства; он даже ждал его к себе в это утро с каким-то нежным и
предупредительным любопытством.
Что же касается Лафкадио, то, несмотря на всю его недоверчивость и
скрытность, этот редкий случай поговорить его прельщал; равно как
удовольствие слегка досадить Жюлиюсу. Ибо даже с Протосом он никогда не
бывал особенно откровенен. Как давно все это было! В общем, он не мог
сказать, чтобы Жюлиюс ему не нравился, хоть в нем и было что-то кукольное;
его забавляла мысль, что это его брат.
Когда в это утро, на следующий день после визита Жюлиюса, он шел к
нему, с ним случилось довольно странное происшествие. Из любви к обходам,
быть может по наущению своего гения, а также чтобы унять некоторое волнение
в душе и в теле, и желая предстать перед братом в полном обладании собой,
Лафкадио избрал самый длинный путь; он направился по бульвару Инвалидов,
свернул к тому дому, где был пожар, затем пошел по улице Бельшас:
"Улица Вернейль тридцать четыре,-- повторял он про себя на ходу. --
Четыре и три — семь; число хорошее".
Сворачивая с улицы Сен-Доминик на бульвар Сен-Жермен, он вдруг заметил
на той стороне бульвара как будто ту самую девушку, которая со вчерашнего
дня все время как-то не выходила у него из головы. Он сразу ускорил шаг...
Это была она! Он нагнал ее в конце короткой улицы Виллерсексель, но,
полагая, что подойти к ней было бы не по-баральулевски, просто улыбнулся ей,
с легким поклоном и скромно приподняв шляпу; затем, быстро обогнав ее, счел
всего уместнее броситься в табачную лавочку, а молодая девушка, снова его
опередив, свернула в улицу Университета.
Выйдя из лавочки и свернув в свою очередь в вышеназванную улицу,
Лафкадио начал озираться по сторонам: девушка исчезла. — Лафкадио, мой
друг, вы впадаете в банальность; если вы собираетесь влюбиться, не
рассчитывайте, что мое перо станет описывать смятение вашего сердца... Но
нет: он счел бы неудобным пуститься на поиски; к тому же он не желал
опаздывать к Жюлиюсу, а сделанный им уже крюк не позволял ему больше терять
времени. К счастью, до улицы Вернейль оставалось недалеко, дом, где жил
Жюлиюс, был на первом же углу. Лафкадио назвал швейцару имя графа и
устремился наверх по лестнице.
Между тем Женевьева де Баральуль, — ибо то была она, старшая дочь
графа Жюлиюса, возвращавшаяся из детской больницы, куда она ходила каждое
утро, — взволнованная еще больше, чем Лафкадио, этой новой встречей,
второпях вернулась под отчий кров; войдя в ворота, как раз когда Лафкадио
огибал угол, она успела подняться до третьего этажа, как вдруг услыхала
позади себя чьи-то быстрые шаги и обернулась; кто-то обгонял ее по лестнице;
она посторонилась, чтобы дать дорогу, но, узнав Лафкадио, удивленно
остановившегося перед ней:
— Неужели вы считаете достойным преследовать меня? — сказала она
насколько можно более гневным голосом.
— Увы! Что вы обо мне думаете? — воскликнул Лафкадио. — Вы мне не
поверите, если я вам скажу, что я не видел, как вы вошли в этот дом, и что я
крайне удивлен, встретив вас здесь. Ведь здесь живет граф Жюлиюс де
Баральуль?
— Как! — отвечала Женевьева, краснея. — Уж не вы ли тот новый
секретарь, которого ждет мой отец? Мсье Лафкадио Влу... у вас такое странное
имя, что я не знаю, как его произнести.
И, пока Лафкадио, тоже краснея, отвешивал поклон:
— Раз мы с вами встретились здесь, могу я вас просить, как об
одолжении, ничего не говорить моим родителям о вчерашнем случае, который им
едва ли понравился бы; и в особенности о кошельке, который я им сказала, что
потеряла?
— Я тоже хотел очень просить вас умолчать о той нелепой роли, которую
я перед вами разыграл. Я — как ваши родители: я отказываюсь ее понять и
никоим образом не одобряю. Вы, должно быть, приняли меня за ньюфаундленда. Я
не мог удержаться... Простите меня. Мне еще надо поучится... Но я выучусь,
уверяю вас... Дайте мне вашу руку!
