Жанр: Драма
58 с половиной или записки лагерного придурка
...мер. Вот передо мной отрывок из американского
некролога: "...shadowy Russian journalist, who served as a conduit
for the Communist Party and KGB to the west...
"Why do you people always call me a colonel in KGB?" - he once
asked British writer Ronald Payne.
"Goodness, have you been promoted to general at last, Victor?"
- replied Payne."
(TIME, Aug.3,92)
("...мутноватый русский журналист, служивший посредником в
сношениях КПСС и КГБ с Западом...
- 287 -
- Почему это вы все называете меня полковником КГБ? - спросил
он однажды английского писателя Рональда Пейна.
- Господи, так вас наконец произвели в генералы, Виктор? -
отвечал Пейн."
("ТАЙМ", 3 авг.1992г.)
Раз уж пошли цитаты, позволю себе еще одну - из "Рассказа о
простой вещи" Бориса Лавренева:
"- Скильки ще гамна на свити!"
На пятом я встретил еще одного участника Большой Игры (опять
литературная реминисценция: "Ким" Р.Киплинга, роман о мальчике-шпионе).
Это был очень славный паренек, бывший московский школьник
Эрнст Кернмайер. В лагере его звали Сережей - мы познакомились еще
на Алексеевке. А здесь он сказал мне - почему-то с виноватой улыбкой:
- Только я теперь Кернтайер.
Смена фамилии не имела ничего общего со шпионскими хитростями;
просто перепутал буквы лагерный писарь. (Это еще что, я же
рассказывал про "Сульфидинова" и "Парашютинскую"). А шпионом
он-таки был - причем "двойником".
Сережа-Эрнст был сыном политэмигранта, австрийского коммуниста.
В мои школьные годы я повидал их немало; "шуцбундовцы" - так
их называли. Что такое шуцбунд я раньше знал, но теперь не помню.
Дети шуцбундовцев учились сначала в немецкой школе - до войны была
такая в Москве. Когда же ее в пору ежовщины прикрыли (и учителей,
и родителей школьников почти всех пересажали), ребят перевели в
обычные школы - в нашей училось двое или трое.
Сережа рассказал мне свою грустную историю.
Как только началась война, ему предложили добровольно отправиться
в немецкий тыл разведчиком. Сбросили на парашюте где-то над
Германией, дав задание: пробраться в Вену, где была явка.
Немецкий язык был для него родным; маленький, щуплый, по документам
он числился членом гитлерюгенда - молодежной нацистской
организации. Не учли только одного: без взрослых ребятишки из гитлерюгенда
путешествовать по стране обязаны были в форме. Взрослого
при парнишке не было; он был в штатском костюме - слава богу, хоть
не советского производства. Правда, кепочка на нем была английская,
что не намного лучше: при первой же проверке документов на
вражескую кепку обратили внимание. Сережа не растерялся: объяснил,
что отец служил в той части, которая первой вошла в Париж, и кепку
прислал оттуда - как сувенир. Ему поверили. Поругали за то, что не
в форме и отпустили.
Кепочку он выбросил. Но всё равно, рано или поздно Сережа
должен был попасться - что и произошло. В немецкой тюрьме его
быстро раскололи и перевербовали. Через него в Москву потёк ручеек
дезинформации - обычный трюк всех разведок мира. Это не помешало
Советской Армии победить.
После победы Сережу в советской тюрьме раскололи с такой же
легкостью, как в немецкой. Свой четвертак - двадцать пять лет срока
- он честно заработал и потому не роптал на судьбу. А мне его
было очень жалко...
Интеллигенция, согласно учению Маркса-Ленина - прослойка. В
Минлаге прослойка эта была толще, чем в других лагерях. Попадали
сюда и ученые мирового класса. Юлик рассказывал, что на 5-м он
слышал отрывок спора, который вели два почтенных старца, пронося
мимо него носилки с мусором:
- Но это же был паллиатив, согласитесь!!
