Жанр: Драма
58 с половиной или записки лагерного придурка
... "вагонная
система", но на втором этаже из-за перенаселенности просветы между
крестовинами заложили щитами, так что получился сплошной помост.
В ногах у каждого жильца приколочена была фанерка с именемотчеством,
фамилией, статьей и сроком. Все эти паспортные данные
бездумно перенесла из формуляров чья-то равнодушная рука. Поэтому
Дунский Юлий превратился из Теодоровича в Пиодоровича, а Леонид
Lонастырский, новичок Ленька, студент из Одессы - в Леонша. Так я
и по сей день зову его, когда пишу - правда, не в Одессу, а в
Берлин:"Здорово, Леонш!" Числился у нас и какой-то не поддающийся
расшифровке Псиша Моисеевич...
Главным украшением барака была серая тарелка репродуктора. В 52-м
году мы слушали трансляцию драматического футбольного матча СССРЮгославия
с Олимпиады в Хельсинки. Должен с грустью
констатировать, что только я один болел за наших, а весь барак -
против. Кто-то из великих написал: "Патриотизм - последнее
прибежище негодяев". А для меня спорт был и остается последним
прибежищем патриотизма...
Заниматься спортом зекам было не положено. Тем не менее ребята устроили
волейбольную площадку, притащили с шахты сетку и мяч и, разбившись
на две команды, играли по выходным. Олповское начальство смотрело
на это сквозь пальцы, а в случае приезда какой-нибудь комиссии
столбы быстренько вынимали из врытых в землю обрезков трубы и
прятали. Я-то ни во что не умею играть, а Юлика брали в игру с
удовольствием. Хотя были в команде почти профессиональные игроки:
горьковчанин Голембиевский (правда, футболист, а не волейболист),
спортсмен-эстонец Ральф, нарядчик Юрка Сабуров.
Узаконенным развлечением были концерты самодеятельности и еще кино -
очень редко и не самое лучшее. А мы знали от вольного
киномеханика, что за зоной в Доме Культуры он крутит трофейный
"Тарзан в Нью-Йорке". Скинулись по десятке (иметь наличные было
запрещено, но как-то мы устраивались), и механик притащил
"Тарзана" в зону. Сеанс для избранной публики проходил в строгой
секретности. В тесном закутке под сценой клуба (он же столовая)
поставили на табуретку проекционный аппарат, повернули тыльной
сторой снятый со стены портрет Сталина и согнувшись в три погибели
смотрели, как на маленьком экране - не больше телевизионного -
Джонни Вейсмюллер моется под душем, не сняв смокинга, как он
скачет по крышам нью-йоркских автомобилей.
Пока начальником ОЛПа был полковник Новиков - спокойный
полноватый человек с грустным лицом - режим был достаточно
либеральным: полковник ни во что не вмешивался. Поговаривали, что
был он не чекистом, а кадровым офицером и что у него у самого ктото
из родни сидит. А его заместитель по хозяйственной части майор
Картежкин - тот был просто симпатяга. (За глаза все его называли
Картошкин.) Коренастый, кривоногий, он и говором, и ухватками был
больше похож на старшину, чем на старшего офицера. Да и
обязанности у него были старшинские.
Уголь, доски для ремонта и все прочее лагерь полулегально
добывал на "своих" шахтах: у Минлага и у комбината "Интауголь" был
один начальник, полковник Халеев - кстати, тоже не самый вредный.
Однажды мы с Юликом стали свидетелями такого диалога: Картежкин
пришел на шахту, увидел заведующего пилорамой з/к Вербицкого Адама
Ивановича, и крикнул:
- Ты, хуй очкастый! Ты чего мне одну сороковку присылаешь? Ты
двадцатку дай!
(Т.е., дай доску толщиной в два, а не в четыре сантиметра).
Адам Иванович очень оскорбился. Покраснел, надулся и сказал
сдавленным от обиды голосом:
- Вот вы назвали меня хуем очкастым, а между прочим вы,
гражданин начальник, только майор, а я был полковником и служил в
генеральном штабе!
- Обиделся? - беззлобно сказал Картежкин. - Ну хочешь, назови
ты меня хуем очкастым. Только двадцатку дай!
Не знаю, как кому, но у меня язык не повернется, рассказывая о
таких, как Картежкин и Новиков, называть их по сегодняшней моде
палачами. Система была свирепая, безжалостная, но служили ей
разные люди - и по-разному.
