Жанр: Драма
58 с половиной или записки лагерного придурка
...в
карантинный барак и велели не расходиться. Далеко не отлучаясь, я
стал высматривать знакомых. И почти сразу углядел эстонца Сима
Мандре. Попросил: найди Дунского, он тут работает нормировщиком
Шахтстроя, скажи, что я приехал.
Этого Сима я знал по Ерцеву. Там был еще и Ной, еврей по фа-
- 303 -
милии Гликин, так что кто-то сострил: Ной у нас есть, Сим есть,
хамов много - только Яфета не хватает. Вот я и запомнил его имя и
фамилию. А он мою нет. Сходил, отыскал Юлика и сказал:
- Иди карантинный баракк, твой кирюкка приехал. Такой длинный,
отьках.
Юлик не сразу пошел: почему-то он подумал, что "длинный кирюха
в очках" это Виктор Луи, к которому симпатии не испытывал. Потом
всё-таки решил сходить, посмотреть...
Два дня и две ночи мы с ним говорили без передышки. Ну, не
совсем так: на обед и на ужин всё-таки ходили - порознь. Говорил
больше он, у меня из-за ларингита совсем сел голос. Мы не виделись
пять лет, только переписывались - и вот такой, как говорили в старину,
подарок судьбы.
В тюрьме и лагере многие безбожники становятся верующими. Со
мной этого не случилось. Но когда я вспоминаю историю нашей с Юликом
дружбы, все трудно объяснимые случайности, все неожиданные,
неправдоподобные встречи - нет-нет, а придет в голову мысль: а может
быть и правда есть бог?
Мы проучились в одной школе семь лет, а познакомились только
на восьмой год. Он был в классе "А", а я в "Б". Правда, и ему, и
мне математичка Надежда Петровна говорила:
- Вот есть у меня в классе "Б" такой Валерик Фрид (или, соответственно,
"в классе "А" такой Юлик Дунский".) Тоже царапает, как
курица лапой, тоже на полях рожицы рисует. И кляксы такие же...
Познакомил нас на переменке общий приятель. И мы сходу стали
ругать только что увиденную картину "Дети капитана Гранта". Там
играл Яша Сегель. Он был на класс младше нас и жил с Юликом в одном
доме. Хорошо помню объявление в "Вечерке": Мосфильм искал
мальчиков английского типа на роль Роберта Гранта. Яшина мама была
ассистентом на этом фильме; по странному совпадению, самый английский
тип оказался у ее сына. Юлика она тоже водила на фотопробу
- просто, чтобы бесплатно сфотографировался.
Нас, знатоков Жюля Верна, особенно возмущали отступления от
канонического текста. Мы даже решили написать пародию на этот сценарий;
разошлись по домам и написали - каждый свою. Назавтра прочитали
друг дружке, давясь от хохота, а после уроков пошли домой
ко мне - писать третий вариант уже вдвоем. Так началась наша кинодраматургическая
карьера.
Но тут выяснилось, что мой класс "Б" переводят в другую школу,
новостройку. А класс "А" остается в старой 168-й. (Раньше она
была 27-я, а еще раньше - "12-я им. декабристов". Моя не очень образованная
родственница удивлялась: декабристов? Наверно, октябристов?..
Теперь там "полтинник" - 50-е отделение милиции).
Расставаться нам не хотелось. Юлик пошел в мою новую школу,
никому ничего не сказав, и сел со мною за одну парту. Недели две
учителя его не замечали. Потом заметили, удивились: а ты, мальчик,
откуда взялся?
Как ни странно, в те очень недемократические времена бюрократии
в школе было куда меньше, чем теперь. Юлика даже не заставили
писать заявление; просто позвонили в 168-ю и попросили переслать
документы в 172-ю. Так мы и доучились до десятого класса. Вместе
редактировали школьную стенгазету, вместе руководили драмкружком.
Актерских способностей ни у него, ни у меня не было, но оба играли
и в "Интервенции", и в "Очной ставке". Учились одинаково плохо.