Женевьева де Баральуль, не сознававшаяся самой себе, что она находит
Лафкадио удивительно красивым, не созналась и Лафкадио, что он не только не
показался ей смешным, но принял для нее образ героя. Она подала ему руку, и
он горячо поднес ее к губам; затем, с простой улыбкой, она попросила его
спуститься несколькими ступенями ниже и подождать, пока она войдет и
захлопнет за собою дверь, и только тогда позвонить самому, так, чтобы их не
видели вместе; а главное, не показывать виду перед другими, что они уже
встречались.
Несколько минут спустя Лафкадио входил в кабинет романиста.
Жюлиюс встретил его весьма любезно, но вел себя неумело; тот сразу
перешел к обороне:
— Я должен вас предупредить: я терпеть не могу благодарности; так же,
как и долгов; и что бы вы для меня ни сделали, вы меня не заставите
чувствовать себя обязанным перед вами.
Тут огрызнулся и Жюлиюс:
— Я отнюдь не пытаюсь вас купить, мсье Влуики, — начал он повышенным
голосом.
Но, видя, что они отрезают себе отступление, они сразу спохватились оба
и, после краткого молчания:
— Какую же, собственно, работу вы хотели мне поручить? — начал
Лафкадио, уже мягче.
Жюлиюс уклонился от ответа, ссылаясь на то, что текст еще не вполне
готов; но, впрочем, им не мешает предварительно познакомиться немного ближе.
— Сознайтесь, — весело продолжал Лафкадио, — что вчера вы не стали
меня дожидаться, чтобы начать это знакомство, и почтили вашим вниманием
некую записную книжку?..
Жюлиюс растерялся и, не без смущения:
— Сознаюсь, я это сделал, — отвечал он; затем, с достоинством: — и
приношу извинения. Если бы этот случай представился снова, я бы так больше
не поступил.
— Он уже не представится; я сжег эту книжку.
На лице Жюлиюса изобразилось огорчение:
— Вы очень рассержены?
— Если бы я еще сердился, я бы с вами не стал об этом говорить.
Извините меня, если, войдя сюда, я начал таким тоном, — продолжал Лафкадио,
решив итти дальше. — Мне все-таки хотелось бы знать, прочли ли вы также
письмо, которое лежало в книжке?
Письма Жюлиюс не читал по той причине, что его не заметил; но он
воспользовался этим, чтобы перейти к заверениям в своей корректности.
Лафкадио над ним потешался, а также потешался и тем, что этого не скрывает.
— Я уже отчасти отомстил вашей последней книге, вчера.
— Она вряд ли могла бы вас заинтересовать, — поспешил вставить
Жюлиюс.
— О, я ее прочел не всю. Я должен вам признаться, что вообще я не
особенный любитель чтения. По правде говоря, мне всегда нравился только
"Робинзон"... Да еще "Аладдин"... Я очень роняю себя в вашем мнении.
Жюлиюс приподнял руку:
— Мне вас просто жаль, вы себя лишаете великих радостей.
— У меня есть другие.
— Которые, быть может, не столь доброкачественны.
— Можете не сомневаться!
И Лафкадио довольно-таки дерзко рассмеялся.
— За что вы когда-нибудь поплатитесь, продолжал Жюлиюс, слегка
уязвленный насмешкой.
— Когда будет уже слишком поздно, — наставительно закончил Лафкадио;
потом, вдруг: — Вам доставляет большое удовольствие писать?
Жюлиюс выпрямился:
— Я пишу не для удовольствия, — гордо произнес он. — Наслаждение,
которое я испытываю, когда пишу, выше тех, которые мне могла бы подарить
жизнь. Впрочем, одно не мешает другому...
— Говорят... — Затем, вдруг повышая голос, который он было понизил
как бы по небрежности: — Знаете, что отбивает у меня вкус к писанию? Это
исправления, которые при этом делаешь, помарки, прикрасы.
— А в жизни, по-вашему, мы себя не исправляем? — спросил Жюлиюс,
оживляясь.
— Вы меня не поняли. В жизни, говорят, мы себя исправляем, улучшаем
себя; но того, что сделано, поправить нельзя. Вот это-то право переделывать
и превращает писание в нечто до того тусклое и до того... — Он не кончил.