Вот сменивший Новикова полковник Бородулин действительно был
злодеем, я о нем уже писал. По слухам, на Инту он попал как
штрафник: был чуть ли не министром внутренних дел в какой-то из
прибалтийских республик, провинился и был разжалован. Может,
поэтому так и злобствовал, выслуживался, карабкался наверх.
Мелких пакостников среди лагерного офицерства было полно. У нас
особенно отличался кум Генрих Иванов. Меня он заставил сдать в
каптерку отцовские хромовые сапоги,++) а подловив на минутном
опоздании к разводу, посадил на пять суток в карцер.
Там я познакомился с забавным мужичком - прототипом нашего с
Дунским сектанта Володи в фильме "Жили-были старик со старухой".
Вспоминаю его с симпатией и уважением. Это знакомство, я считаю,
вполне окупило мое недолгое сиденье на штрафной пайке.
"Прототип" был молод, но бородат - редкое в те времена сочетание. А
глаза у него светились невероятной - так и хочется написать
"небесной" - голубизной. Ко мне он проникся доверием, узнав, что я
читал и даже помню Евангелие. Я не очень понял, к какой именно
секте он принадлежал; на ОЛПе его и двух-трех его однодельцев
называли "апостолами". А причина, по какой он попал в карцер,
заключалась в том, что по ихней вере работать в субботу - великий
грех. Он и не выходил на работу по субботам, пока об этом не
пронюхал Генрих Иванов. Напрасно бригадир пытался объяснить оперу,
что сектант труженик, он и за субботу отработает и еще за много
дней. Иванов объяснений слушать не стал и посадил "отказчика" на
десять суток. Тот безропотно принял очередную несправедливость
советской власти, но в карцере объявил молчаливую голодовку. То
есть, не объявил, конечно - раз молчаливая, какое же "объявил"?
Просто он не ел полагающиеся на день триста граммов хлеба. Брал и
не съедал. Мы пробовали уговорить его поесть: ведь сектанта уже
стало, как он выразился "поднимать" от легкости... Или уж отдал бы
пайку кому-нибудь из соседей... Но он не отдавал и с тихим
упрямством твердил свое:
- Вот выйду отсюда, пойду к Иванову, положу все паечки на
стол и скажу: "Вы, гражданин начальник, мне хлеба пожалели. Нате,
возьмите!"
Я вышел из карцера раньше и не знаю, удался ли кроткому
мстителю его план - мы были в разных колоннах. Если удался, боюсь,
страдалец за веру по новой загремел в кандей.
А я снова стал ходить на шахту. Года через полтора начальство
сообразило построить огороженный колючей проволокой коридор - от
вахты лагпункта до рабочей зоны. А пока что нас каждое утро
выстраивали за воротами ОЛПа, пересчитывали и начальник конвоя
косноязычной скороговоркой читал "молитву":
- Внимание, колонна! По пути следования в строю не
разговаривать, шаг вправо, шаг влево считаю - побег; неподчинение
законных требований конвоя оружие принимаю без предупреждения"
(Почему-то никому из них не давалось простое слово "применяю".)
В конце молитвы вместо "аминь" звучало:
- Ясно?
В ответ колонна хором должна была орать:
- Ясно!
Но за семь-восемь лет сидки всем так осточертела эта
бессмысленная процедура, что вместо стройного хора зековских
голосов начинался кошачий концерт:
- Я-я-я-сно! Я-яу-сно! Яу-яу!.. - завывали мы - и не в
унисон, а нарочно отставая на полтакта.
Этот безобидный саботаж, зачинщиков которого обнаружить было
невозможно, кончился тем, что конвойные перестали интересоваться,
все ли нам ясно. Постановили считать, что ясно.
Как-то раз, слякотной осенью, в ожидании команды "следуй вперед"
мы от скуки глазели по сторонам. К домику перед вахтой, где жил
кто-то из начальства, направились три офицера. Мой сосед по
шеренге Славка Батанин вдруг засмеялся:
- Хочешь, скажу, кто из них в этом доме живет?.. Вон тот,
капитан.
- Откуда знаешь?
- А он один перед порогом ноги вытер.
Этот Славка был первым, с кем мы подружились на шахте 13/14.
Родом из Горького, он учился в Москве и часто бывал в моем
Столешникове переулке - а конкретно, в том снесенном сейчас
двухэтажном доме, где жила Леля, жена нашего Моньки Когана. Там
же, оказывается, жила и Славкина возлюбленная. Он рассказал про
такой случай: только это они с ней собрались заняться делом, как
вдруг звонок. А в том доме - это мы с Юликом помнили - на замок
закрывалась дверь парадного: внизу квартир не было, на втором
этаже - только две. И звонить надо было с улицы - как в лондонских
домах.