Нам предрекали: не кончите ведь школу! Кое-как кончили: мне помогла
сломанная челюсть. (Баловались, я свалился в подвал; мне поста-
вили "шину" - приковали алюминиевой проволокой верхнюю челюсть к
нижней - и освободили от экзаменов). По всем гуманитарным предметам
мне поставили пятерки - я думаю, почти заслуженно. А по всем
точным наукам из жалости выставили тройки.
Вот с продолжением образования было посложней. Тогда на приемных
экзаменах во все даже самые что ни на есть гуманитарные вузы,
надо было сдавать математику и физику. А может, и химию. Этого
мы бы не осилили.
И опять везенье! Вышел новый закон, по которому после десятого
класса мальчиков забирали в армию. Мы обрадовались: призыв
осенью, а значит, всё лето можно жить в свое удовольствие, не думать
об институте, не готовиться к экзаменам. Юлик со старшим братом
Виктором впервые в жизни поехал к морю, в Коктебель, а я бездельничал
на даче в Малаховке.
Правда, в начале лета, в электричке, у нас случился такой
разговор с соседом: он слышал, как мы обсуждаем сборник американских
сценариев.
- Вы, как я понял, окончили школу? А куда думаете поступать?
Мы объяснили, что никуда: идем в армию.
- Жаль. Вам надо бы во ВГИК. Я б мог помочь, я Плотников.
Плотников был замечательным актером-вахтанговцем; снимался он
и в кино.
- Тот Плотников?! - спросили мы почтительно. Сосед как бы
засмущался:
- Какой это тот?
- Тот, тот, - сказала его жена.
И мы на минуту огорчились: так хорошо он рассказывал нам о
ВГИКе... Не судьба!
И вдруг в августе меня повесткой вызывают в военкомат. Там
куча ребят, и все в очках: оказывается, изменили медицинские требования
к призывникам, и всех, у кого больше четырех диоптрий, от
армии освобождают.
У нас с Юликом было по четыре с половиной. (Все размеры у нас
совпадали, кроме обуви: я мог носить его ботинки, а мои были ему
малы).
Тем летом - словно специально для нас - отменили экзамены по
точным наукам в гуманитарных вузах. Наши шансы поступить очень выросли
- но к сожалению, во всех институтах уже закончились приемные
испытания. Только один единственный вуз перенес их на сентябрь
- Всесоюзный Государственный Институт Кинематографии, ВГИК!
Он переезжал из здания бывшего "Яра" (где сейчас гостиница
"Советская") на новое место, к Сельхозвыставке. В Коктебель пошла
телеграмма: "Выезжай готовиться в вуз". И хотя телеграфистка перепутала,
написала "готовиться в ус", Юлик всё понял правильно.
Приехал, мы спешно подготовили вступительные работы: он перевод
стихотворения, и я перевод стихотворения (он - Гейне, я -
Бернса); он экранизацию рассказа О.Генри, и я экранизацию рассказа
О.Генри... Мы прошли по конкурсу - и в институте, в отличие от
школы, учились хорошо. Но не успели мы сдать экзамены за первый
курс, как началась война.
Всем курсом поехали на трудфронт: копать эскарпы, контрэскарпы
и противотанковые рвы в Смоленской области, под Рославлем. Нас
вернули в Москву за день до немецкого наступления. А в октябре
немцы уже подошли к самой Москве.
Похоже было, что столицу сдадут: еще раньше из Москвы эвакуировали
все важные учреждения и предприятия, а теперь отгоняли по-
дальше весь вагонный парк, вывозили на грузовых платформах московские
троллейбусы.
У Юлия на руках была очень больная мать - астматичка, да еще
почти слепая. Отец нашего однокурсника Игоря Пожидаева*) руководил
эвакуацией своего наркомата. Сотрудников с семьями грузили на пароходы
и по каналу Москва-Волга отправляли в Ульяновск. Игорь добыл
два билета - для Юлика и его мамы. Юлик тут же их потерял и
стеснялся пойти попросить дубликаты - но я его заставил. Сам же я
решил пока остаться и посмотреть, что будет. Семнадцатого числа я
увидел пожарную машину, груженую чемоданами, узлами и матрасами.
Подумал: ну, дело плохо, это последний звонок - пора удирать.