В одном из спорящих он узнал знаменитого египтолога Коростовцева.
За недолгое свое пребывание в Сангородке я мало с кем из
местной интеллигенции успел пообщаться. Почти всё свободное время
проводил с Каплером, а свободного времени хватало: в ожидании отправки
на шахту нас редко гоняли на работу.
Алексей Яковлевич был одним из самых уважаемых людей на ОЛПе.
Уважалась и сама его должность "посылочного бога" (а про счетовода
продстола зеки говорили: "хлебный бог"). Но Каплера любили не за
должность.
Доброжелательность, которая была, возможно, главным талантом
Каплера, воплощалась в добрые дела везде - и на свободе и в лагере.
Знавшие его в Москве помнят, сколько начинающих сценаристов он
за ручку привел в кинематограф. А на пятом все знали, что это он
придумал "извещения".
Я уже говорил, что зекам Минлага разрешалось отправлять только
два письма в год. А получать можно было сколько угодно - и писем,
и посылок. Связь оказывалась односторонней. Домашние мучились
неизвестностью, гадали: дошло ли письмо? Дошла ли посылка? И вообще
- жив ли?.. В придуманный Каплером текст на узеньком типографском
бланке "Посылку выдал........ Посылку получил........" нельзя
было вписать ни слова - даже "спасибо". Но подпись-то там была,
была дата - значит, жив пока еще!.. Слали посылки, конечно, не
всем, но многим.
Выдавались они в присутствии надзирателя, чтоб не проскочило
что-нибудь недозволенное. Проскакивало, конечно. Можно было, например,
туго свернутую тридцатку засунуть с тыльного конца в тюбик
с пастой. Или вложить ее в пачку махорки и аккуратно заклеить -
голь на выдумки хитра. Вот со спиртным было сложней.
Одному мужичку прислали из деревни посылку. В ней оказалась
бутылка с мутноватой жидкостью и приклеенной бумажкой, на которой
трогательно корявыми буквами выведено: "малако". А на дне бутылки
- слой белого порошка с палец толщиной. Это наивные сельские жители
забелили самогон зубным порошком. Взболтали - получилось похоже,
но за время пути порошок выпал в осадок. На глазах у получателя
- и у Каплера, и у меня - вертухай вылил самогон на землю. Спасибо,
хоть акт не составил.
В ту пору самому Каплеру жилось неплохо. Заведующий пекарней
(по воле - инженер-полковник) нет-нет, да принесет ему белого хлеба
- из чистой симпатии. И почти каждый из получавших посылку
чем-нибудь угощал Алексея Яковлевича - это была как бы символическая
жертва доброму богу почты. А Каплер угощал меня. Мне неловко
было, я даже перестал заходить в посылочную. Но он или сам разыскивал
меня, или посылал на поиски своего помощника, тихого человечка
со смешной фамилией Компас.
Подкармливал Алексей Яковлевич не одного меня. Каждый день
ходил в больницу к чахоточному интеллигентному немцу, гитлеровскому
дипломату Валленштейну. Немец был интересен Каплеру: потомок
шиллеровского Валленштейна! Они часами разговаривали - по-французски.
Перед смертью Валленштейн сказал своему кормильцу: да, в
национальном вопросе Гитлер был глубоко неправ!
В последние годы наши газеты много писали про Валленберга,
шведского дипломата, спасавшего в Австрии евреев, арестованного
чекистами и исчезнувшего без следа. В Швеции не теряют надежды,
что след еще отыщется; вот и недавно, по сообщению одной из мос-
ковских газет, некая Валентина Григорьевна Павленко вспомнила, что
видела Валленберга в лагере на станции Козье Северной железной дороги.
А я думаю: не Валленштейна ли она видела? Спутать легко: тоже
дипломат, фамилия похожа. И странная станция Козье - не Косью
ли это в Коми АССР?