Славкина дама выглянула из окна и ахнула: неожиданно - прямо как в
анекдотах - вернулся из командировки муж. Кто у нее муж, Славка не
знал и не имел желания знакомиться в сложившихся обстоятельствах.
Дело было зимой; под окном, выходившим во двор, намело сугроб. И
спортсмен Славка, наскоро одевшись, спрыгнул в снег. Отряхнулся и
пошел со двора.
Муж все еще стоял возле парадного, ожидая пока жена спустится и
откроет. Увидел Славку и заулыбался:
- Батанин?!. Ты что тут делаешь?
- Да вот, поссать зашел во двор...
- Слушай! Такое дело надо отметить. Пошли, я тебя со своей
бабой познакомлю.
С этим парнем Славка часто играл в теннис на кортах "Динамо",
на Петровке, но о семейной жизни своего партнера ничего не знал.
Попробовал отбиться от приглашения, но в этот момент открылась
дверь.
Женщина оказалась на высоте. Не моргнув глазом представилась,
поздоровалась за ручку, и все втроем поднялись наверх выпивать и
закусывать...
Поведал нам Слава и свою военную одиссею. В войну он служил во
фронтовой разведке. В апреле 44-го, как раз тогда, когда нас с
Юликом посадили, его забросили в тыл к немцам: несколько танков
прорвали линию фронта и вернулись к своим, высадив разведчика.
Батанину не повезло: обе явки, которые ему дали, не сработали. А
через какое-то время немцы его задержали и отправили в лагерь
военнопленных. Вот там ему пофартило. Вместе с другими пленниками
он ковырял лопатой землю, ремонтируя дорогу, и вдруг услышал:
- Славка? А ты как сюда попал?
Это спросил - везло же Славке на встречи с товарищами по спорту!
- московский немец, легкоатлет. Теперь он был в форме немецкого
оберлейтенанта - чем это объяснялось, я уже не помню. Немец обещал
вытащить приятеля из лагеря и слово сдержал - пристроил его
водителем к большому начальнику из организации Тодта. Начальник
этот хорошо знал русский язык, любил Россию и очень привязался к
своему шоферу.
- Слава, - говорил он ему. - Германия уже проиграла войну. Но
у меня приготовлен самолет, мы с тобой улетим в Швейцарию. У меня
нет детей, я тебя усыновлю.
Этот разговор происходил во Франции, куда они отправились по
служебным делам.
На этом месте Юлик перебил Славку:
- А ты не пробовал наладить контакт... ну, хотя бы с
французскими партизанами? С маки?
- Контакт? Был один случай. Мы с моим шефом зашли в какую-то
забегаловку... Немцы-то больше пьют пиво, а французы вино... Ну,
выпили, выходим, смотрю - стоят три разъебая и гогочут. Ясно,
думаю. Какую-то пакость сделали. И точно: подошел к машине, а все
четыре баллона спущены. Прокололи! Взял я монтировку, как пошел их
метелить... А других контактов не было.
В Швейцарию Славка с шефом не полетел. Капитуляцию Германии он
встретил в другой европейской стране, в Дании. Там у него случился
роман с очень хорошей, по его словам, девушкой, дочерью богатого
рыбака. Рыбак тоже полюбил Славку, что не удивительно: под его
беспроигрышное обаяние попадали и женщины, и мужчины, и дети (в
том числе - много лет спустя - и моя трехлетняя дочка Юля). Рыбак
уговаривал симпатичного русского жениться , соблазнял всякими
благами, но не соблазнил. Славка твердо решил вернуться на родину,
к семье. Он рассуждал так: ну, дадут год-два по статье 193-ей,
есть там пункт - "пассивное выполнение воинского долга". Отсижу и
выйду на волю.
Но дали ему не год, а десять лет по статье 58.1б - измена
Родине.+++) В лагерь он приехал в сорок пятом году, почти
одновременно с нами - только он на Инту, а мы в другие края.
Мы даже позавидовали: за год с лишним, пока мы бездарно
просиживали штаны на двух Лубянках, в Бутырке и на Красной Пресне,
сколько событий - и каких! - случилось в Славкиной жизни!.. Но и с
приездом в лагерь его приключения не кончились. В Инте произошла
еще одна интересная встреча - на этот раз с землякомгорьковчанином,
вором в законе.