Набил едой один рюкзак, обувкой второй - даже "гаги" отвинтил
от конёчных ботинок. Один рюкзак на груди, другой на спине, обе
руки свободны. И пошел на Казанский вокзал, чтобы отъехать на
электричке хотя бы до Раменского, километров пятьдесят. А дальше
можно пешком - как мой отец, когда уходил под бомбежкой из Минска.
Вот тут-то и выяснилось, что электричек уже нет - угнали на
восток. Зато стоял готовый к отправке эшелон с эвакуированными. Я
нахально влез в теплушку, набитую людьми так плотно, как и гулаговские
краснухи не набивались зеками. Куда повезут, никто не
знал. Поехали потихоньку... На какой-то станции я увидел поезд
"Москва-Казань"; двери вагонов были заперты изнутри. Но я уцепился
за поручень и на подножке отправился к Мише Левину - он с родителями
был в Казани.**)
Из Казани так же зайцем я поплыл на пароходе в Куйбышев - там
была Военно-медицинская академия, где работал мой отец. А по дороге,
в Ульяновске, увидел у причала пароход - кажется, "Профессор
Мечников", - который увез из Москвы Юлика с мамой. Побежал искать
их, но не нашел. Еле вытащил ноги из черной и вязкой, как вар,
ульяновской грязи и двинулся дальше, к своим.
В Куйбышеве - нечаянная радость. Моего отца разыскал Юлик,
чтобы узнать, что со мной, и рассказать о себе. Они с матерью пробирались
в Чкаловск - в тамошнем госпитале лежал мамин брат полковник
Иоффе, тяжело раненный.***) (Мы обнялись на прощанье - как
тогда, на Лубянке - когда еще доведется увидеться?)
Через пару дней произошла еще одна неожиданная встреча: увидел
на улице Валентина Морозова, однокурсника. Он эвакуировался
вместе со ВГИКом. До Куйбышева ребята путешествовали в тех самых
троллейбусах, которые уехали из Москвы на грузовых платформах.
Институт направлялся в Алма-Ату. В Куйбышеве ВГИКу дали целый вагон
- пассажирский, бесплацкартный.
Я простился с родителями и поехал дальше с ребятами.
По дороге мы подобрали еще двух гиковцев - студентку и преподавателя;
а когда выгрузились на станции Алма-Ата-I, я увидел еще
издали знакомое бежевое пальто с черным мазутным пятном на ягодице:
это Юлик в Куйбышеве присел отдохнуть на шпалу.
Я побежал, догнал его - и вовремя; в его паспорте уже стоял
лиловый штамп: "эвакуируется в Усть-Каменогорск". Оказывается, в
госпитале у дяди Миши они встретились со вторым братом Минны Соломоновны,
Ароном. И решили путешествовать дальше втроем.
Я категорически потребовал, чтобы Юлик остался с нами. Будет
учиться, а мама пускай едет в Усть-Каменогорск, дядька присмотрит
за ней. Минна Соломоновна горячо поддержала мою идею, но Арон - не
лучший из ее братьев - был не в восторге. В письме из Усть-Каменогорска
он потом спросил Юлика: "Как поживает твой пройдоха Фрид?
Он пройдоха, это точно"... Точно, не точно - но теперь-то я пони-
маю, что только эгоизм молодости не дал подумать, какую ношу я
взваливаю на чужого мне человека. По счастью, все обернулось хорошо,
и Юлик ездил из Алма-Аты в Усть-Каменогорск навещать маму.
В эвакуации ВГИК оставался до осени 1943 г. В октябре мы вернулись
в Москву, новый 44-й год встретили со старыми друзьями - и
с ними же чуть погодя угодили в тюрьму. После бутырской "церкви"
наши с Юликом дорожки разошлись. Домой он писал не обо всех своих
приключениях - не хотел, чтоб волновались. А волноваться были причины.