Валленштейн был, в общем, симпатичен и мне - чего не скажу
про его дружка Мюллера фон Зайдлиц (которого за педерастические
наклонности быстро переименовали в Мюллера фон Задниц). Этот был
патологический лжец: выдавал себя за американца, зачем-то наврал,
будто провез через все этапы "For whom the Bell tolls" - "По ком
звонит колокол" - видимо, узнал, что мне очень хочется прочитать
эту книжку. Для достоверности он добавил, что вез ее в переплете с
русского романа "Отцы и дети" - детали для лжецов великое подспорье!
Никакого Хемингуэя у него, разумеется, не оказалось... Такое
бессмысленное и бескорыстное вранье встречается довольно часто:
это, наверно, легкое психическое расстройство.
А по-английски фон Задниц говорил очень хорошо, хотя и с
сильнейшим немецким акцентом.
Моим американским произношением я в те поры очень гордился.
Да и Каплеру приятно было: вот какие ребята у нас по ВГИКе! Он даже
продемонстрировал меня Фридману, американскому еврею, преподававшему
язык в МГИМО. Тот послушал немножко и кисло сказал: "три".
Увидел наши с Каплером огорченные лица и выдавил из себя: "С плюсом?..
Нет."
Был на 5-м и еще один "англоязычный": индиец Джонни Рауд. Его
похитили в американской зоне Германии и привезли к нам - не знаю,
за какие грехи. У него как и у Валленштейна был диагноз ТБЦ - туберкулез.
"I'll kick the bucket soon", - сказал он мне с грустной
улыбкой. Скорее всего, так и случилось.
(А на Воркуте, говорили мне, умер негр-чечеточник, которого
мы видели в Москве: он выступал перед сеансами в "Центральном";
Генри Скотт, если я правильно запомнил...)*)
Когда мы встретились с Каплером, мне не было тридцати, а ему
пятидесяти, но, естественно, он казался мне очень пожилым человеком,
хотя выглядел прекрасно. Он боялся располнеть от сидячей жизни
и каждый вечер быстрым шагом проделывал два-три круга по немаленькому
периметру ОЛПа. Я не любитель прогулок, но с удовольствием
присоединялся к Алексею Яковлевичу, чтобы послушать его рассказы.
Есть люди, которые воспринимают трагически даже мелкие житейские
неприятности. У Каплера, как всем известно, неприятности
были крупные - те, что привели его в лагерь. Но в его голосе я ни
разу не уловил трагических ноток. И все истории, которые я от него
слышал - а чаще всего они были про арестантские судьбы - рассказывались
с улыбкой. Так, он весело сообщил мне, что здесь на пятом
встретил двух своих соседей: в Москве они жили с ним в одном доме
и даже на одной площадке. И всех посадили - по разным делам, но
почти в одно время. Смешно? А.Я. познакомил меня с ними: Илья Мостославский,
полковник Коновалов.
Вот не помню, этот ли полковник или другой, упомянутый выше
зав.пекарней, попал в тюрьму при таких забавных обстоятельствах:
сильно пьяного, его задержал патруль и отвел в военную комендатуру.
Полковник бушевал, свирепо матерился. Комендант укоризненно
напомнил ему:
- Товарищ полковник, не забывайте: вы в военной комендатуре.
- Ебал я вашу комендатуру!
- Товарищ полковник! Я сейчас зам.министра позвоню!
- Ебал я вашего министра!
Комендант не терял надежды урезонить его.
- Постыдитесь, товарищ полковник. Посмотрите, чей над вами
портрет!
- Ебал я ваш портрет!!!
На этом дискуссия закончилась - для полковника полновесным
сроком.
От Каплера мы с Юлием Дунским услышали историю "червонного
казака" Гришки Вальдмана. (Юлик, правда, запомнил другое имя и фамилию:
Ленька Шмидт).