— Да, в жизни мне именно и кажется таким прекрасным то, что работаешь
краской по сырому слою. Подскабливать нельзя.
— А в вашей жизни было бы что подскоблить?
— Нет... пока еще не так много... А так как нельзя... — Лафкадио
помолчал, потом: — И все-таки именно из желания подскоблить я сжег свою
записную книжку!.. Слишком поздно, вы сами видите... Но признайтесь, вы мало
что в ней поняли?
Нет, в этом Жюлиюс признаться не мог.
— Вы мне разрешите задать вам несколько вопросов? — сказал он вместо
ответа.
Лафкадио так порывисто поднялся с места, что Жюлиюс подумал, будто он
хочет бежать; но он всего только подошел к окну и, приподымая легкую штору:
— Это ваш сад?
— Нет, — ответил Жюлиюс.
— Я еще никогда никому не позволял хоть сколько-нибудь заглядывать в
мою жизнь, — продолжал Лафкадио, не оборачиваясь. Затем, снова подойдя к
Жюлиюсу, который видел в нем теперь просто-напросто мальчишку: — Но сегодня
— праздник; я хочу устроить себе каникулы, единственный раз в жизни.
Задавайте вопросы, я обязуюсь ответить на все... Ах, я забыл вам сказать,
что я прогнал эту девицу, которая вас вчера впустила ко мне.
Жюлиюс, из приличия, принял удрученный вид.
— Из-за меня! Поверьте...
— Полноте, я и без того искал случая от нее отделаться.
— Вы... жили с ней? — нескладно спросил Жюлиюс.
— Да, ради гигиены.. Но как можно меньше, и в память друга, который
был ее любовником.
— Это не мсье Протос? — рискнул спросить Жюлиюс, твердо решивший
побороть в себе всякое возмущение, брезгливость, неудовольствие и на этот
раз, для начала, лишь постольку давать ход своему удивлению, поскольку то
потребуется, чтобы несколько оживить беседу.
— Да, Протос, — отвечал Лафкадио, весело смеясь. — Хотите знать, кто
такой Протос?
— Некоторое знакомство с вашими друзьями могло бы мне помочь узнать и
вас.
— Это итальянец, по имени... право, не помню, да это и не важно. Его
товарищи, и даже учителя, звали его только по прозвищу, после того как
однажды он вдруг лучше всех написал греческое сочинение.
— Я не помню, чтобы сам когда-либо бывал первым, — сказал Жюлиюс,
чтобы способствовать откровенности, — но я тоже всегда любил дружить с
первыми учениками. Итак, Протос...
— О, это было на пари. Раньше он был одним из последних в нашем
классе, хоть и принадлежал к числу великовозрастных, тогда как я был из
самых младших, но учился от этого, признаюсь, не лучше. Протос питал великое
презрение ко всему тому, чему нас учили; однако, когда один и наших мастеров
по части сочинений, которого он терпеть не мог, сказал ему как-то: очень
удобно относиться свысока к тому, на что сам неспособен (или что-то в этом
роде), Протос озлился, засел на целых две недели и на следующем сочинении
обогнал его — оказался первым, к великому изумлению всех. Правильнее было
бы сказать: их всех. Что касается меня, то я настолько высоко ставил
Протоса, что не был особенно удивлен. Он мне сказал: "Я им покажу, что это
совсем не так уж трудно!" Я ему поверил.
— Насколько я могу понять, Протос имел на вас влияние.
— Может быть. Он мне импонировал. По правде говоря, у меня был с ним
всего один только откровенный разговор; но разговор этот оказался для меня
таким убедительным, что на следующий день я убежал из пансиона, где
выцветал, как салат под горшком, и пришел пешком в Баден, где моя мать жила
в то время вместе с моим дядей, маркизом де Жевром... Но мы начали с конца.
Я чувствую, что вы бы меня расспрашивали очень неудачно. Дайте, я вам лучше
расскажу мою жизнь. Так вы узнаете гораздо больше, чем путем вопросов,
пожалуй, даже больше, чем хотели бы узнать... Нет, благодарю, я предпочитаю
свои, сказал он, доставая портсигар и бросая папиросу, которую ему предложил
было Жюлиюс и которая, пока он говорил, потухла.