В первом же лагере, куда он попал, на него полез с топором
приблатненный собригадник. Юлик топор отнял, отбросил и как следует
отметелил этого типа. Силенки набрался в Бутырке, на передачках,
а храбрости ему хватало: у Дунских это семейное. Всегда вежливый
и мягкий, он впадал прямо-таки в беркерскую ярость, если его
оскорбляли - его или кого-то из близких. Как тогда полез на топор,
мог и на танк попереть. Уже после лагеря, в Москве, наш сосед по
дому Фимка, будущий американский писатель Эфраим Севела, очень
точно определил: у Юлика мягкости - на один миллиметр.
Эта твердость характера была его главной опорой в лагере: передач
из дома он не получал. Отец к этому времени умер, мать была
совершенно беспомощна, а брат Виктор отрекся от него, узнав, по
какому пункту пятьдесят восьмой статьи Юлик получил срок. Отрекся
не по трусости: в первые дни войны он ушел на фронт добровольцем,
хорошо воевал, был ранен и снова воевал. Но Виктор Дунский был
идейный коммунист, в партию его приняли чуть ли не семнадцати лет
от роду; и он совершенно искренне считал своего любимого младшего
брата врагом народа. А раз так, то следовательно... Какая-то дикая
слепота - хуже, чем глаукома Минны Соломоновны. Черная магия ста-
линизма.
К чести Виктора надо сказать, что всё поняв - но только после
ХХ-го съезда, как и многие такие же - он трижды приходил к брату
каяться. Два раза Юлик прогонял его, но на третий простил. И никогда
не вспоминал об этой позорной странице их семейной хроники...
Чувство собственного достоинства привлекало к Юлию самых разных
людей. В первом его лагере - это было в Курской области -
вольный прораб обратил внимание на несуетливого молодого человека
в очках. Подошел, поговорил - и назначил десятником. А в подчинение
ему дал военнопленных немцев. Там рядом с их лагпунктом был
асфальто-битумный заводик, на котором вместе с зеками работали военнопленные
немцы и мадьяры. Их положение было получше, чем у з/к
з/к: их кормили не "по нормам Гулага", им давали армейский паёк,
такой же, как своим.
Юлик вспоминал меланхоличного немецкого генерала с железным
крестом на мундире. При нем состояли два его прежних адьютанта.
Этим жилось совсем недурно: все трое не работали, читали, беседовали.
Иногда и Юлик со своим небогатым запасом немецких слов принимал
в их беседах участие.
Там же он оказался свидетелем необычного - и похоже, удачного
- побега. Бригада заключенных ремонтировала полотно железной дороги.
Раздалась команда: всем отойти в сторону!
По соседнему только что отремонтированному пути медленно шел
воинский эшелон. Это возвращались по домам победители. Двери теплушек
были открыты - жара... В одном из вагонов ехали моряки; радовались
жизни, горланили песни. Проезжая мимо зеков, приумолкли.
И вдруг от костра, на котором разогревали битум, к эшелону поскакал
на костылях одноногий инвалид, морячок. Он махал бескозыркой,
кричал:
- Братишечки! Я свой, я с Балтики... Не дайте пропасть!..
- Стой! Куда попер? Стрелять буду! - орали конвоиры. И действительно
стреляли - в воздух. Не палить же им по своим?.. Морячок
бросил костыли, скакал вдоль вагонов на одной ноге. Из теплушки,
где ехали матросы, протянулись руки - наверно, с десяток рук - и
втащили его в вагон. Поезд набрал ход и ушел, увозя беглеца. Возможно,
его и не очень-то искали: кому инвалид особенно был нужен?..
Сошел на какой-нибудь станции и потерялся в людском месиве.
Этот эпизод, ничего не прибавив к рассказу Юлика, мы с Миттой
воспроизвели в "Затерянном в Сибири".
В тот курский лагерь Юлий попал вместе с нашим однодельцем
Шуриком Гуревичем. Но очень скоро их сравнительно безбедная жизнь
кончилась. Шурика отправили в Коми, в Устьвымлаг, (где, кстати
сказать, он познакомился и подружился с хорошими и значительными
людьми - Евгением Гнединым, Львом Разгоном), а Юлик уехал в Кировскую
область.
Вот там ему пришлось туго. Я уже упоминал о жутком лагпункте,
где смертность составляла 120%. Юлик "доходил", несколько раз он
попадал в стационар. Но каждый раз приходили на выручку друзья -
новые.