Этот героический еврей-котовец после гражданской войны оказался
не у дел: к мирной жизни он был мало приспособлен. За старые
боевые заслуги его поставили директором какого-то завода, а в начале
тридцатых даже послали в Америку - набираться опыта. Оттуда
он привёз холодильник (их тогда в Москве было мало, а те, что были,
называли почтительно рефрижераторами) и дюжину разноцветных
пижам. Пижамы ему очень нравились, он даже гостей принимал в пижаме.
А посреди вечера убегал в спальню и через минуту появлялся в
пижаме другого цвета. В общем, это был бестолковый добродушный еврей-выпивоха.
В 37 году начались аресты. Окружение Гришки-Леньки сильно поредело
и он, при всём своем легкомыслии, забеспокоился. Понял, что
заграничная командировка может выйти ему боком. Пошел к старому
приятелю и спросил совета, как вести себя, если за ним придут.
Приятель (это был Андрей Януарьевич Вышинский) поджал губы:
- Зря у нас никого не сажают. Но могу сказать тебе одно. Придут
- попроси показать ордер на арест: есть ли там подписи ко-
го-нибудь из секретарей ЦК и генерального прокурора или его заместителя.
Ты номенклатурный работник, без этих подписей ордер недействителен.
Гришка поблагодарил, пошел домой. В ту же ночь за ним пришли.
Позвонили в дверь, на вопрос "Кто?" ответили: "Телеграмма".
- Подсуньте под дверь, - распорядился Вальдман. Тогда они перестали
валять дурака:
- Открывайте! НКВД.
Гришка велел домработнице открыть дверь. Вошли трое и замерли
у порога: хозяин, в пижаме с тремя орденами Красного Знамени на
груди, стоял облокотившись на рефрижератор. В руке он держал маузер;
длинный ствол был направлен на вошедших.
- Покажите ордер! - потребовал Вальдман. Старшой с готовностью
рванулся вперед.
- Не подходить! Клава, дай швабру. - И взяв у домработницы
щетку на длинной ручке, протянул ее чекисту. - Ложи сюда.
Подтянув к себе ордер, Гришка долго вертел его в руках,
по-прежнему держа энкаведешников под прицелом. В грамоте он был не
очень силен, но всё что нужно, углядел.
- Где подпись секретаря?
- А что, нету? Так это мы сейчас. Поедемте, там подпишем.
- Никуда я с вами не поеду. Вы самозванцы, пошли вон!
Старшой потоптался на месте, попросил:
- Товарищ Вальдман! Разрешите позвонить по телефону.
Тот разрешил: телефон висел на стене в коридоре.
- Не идет, - сказал чекист кому-то в трубку. Последовала пауза.
Видимо, на том конце провода ругались: чего вы с ним чикаетесь?
Хватайте его и везите.
- Нельзя... Я говорю, нельзя. Обстоятельства не позволяют.
Вся троица покинула квартиру, пообещав, что скоро вернутся.
Не вернулись. То ли других забот было много, то ли самих посадили
- тогда такое было не в диковинку. Как бы там ни было,
Вальдман остался на свободе. Посадили его года через три - за
растрату. Старые котовцы пустили шапку по кругу, набрали чуть ли
не миллион и принесли в прокуратуру - выкупать Вальдмана: его любили.
Разумеется, их погнали в шею...
Эту историю рассказали Каплеру ее участники, когда он собирал
материал для фильма "Котовский".
Во время "Прогулок с Каплером" я узнал от него, что таких
особых лагерей, как Минлаг, теперь уже несколько - и все на базе
старых, обычных. Названия им дали не географические, а шифрованные
- видимо, чтобы обмануть американскую разведку. Интлаг стал Минлагом
(Минеральным лагерем), Воркутлаг - Речлагом... А были еще Морлаг,
Озерлаг, Степлаг, Песчанлаг, Камышлаг и даже один с былинным
названием Дубровлаг, в Мордовии, недалеко от станции Явас.
- Я вас! - смеялся Каплер. - Страшненькое название!
Но как раз этот Дубровлаг, по слухам, был помягче других: для
слабосилки и инвалидов.