Славка был в обиде на советскую власть, считал приговор
несправедливым - и когда земляк предложил ему уйти в побег,
согласился не раздумывая.
Побег был подготовлен по всем правилам: вор раздобыл где-то две
справки об освобождении, вохровскую голубую фуражку, погоны и даже
кобуру. Рукоятку нагана вылепили из хлеба, высушили и натерли
истолченным грифелем - чтобы блестела, как железная. Все эти
причандалы земляк припрятал за зоной.
Выбрав подходящий момент, они со Славкой напросились чистить канаву
по ту сторону проволоки; вохровцы разрешили. Надо помнить, что год
был сорок пятый, лагерь - общего режима, да еще на краю света,
чуть ли не у Полярного круга. Выпустив двух зеков за вахту,
дежурный приглядывал за ними вполглаза. А они, зайдя за угол
амбара, бросили лопаты. Вор достал из заначки фуражку, погоны и
кобуру, нацепил это все на себя и превратился в вохровца (сапоги и
гимнастерка на нем были свои). Затем он нахально повел Славку
через весь поселок на станцию. Зрелище было привычное: заложив
руки за спину, бредет зек, его конвоирует синепогонник...
Пришли на станцию, сели в вагон и поехали. На радостях, конечно,
выпили - и тут блатному Славкиному компаньону стало казаться, что
поезд идет слишком медленно. На остановке - кажется, уже в Котласе
- он пошел к машинисту качать права и в ходе дискуссии стукнул его
здоровенным куском угля. На помощь машинисту прибежал кочегар, на
помощь земляку - Славка. Обоих беглецов забрали в милицию. Ментам
их справки об освобождении показались подозрительными, для
проверки задержанных повезли в Инту - а там, прямо на станции их
опознал знакомый опер.
С тех пор на лагерном формуляре Батанина стояла пометка
"склонен к побегу". Осень, зиму и весну он работал на почетной
должности десятника вентиляции, а на все лето - сезон побегов -
его запирали в БУР...
Побеги случались и в наше время - редко, но случались. Как-то раз,
возвращаясь с работы мы увидели знакомую по прошлым лагерям
картину: труп на пятачке перед вахтой. Это был испанец из "Голубой
дивизии", сражавшейся на стороне немцев. Непонятно, на что
рассчитывал беглец: языка не знал, друзей в чужой стране не было.
Но вот, решился. Через плохо охраняемый шурф за зоной вылез из
шахты на поверхность; однако, далеко уйти ему не дали. Живым брать
не стали, хотя какое сопротивление он мог оказать? Но так уж было
заведено, я уже писал про это: пристрелить беглеца и выставить
труп на всеобщее обозрение.
Был, говорят, его земляк - не у нас, а где-то в Средней Азии
- которому повезло больше: знаменитый республиканский командир
Кампесино. Тот сбежал и даже перебрался через границу в Иран. А
что до нашего испанца - думаю, его побег был просто актом
отчаяния.
Другой побег с нашего ОЛПа был посолиднее. Его подготовил
тридцатилетний здоровяк по фамилии Терещенко. Был он из
эмигрантов; вроде бы - из семьи дореволюционного сахарозаводчика.
До ареста он побывал и в Южной Америке, и в Западной Европе - а
кончил северной Интой.
В летние дни Терещенко, выехав из шахты, часами загорал на
солнце. Зайдет за штабель рудстойки, скинет рубаху и греется,
подставив живот и плечи под укусы комаров и прочей мошкары. Лежит
и терпит, к удивлению окружающих. Оказалось, так он закалял себя,
готовясь к блужданиям по тундре. Себе в компанию он подобрал таких
же сильных жестких ребят. Я знал одного из них, эстонцаэсэсовца.++++)
Всех их было пятеро.
Правдами и неправдами они перевелись в бригаду, которую возили на
строительство дороги. В условленный день, отъехав на грузовике
километров двадцать от поселка, кто-то из пятерых будто случайно
уронил за борт шапку. Попросили конвой остановиться. Владелец
шапки соскочил на дорогу и сразу ухватился за ствол автомата того
из стрелков, который ехал в кабине. А сам Терещенко и остальные
трое накинулись на двух краснопогонников, стоявших в кузове спиной
к кабине: все беглецы первыми сели кузов, и от конвойных их
отгораживал только хлипкий деревянный щиток. Крепким тренированным
мужикам, бывалым воякам, ничего не стоило отнять оружие у
растерявшихся мальчишек. Всех трех конвоиров они застрелили. Шофер
плакал, просил оставить его в живых, но его тоже убили. Потом
Терещенко обратился к бригаде:
- Кто пойдет с нами?