С нежностью он вспоминал Линду Партс - пожилую, как ему тогда
казалось, интеллигентную даму, жену какого-то крупного деятеля досоветской
Эстонии. Линда работала в хлеборезке и опекала Юлика
прямо-таки по-матерински. Её фамилию мы дали симпатичному эстонцу
в "Красной площади". Вдруг увидит, вспомнит, отзовется? Хотя Юлик
понимал: надежды на это мало.
Таким же способом мы пытались отыскать еще одного его друга -
Сашу Брусенцова, геройского парня, бывшего лейтенанта. Его имя,
отчество, фамилию и даже воинское звание мы присвоили одному из
героев фильма "Служили два товарища" - поручику Александру Никитичу
Брусенцову. И тоже - ни ответа, ни привета. Скорей всего погиб:
очень рисковый был мужик; он даже подбивал Юлика на побег, но тот
его отговорил. Куда бежать? Побег не для тех, кто дорожит семьей,
родными, друзьями. Пускай босяки бегут - им терять нечего. Понимаю
- спорная позиция. Но мы с Юликом так считали оба... Тогда он Сашку
отговорил, а что было потом - этого мы не знаем.
Именно из-за Брусенцова, чтобы не выдавать его - не помню
уже, в чем там было дело - Юлик попал в тот карцер, где резал себе
вены. Опер и это поставил ему в вину, грозил: будем судить за саботаж,
дадим 58.14.
Драться Юлику пришлось и в кировском лагере. Но первая же
драка создала ему репутацию непобедимого бойца - так удачно подбил
он своему противнику оба глаза. Они сразу заплыли, даже щелочек не
осталось. И побежденного повели под руки - как слепого - в лазарет.
По лагпункту прошел слух: боксер приехал. С ним старались не
связываться.
Правда тамошний "старший блатной" решил проверить, есть ли у
боксёра душок. Дело было на кухне, на ночном дежурстве (Юлика после
болезни взяли в контору). И вот, этот Шурик стал задирать его,
издеваться над его боксерской славой. Блатарь нарочно распалял себя.
Начал со спокойного: "Боксер хуев, я тебя в рот ебу", и завелся
до истерики; испытанный воровской прием, на фраеров действует
устрашающе. Юлик эту игру понимал, но понимал и другое: стоит сейчас
спасовать, жизни не будет. Не торопясь, взял со стола тяжелый
секач и пошел на своего обидчика. Он не блефовал. Решил: будь что
будет, всё равно нехорошо... И вор - хороший психолог - дал задний
ход. Засмеялся, сказал:
- Ты чего, в натуре, шуток не понимаешь? Не бери в обиду,
Юрок.
(Непривычное имя "Юлий" в лагере превратилось в "Юрий"; отсюда
и Юрок).
С этим Шуриком, серьёзным взрослым вором, со временем сложились
почти дружественные отношения. Беседы с ним очень обогатили
познания Юлика в области блатной этики и воровского языка.
Наладились отношения и с "малолеткой". Как именно - об этом я
уже писал. Более того: столкновение с ворёнком по кличке Ведьма в
слегка измененном виде вошло в фильм "Затерянный в Сибири" - как и
многое другое из рассказанного тогда Юликом.
А на память о самом трагическом происшествии, свидетелем - да
нет, можно сказать, участником которого он был, Юлий долгое время
хранил гильзу от винтовочного патрона. Напомню: одно время он был
учетчиком на лесосплаве и ходил на работу с бригадой малолеток. В
зону они возвращались вместе с другими бригадами. Торопясь в голодном
нетерпении к вечерней каше, малолетки обгоняли взрослых,
колонна растягивалась - в ней было много "фитилей", которые не
могли идти быстро. В тот день конвоиры несколько раз переставляли
мальчишек в хвост колонны - а они, отчасти из озорства, снова пробирались
вперед. У конвоя лопнуло терпение.
Поиграв затвором винтовки, вохровец пригрозил:
- Еще хоть раз нарушите строй, стрелять буду.