В наш Минлаг Каплер с Юликом прибыли одним этапом, но из разных
мест: Алексей Яковлевич с Лубянки (это был его второй заход),
а Юлий из Кировской области. Подробно про их встречу рассказал
Юлик, когда мы наконец встретились.
В первый же день после приезда он обратил внимание на шустрого
не очень молодого человека, который торопился сообщить всем
минлаговским начальникам, что он кинорежиссер. Юлику он не понравился.
А Юлик привлек его внимание - я думаю, своей молчаливостью,
стеснительностью.
- Скажите, вы из Москвы?
- Да.
- Вы наверно были студентом? В каком институте?
- В институте кинематографии. Слыхали про такой?
- Слыхал - ВГИК... Давайте знакомиться. Моя фамилия Каплер.
А до Юлика все еще не доходило. Из вежливости он поинтересовался:
- Не родственник Алексею Каплеру?
Каплер грустно усмехнулся:
- Вы английский язык знаете?
- Немножко.
- Ай эм.
Юлик так и сел на борт тачки. У него сделалось такое лицо -
об этом мне рассказывал уже Каплер, - что Алексей Яковлевич на всю
жизнь проникся к нему нежностью.
Вдвоем они таскали носилки со шлаком - и разговаривали, разговаривали,
разговаривали. Их бригада строила дорогу для вывозки
мусора. Я видел эту дорогу: она доходила до края оврага и круто
обрывалась. Грешным делом, я подумал, что они, увлекшись разговором,
завели дорогу не туда, куда следовало. Но мне объяснили:
именно туда. Там мусор сбрасывали в овраг.
Про этот отрезок их лагерной жизни Каплер рассказывал и такое.
Когда бригада - по пятеркам, взявшись за руки - возвращалась
в зону, сосед Алексея Яковлевича по шеренге каждый раз жалобно
просил быть поаккуратней: очень болит рука, привычный вывих.
Кто-то из работяг по секрету шепнул Каплеру, что его сосед в немецком
лагере военнопленных работал "жидоловом" - выявлял евреев.
Ему же немцы доверяли расстреливать их. Вот так и получился вывих
- от отдачи автомата...
С блатными Алексей Яковлевич общался мало: так уж сложилось
его лагерная судьба. Но как писатель он сумел оценить богатство их
языка.
- Представляете, Юлик, они даже в числительные ухитряются
вставить свое любимое словечко. Мишка мне сказал: "И дали мне два,
блядь, с половиной года!"
От этого же Мишки он впервые услышал: "Вот. Дали ему год. Отсидел
тринадцать месяцев и досрочно освободился". Услышал и восхитился
Мишкиным остроумием. Но мы это слышали тысячу раз: самая ходовая
лагерная присказка.
О своем деле Алексей Яковлевич рассказывал неохотно. Теперь-то
оно ни для кого не секрет, но на всякий случай напомню -
коротко.
В него влюбилась дочка Сталина Светлана. В те годы Каплер был
на вершине успеха - "Ленин в Октябре", "Ленин в 1918 г." Был обласкан
властями, принят в "высшем обществе" - если условно назвать
так кремлевскую элиту. Влюблялись в него женщины и покрасивее рыжей
вчерашней школьницы. Но внимание "кронпринцессы" ему очень
льстило. Романа, собственно, не было: держась за ручку, они гуляли
по Москве, разговаривали. И повсюду за ними ходил провожатый - дочери
Сталина полагалась охрана.
Светланиному папе эти прогулки сильно не нравились. В один
прекрасный день раздался звонок. Грубый голос велел:
- Каплер, перестаньте крутить мозги дочке Сталина! Будет плохо.
Алексей Яковлевич не поверил, а зря.
Как-то раз Светлана пришла в слезах: из-за Каплера она опоздала
на папин день рождения; он рассердился, шмякнул об пол тарелку
с праздничным пирогом, накричал на дочь... В общем, Алексею
Яковлевичу лучше уехать.