Желающих не нашлось.
Беглецы бросились в сторону от дороги, а бригада построилась и - без
конвоя - пошла назад, в лагерь.
На поимку Терещенко и его спутников Минлаг бросил серьезные
силы. Погоня продолжалась не меньше недели. Одного за другим их
настигли и всех перестреляли. Правда, кого-то, по слухам, убили
свои: тот пошел сдаваться. Заключенный врач, делавший вскрытие,
рассказывал, что в желудках у них было пусто - только несколько
непереваренных ягод. Беглецы ведь шли по бездорожью, обходя
населенные пункты. Припасы скоро кончились, а взять было негде...
Каждый побег вызывал у оставшихся в зоне противоречивые чувства.
Кто восхищался, кто завидовал, а кто и злорадствовал. И только
страх перед последствиями был общим: обязательно ужесточится
режим, пойдут шмоны, всех подозрительных запрут в БУР.
Юлик говорил, что в кировском лагере ему не только Сашка
Бруснецов предлагал бежать; звали его с собой и блатные. Со стыдом
он признался мне, что в первую минуту у него даже мелькнула
мыслишка: не пойти ли к куму и не сказать: знаем мы ваши номера,
не надо меня провоцировать!.. А в том, что это провокация, он не
сомневался. Как оказалось, напрасно: трое блатных провели подкоп
из выгребной ямы. И ушли бы, если б не черное невезенье: во время
очередного обхода охранник провалился ногой в почти готовый
тоннель - уже за зоной. По счастью Юлик - во вторую минуту -
подумал: а вдруг он ошибается? Один шанс из ста - но вдруг?.. И не
пошел разоблачать "провокаторов".
Сам я уже в Инте был свидетелем происшествия, назвать которое
побегом отважились только чекисты.
Наша колонна возвращалась в зону. Примерно на полпути из строя
выскочил пожилой зек и побежал вдоль колонны, выкрикивая какие-то
литовские слова. Мы разобрали только "Сталинас, Сталинас..."
- Назад! Назад! -заорали конвоиры. Но литовец не слушал.
Краснопогонников охватила паника: нас водили новобранцы, желторотые
первогодки.
- Ложись! Все ложись! - вопили они; это уже относилось ко
всей колонне. Солдаты стали палить в воздух. Но ложиться в жидкую
грязь никому не хотелось, да и народ был в большинстве
обстрелянный, непугливый.
Когда пули стали жужжать над самыми головами, колонна все равно не
легла - но на корточки присела. Стоять остался один Рубинштейн -
тот, что побывал на Соловках. Он пытался урезонить конвойных:
- Не стреляйте! Это больной человек! Давайте мы его вернем в
строй. Не стреляйте!
Его не слушали. Один из стрелков попытался передернуть затвор
винтовки, но руки тряслись и ничего у него не получалось. Солдатик
бросил винтовку и побежал к лесу.
Другой конвоир стал стрелять в "беглеца" из автомата. Это
происходило совсем близко от меня. Я видел: бежит литовец прямо на
солдата, тот выпускает в него одну очередь за другой, казалось бы
беднягу должно перерезать пополам - а он, будто заговоренный, все
бежит и бежит... Зато шальная пуля попала в ногу кому-то из
краснопогонников.
Не добежав до стрелка двух шагов литовец упал; сразу же
протянулись руки, втащили его в строй. Происшествие это заняло не
больше двух минут, но в такие моменты время как-то странно
растягивается. Все смотрелось как в замедленных кадрах киноленты.
Литовец - ксендз, повредившийся в уме, как оказалось - не был
заговорен от пуль. Две попали ему в ногу, не задев, по счастью,
кость. Товарищи дотащили его до вахты; там его первым делом избили
надзиратели, затем погнали на перевязку. А вечером в столовой
Бородулин толканул речь:
- Тут некоторые, понимаешь, психовать решили, задумали
бежать... Не выйдет! Будем судить по всей строгости советского
закона!
И действительно судили. Несчастному сумасшедшему добавили срок
и увезли от нас - скорей всего, в психушку; было такое специальное
отделение в Сангородке.
Наверно, если бы в тот день нас вел старый, не минлаговский
конвой, трагедии не случилось бы. С теми было - особенно у блатных
- какое-то взаимопонимание, Даже шутки были общие: "Ваше дело
держать, надо дело бежать", "Моя твоя не понимай, твоя беги, моя
стреляй". Но все это осталось в прошлой жизни. А с этими новыми -
одно расстройство.