— Я родился в Бухаресте, в 1874 году, — медленно начал он, — и, как
вам, кажется, известно, лишился отца, когда мне было всего только несколько
месяцев от роду. Первым, кого я помню возле моей матери, был немец, мой дядя
барон Хельденбрук. Но так как я его потерял на тринадцатом году жизни, то у
меня осталось о нем довольно смутное воспоминание. Это был, говорят,
замечательный финансист. Он выучил меня говорить по-немецки, а считать
научил при помощи таких искусных приемов, что я сразу же необычайно увлекся
этим делом. Он сделал меня, как он шутя говорил, своим кассиром; другими
словами, он снабжал меня кучей мелких денег, и всюду, где я с ним бывал, на
мне лежала обязанность расплачиваться. Что бы он ни покупал (а покупал он
много), он требовал, чтобы я успевал произвести подсчет, пока достаю деньги
из кармана. Иной раз он обременял меня иностранными деньгами, и тогда
возникали вопросы курса; далее шли учет, проценты, ссуда; наконец, даже
спекуляция. Благодаря такого рода занятиям я скоро научился довольно недурно
помножать и даже делить в уме многозначные числа... Не бойтесь, — он
увидел, что Жюлиюс хмурит брови, — ни к деньгам, ни к вычислениям я не
пристрастился. Так, если это вам интересно знать, я никогда не веду счетов.
В сущности, эти первые уроки были чисто практические и деловые и не
затронули во мне никаких внутренних пружин... Затем Хельденбрук был очень
опытен по части детской гигиены; он убедил мою мать выпускать меня без шапки
и босиком во всякую погоду и как можно больше держать на свежем воздухе; он
сам купал меня в холодной воде как летом, так и зимой; мне это очень
нравилось... Но к чему вам все эти подробности?
— Нет, нет!
— Потом ему пришлось уехать по делам в Америку. Больше я с ним не
встречался.
"В Бухаресте гостиные моей матери были открыты для самого блестящего и,
насколько я могу судить по воспоминаниям, самого смешанного общества; но
запросто у нее чаще всего бывали мой дядя князь Владимир Белковский и
Арденго Бальди, которого я почему-то никогда не называл дядей. Интересы
России (я чуть не сказал — Польши) и Италии задержали их в Бухаресте на три
или четыре года. Каждый из них научил меня своему языку, то есть
итальянскому и польскому, потому что если по-русски я и читаю и понимаю без
особого труда, то говорить никогда свободно не мог. Благодаря обществу,
которое бывало у моей матери и где меня баловали, не проходило дня, чтобы я,
таким образом, не имел случая упражняться в четырех или пяти языках, и уже
тринадцати лет я говорил на них без всякого акцента, почти одинаково хорошо;
но охотнее всего — по-французски, потому что это был язык моего отца и мать
желала, чтобы я прежде всего выучился ему.
"Белковский очень много занимался мной, как и все, кто хотел
понравиться моей матери; можно было подумать, что ухаживают не за ней, а за
мной, но он мне кажется, поступал так вполне бескорыстно, потому что всегда
следовал только своим влечения, порывистым м многосторонним. Мной он
занимался даже больше, чем о том знала моя мать, и мне чрезвычайно льстило,
что он выказывает мне такое особое внимание. Этот странный человек сразу же
превратил нашу скорее тихую жизнь в какой-то безумный праздник. Нет, мало
сказать, что он следовал своим влечениям; он отдавался им неудержимо, очертя
голову; в свои удовольствия он вносил что-то исступленное.
"Три лета кряду он увозил нас на виллу, или, вернее, в замок на
венгерском склоне Карпат, около Эперьеша, куда мы часто ездили в коляске. Но
еще чаще мы катались верхом; и моей матери ничто так не нравилось, как
мчаться наугад по окрестным лугам и лесам, замечательно красивым. Пони,
которого мне подарил Владимир, я год с лишним любил больше всего на свете.
"На второе лето к нам приехал Арденго Бальди; тогда-то он меня и научил
играть в шахматы. Приученный Хельденбруком к вычислениям в уме, я довольно
скоро начал играть, не глядя на доску.
"Бальди отлично ладил с Белковским. По вечерам, в одинокой башне,
окруженные тишиной парка и лесов, мы вчетвером подолгу засиживались за
картами; потому что, хоть я и был еще ребенок, — мне было тринадцать лет,
— Бальди, чтобы не играть "с болваном", научил меня играть в вист и
плутовать.