Он послушался, уехал. Сначала отправился в "партизанский
край", потом на сталинградский фронт - собкором "Правды". И погорел
на литературном приеме: своим корреспонденциям с фронта он
придал форму писем некоего лейтенанта к любимой девушке. Лейтенант
писал примерно так: "Помнишь, любимая, как мы гуляли по Александровскому
саду, как смотрели на Кремль с Каменного моста?.." Именно
эти маршруты фигурировали в ежедневных отчетах Светланиного охранника.
Сталин пришел в ярость: он решил, что этот наглый еврей таким
хитрым способом объясняется в любви его дочери. Газета "Правда"
получила первый в своей истории выговор по партийной линии. А Каплера
арестовали, дали пять лет по ст.58.10 ч.II (антисоветская
агитация: "восхвалял мощь германской армии... выражал сомнение...")
и отправили на Воркуту.
Начальником Воркутлага был тогда генерал Мальцев, человек не
глупый и не трусливый. Он не побоялся расконвоировать своего знатного
узника и предложил написать что-нибудь о "заполярной кочегарке"
- Воркуте.
Алексей Яковлевич, походил, присмотрелся - и отказался писать.
Объяснил: рассказать, как оно есть, не позволят, а писать,
что Воркуту, как "город на заре", Комсомольск, построили комсомольцы-добровольцы
- это ему совесть не позволяет. Генерал не настаивал.
Каплер хорошо фотографировал. Ему разрешили выписать из дому
всё необходимое, и он стал городским фотографом. Возможно и по сей
день сохранилась в Воркуте будочка "Фотография "Динамо". Лет двадцать
назад она еще стояла: Каплер ездил на Воркуту с женой, Юлей
Друниной, и показывал ей свою бывшую резиденцию. Правда, мемориальной
доски: "Здесь жил и работал А.Я.Каплер" не было...
Воркута гордилась своим театром. Труппа была смешанная: вольные
и зеки. Смешанным был и репертуар - даже оперы, по-моему, ставили.
Или оперетты? Главные роли играла длинноногая красавица Валентина
Токарская. Кто видел довоенный фильм "Марионетки", наверняка
помнит ее.
В войну она вместе с фронтовой бригадой московских атристов
попала к немцам в плен. Явных евреев расстреляли, а неявные вместе
с русскими стали работать в теперь уже немецких фронтовых бригадах
- выступали большей частью перед власовцами. Репертуар был совершенно
аполитичный; когда война кончилась, особых претензий к артистам
"органы" не имели. Но на беду в руки одного из военных корреспондентов
(знаю кого, но из симпатии к его дочери не назову фамилии)
попала фотокарточка: Токарская и другие актеры сняты были в
компании власовских офицеров. В сердце корреспондента застучал пепел
Клааса. Этот стук был услышан, и Валентину Георгиевну посадили,
дав ей на бедность лет пять.
На Воркуте она, как и Каплер, была расконвоированной. У них
начался роман.
Встречаться и всё прочее можно было в фотографии "Динамо".
Для безопасности в заднем торце кабинки Каплер устроил узенький
тамбур. Внутреннюю дверь загородили шкафом с химикалиями. Подкованный
шарикоподшипниками, он легко отъезжал в сторону. В случае
тревоги Токарская пряталась в тамбуре и там пережидала. Если же
нежелательные гости задерживались надолго, она уходила: массивный
замок на наружной двери был декоративным - так хитро, на одну сторону,
крепились обе петли.
В сорок восьмом году у Каплера кончился срок, и они с Токарской
решили пожениться. Алексей Яковлевич, превратившийся из з/к в
в/н, продолжал работать фотографом, но мечтал вернуться в кино.
Понимал, что в Москву или Ленинград его не пустят - но ведь была и
на Урале студия, в Свердловске? И он отважился попытать счастья.