Помню, меня с соседом по шеренге рябым Николой Зайченко
конвоир выдернул из строя за "разговоры в пути следования".
Отправил колонну вперед и стал изгаляться:
- На корточки! Марш вперед гусиным шагом!
Имелся в виду не прусский парадный шаг, а ходьба в положении на
корточках. Я сделал шаг - трудно, а главное очень уж унизительно.
- Вперед! - краснопогонник передернул затвор винтовки. - Кому
говорят?!
Зайченко неуклюже шагнул вперед, а меня стыд и злоба заставили
заставили выпрямиться:
- Не пойду. Стреляй, если имеешь право.
Он еще раз лязгнул затвором. Право он имел: кругом тундра, нас
двое, а он один. Если кто спросит - "за неподчинение законным
требованиям конвоя". Да никто бы и не спросил... Но видно, не
такой уж он был зверюгой, чтобы для забавы пристрелить зека. Он
постоял, помолчал, потом скомандовал:
- Догоняй бегом!
И мы припустились рысью догонять колонну...
Чувствую, что пора перейти к более приятным воспоминаниям.
После первого опыта - конкурса на лучший рассказ - в Юлике
проснулась тяга к писанию - из нас двоих он один обладал тем, что
называют творческой энергией. "К писанию" не надо понимать
буквально. Лучше сказать: тяга к сочинительству. Писать в тех
условиях было сложно, а хранить написанное - опасно.
Году в 64-м, в Норвегии, мы познакомились с Оддом Нансеном, сыном
знаменитого Фритьофа. Оказалось, товарищ по несчастью: во время
войны был интернирован и сидел у немцев в лагере. Нансен подарил
нам свою книгу "Day after day" - "День за днем" - написанную, как
он с гордостью объяснил, в лагере на туалетной бумаге.
В наших лагерях туалетной бумаги не было - как и многого
другого. Поэтому Юлик стал сочинять стихи: их легче запомнить. На
работе можно было записать на клочках бумаги - скажем, на
испорченных бланках - запомнить и выбросить: шмоны бывали и в зоне
и в конторе. (Во время очередного обыска мы спрятали в печку,
присыпав золой, рукопись "Лучшего из них". А в золе оказались
тлеющие угольки, и рассказ сгорел. Вопреки уверениям Булгакова,
рукописи горят: могут погореть и их авторы. Правда, наш сгоревший
рассказ возродился из пепла, как птичка Феникс - но об этом
разговор впереди.)
Юлик начал даже сочинять пьесу в стихах - "Два виконта". Стихи, помоему,
были вполне приличные:
Встает заря. Под небом алым
Раскинулась земная ширь,
И я дежурю, как бывало,
У входа в женский монастырь...
Это из монолога Дон Жуана. Но скоро оба виконта наскучили автору
и он приступил к литературному обозрению.
Для затравки обругал толстые журналы:
За "Новый мир" и за чужое "Знамя"
Мы от стыда горим на этот раз -
За алый стяг, который красен нами,
За алый стяг, краснеюший за вас!..
(Чужих стихов присваивать не стану:
Я только рабски следовал Ростану).
Точнее, Вл.Соловьеву - это его перевод "Сирано" перефразировал
Юлик. Сочинялось "Обозрение" в самый разгар травли космополитов и
борьбы за российский приоритет в науке и технике. Самозванцами
объявлены были братья Райт, Маркони, Эдисон - у нас свои имелись:
Попов, Яблочков и Можайский с его так и не научившейся летать
"летуньей". Доходило до смешного: французскую булку велено было
переименовать в городскую, английскую булавку - не помню, в какую.
А в горном деле нерусский "штрек" перекрестили в "продольную",
"гезенк" в "вертикал" (более русского слова не нашлось). Памятью
об этой дурацкой кампании осталась только шутка "Россия - родина
слонов". Но тогда...
Сомнительный вопрос приоритета
Муссировался сотнями газет;
Средь них - "Литературная газета".
Я не всегда беру ее в клозет:
Зловонная ее передовица
Для задницы приличной не годится.
Газеты этой надо сторониться:
В ней свежей кровью каждый лист полит.
Глядите: вот подвал на полстраницы
И в нем - растерзанный космополит.
Пройдет еще неделя, и едва ли
Он не окажется в ином подвале...
Я не вытер
...Закладка в соц.сетях