"Жонглер, фокусник, престидижитатор, акробат; когда он к нам приехал,
мое воображение только еще начинало отвыкать от того долгого поста, который
на него наложил Хельденбрук; я изголодался по чудесному, я был доверчив и
нежно любопытен. Впоследствии Бальди объяснил мне свои штуки; которое я
испытал в первый же вечер, когда он преспокойно закурил о мизинец папиросу,
а потом, проиграв в карты, извлек у меня из уха и из носу сколько надо было
рублей, что повергло меня прямо-таки в трепет, но очень забавляло зрителей,
потому что он повторял все тем же невозмутимым голосом: "Хорошо, что этот
мальчуган — неисчерпаемый рудник!"
"Когда ему случалось оставаться вечером втроем с моей матерью и со
мной, он всякий раз придумывал какую-нибудь новую игру, какую-нибудь
неожиданность или шутку; он передразнивал всех знакомых, гримасничал, терял
всякое сходство с самим собой, подражал всевозможным голосам, крикам
животных, шуму разных орудий, издавал удивительные звуки, пел, аккомпанируя
себе на гузле, танцевал, прыгал, ходил на руках, скакал через столы и стулья
или, разувшись, жонглировал ступнями по-японски, вертя на пальцах ног ширму
или столик; еще лучше жонглировал он руками; из смятой и рваной бумаги он
делал множество белых бабочек, которых я гонял, дуя на них, а он поддерживал
в воздухе, помахивая снизу веером.Таким образом, в его присутствии предметы
утрачивали вес и реальность, а то и вовсе исчезали, или же приобретали новый
смысл, неожиданный, странный, чуждый всякой полезности.
"Очень мало найдется вещей, которыми не было бы забавно жонглировать"
— говорил он, и так уморительно, что я помирал со смеху, а мать восклицала:
"Перестаньте, Бальди! Кадио ни за что не уснет". И, действительно, у меня
были крепкие нервы, раз они выдерживали такое возбуждение.
"Я много извлек из этих уроков; через короткое время я кое в чем мог бы
самому Бальди дать несколько очков вперед и даже...
— Я вижу, дитя мое, вы получили очень тщательное воспитание, --
перебил его Жюлиюс.
Лафкадио рассмеялся, крайне потешаясь изумленным видом романиста.
— О, все это было совершенно поверхностно; не бойтесь! Но пора было,
не правда ли, чтобы появился дядя Феби. Он и приехал к моей матери, когда
Белковский и Бальди получили новые назначения.
— Феби? Это его почерк я видел на первой странице вашей записной
книжки?
— Да. Фебиэн Тейлор, лорд Гревенсдель. Он нас увез, мою мать и меня,
на виллу, которую снял около Дуино, на Адриатике, и там я очень окреп. Берег
в этом месте выступал скалистым полуостровом, который наша усадьба занимала
целиком. Там, под соснами, среди скал, в глубине заливов или в открытом
море, плавая и гребя на байдарке, я целые дни проводил как дикарь. К этой
поре и относится та фотография, которую вы видели, которую я тоже сжег.
— Мне бы казалось, — заметил Жюлиюс, — что для такого случая вы бы
могли принять более пристойный вид.
— В том-то и дело, что я не мог, — смеясь, продолжал Лафкадио: --
желая, чтобы я загорел, Феби держал под ключом все мои костюмы, даже
белье...
— А ваша матушка что на это говорила?
— Это ее очень забавляло; она говорила, что если наших гостей это
смущает, они вольны уехать, но ни одному из них это не мешало оставаться.
— А ваше образование, тем временем, бедное мое дитя!..
— Да я учился так легко, что моя мать до тех пор не слишком о нем
заботилась: мне было уже почти шестнадцать лет; мать как будто вдруг
заметила это, и после чудесного путешествия в Алжирию, которое я совершил с
дядей Феби (мне кажется, это было лучшее время моей жизни), меня отправили в
Париж и поручили некоему непромокаемому тюремщику, который и занялся моим
обучением.
— После такой чрезмерной свободы, понятно, это подневольное состояние
могло, действительно, показаться вам немного тяжелым.
— Я б
...Закладка в соц.сетях