Взял командировку в Киев, а по дороге заехал в Москву, к старым
друзьям - Константину Симонову и Ивану Пырьеву. Те встретили его с
распростертыми объятьями, обещали похлопотать - но не успели: на
второй день московского визита Каплера арестовали, отвезли на Лубянку
и дали второй срок. На этот раз обвинение было пустяшным:
придрались к нарушению паспортного режима (зачем сунулся в столицу?)
и осудили по ст.7-35 УК - по-другому это называлось СВЭ, социально
вредный элемент. По этой статье судили бродяг и проституток,
когда за ними не числилось конкретных преступлений.
Сокамерник-юрист поздравил Алексея Яковлевича: статья легкая,
дадут два-три года высылки, не больше! Но для Каплера сделали исключение:
дали еще раз пять лет и отправили в лагерь особого режима,
в Минлаг. К тому времени, когда мы встретились, он отсидел
чуть больше года из своего второго срока.
Свое обещание - помочь мне перебраться к Юлику - Алексей
Яковлевич выполнил. Отвел меня к татарину по фамилии Шапиро, объяснил
ситуацию. Тот пообещал отправить меня на 3-й ОЛП - спросил
только, не родственники ли мы с Дунским? Нет, не родственники.
И вот пришел день отправки. Расцеловавшись с Каплером, я побежал
становиться в строй. Но в последнюю минуту нарядчик выкрик-
нул мою фамилию и меня выдернули из колонны: оказывается, знакомый
доктор, симпатизировавший мне, решил оставить меня в Сангородке
"по состоянию здоровья". Я, конечно, поблагодарил доктора - не
очень искренне.
Теперь надо было ждать следующей оказии. Ждать пришлось не
долго: на шахтах нехватало рабочей силы, требовалось пополнение. И
недели через две нарядчики стали готовить следующую партию для
отправки на ОЛП-3.
В список попал и я. Но на этот раз меня подвело вечное еврейское
беспокойство: а вдруг отправляют не на третий? Я пошел выяснять.
И нарвался на "покупателей" - так называли представителей
шахт, приезжавших к нам за пополнением.
Главный инженер шахты неодобрительно поглядел на мои очки и
спросил:
- А вы, собственно, что собираетесь там делать?
- Работать! - бодро сказал я.
- Нет, очкастых мне в шахту не надо. Вычеркните этого.
Вычеркнули.
Дождавшись, когда шахтерское начальство уедет, я пошел к
старшему нарядчику. Сказал:
- Слушай, кто-нибудь обязательно попросит, чтоб его оставили
на пятом. Вот и оставь. А меня впиши на его место.
Нарядчик так и сделал, вычеркнул кого-то - наверняка за "лапу"
- и я снова оказался в списке. Чтобы не рисковать, снял очки,
сунул в карман и пошел становиться в строй.
Примечания автора:
*) Я часто оговариваюсь: "если мне не изменяет память", "если
не ошибаюсь", "насколько помню"... Но повторяю, записей я не вел.
И не только в лагере. Единственную попытку завести "записную книжку
писателя" я сделал, когда учился в восьмом классе. Нашел в отцовском
столе красивый блокнот, написал: "Гадящая овчарка похожа
на кенгуру". Действительно похожа. Но этим ценным наблюдением дело
ограничилось - первая запись оказалась и последней: я быстро охладел
к идее стать писателем.
XIV. ЮЛИК И ДРУГИЕ
На третий ОЛП нас доставили с комфортом - на автомобиле. Грузовом,
конечно. В кузов зеки садятся по пять в ряд, назад лицом.
Уселась первая пятерка, дают команду второй и т.д. Сидим тесно, не
шелохнешься. А два конвоира с винтовками, отгороженные от нас деревянным
переносным щитком, стоят спиной к кабине.
Лагпункты на Инте привязаны были к шахтам, разбросанным на
довольно большом пространстве. Но нам ехать было недалеко, километров
десять.
ОЛП-3 показался мне огромным, я таких раньше не видел: огороженный
колючкой поселок с четырьмя тысячами жителей. Нас завели
...Закладка в соц.сетях