- Пацаны, не бойтесь - заорал сосед Юлика по шеренге. - Нету
у них прав стрелять!
- Ах, нету? - Конвоир вскинул винтовку и с шести шагов всадил
мальчишке пулю в лоб. Тот рухнул без звука; из-под телогрейки выкатилась
алюминиевая миска с выцарапанной на дне надписью: "Повар
поимей совесть". Юлик нагнулся подобрать её. Заодно подобрал еще
теплую гильзу и незаметно сунул в карман. А вохровец сказал злорадно:
- Не хотели идти медленно, теперь три часа будете стоять.
И стояли - ждали начальства. В конце концов оно явилось; пацаны
загалдели:
- Без дела шмольнул! Век свободы не видать!.. Теперь срок получит!..
- Отпуск получит, - сказал в ответ офицер. - Внеочередной, за
образцовое несение...
Но не только эти воспоминания сохранил Юлик о своем втором
лагере. Я уже говорил: и там были друзья, были веселые минуты.
Случалось и такое: кто-то из жуковатых вбил в забор, огораживающий
лагерный сортир, большой гвоздь - изнутри. Ошивался около и ждал,
когда придет кто-нибудь из латышей или эстонцев: эти ходили еще в
привезенных из дому длинных пальто. Сидеть над очком в пальто
очень неудобно - а тут такой подходящий гвоздь! Дурачок-прибалт
вешал на него свое пальто. Дождавшись, пока он спустит штаны и
займется делом, хитрован хватал добычу и удирал. Все, кроме обворованного,
очень веселились...
С этим же отхожим местом связан и другой случай - скорее
грустный, чем смешной. Следить за чистотой в сортире поставлен был
доходяга-японец из военнопленных. Юлик оказал ему какую-то мелкую
услугу, когда работал в конторе, и японец не знал, чем отблагодарить.
Наконец придумал: когда Юлик зашел в уборную, японец подхватил
его под локоток и с поклоном подвёл к второму от края очку:
оно, по его мнению, было лучше других.
(Японцев и в Минлаге было несколько. Они как-то не по-нашему
кланялись - короткими наклонами совершенно прямого туловища. И при
этом то ли присвистывали, то ли пришипывали сквозь оскаленные в
улыбке зубы: с-с-с!.. Мы с Юликом вспомнили дореволюционный вежливый
слово-ерс: "Позвольте-с! Прошу-с!.)
В Минлаг Юлик попал на полгода раньше меня и ко дню нашей
встречи был уже авторитетным придурком - нормировщиком. Вообще-то
нормировщиков в лагерях не любили: от того, какую даст норму, зависит
процент выработки, а стало быть и кормёжка. Из лагеря в лагерь
переезжала вместе с этапами поговорка: "Увидишь змею и нормировщика
- убей сперва нормировщика, змею всегда успеешь". Но Дунского
уважали - он был самым либеральным изо всех.
Интинская его карьера началась так. Когда Юлика привезли на
третий ОЛП, кто-то из старожилов посоветовал:
- Говоришь, нормировщиком работал? Здесь старший нормировщик
твой земляк, сходи к нему, он тебя пристроит.
"Земляк" означало - еврей, как и ты. А известно же: еврей еврея
всегда тянет, не то что мы, дураки русские... Эти рассуждения
Юлик слышал сто раз и всерьёз не принимал. Но к старшему нормировщику
всё-таки пошел.
Старшим нормировщиком на третьем ОЛПе был некто Лернер, румынский
еврей, по специальности джазовый музыкант - саксофонист.
Как и когда он превратился в нормировщика - понятия не имею. Но на
третьем он был самой влиятельной фигурой. Замечено: в лагере это
зависит не от должности, а от личности. На Алексеевке всем командовал
завбуром Петров, на 15-м - комендант, ссученный вор Степан
Ильин, в курском лагере у Юлика - почему-то фельдшер Грейдин, а
здесь на третьем - нормировщик Лернер. Все они были стукачами, все
- людьми энергичными и, как правило, подлыми. Лернера ненавидели и
боялись даже надзиратели и вольные из обслуги: каждый день ходит к
Бородулину, начальнику ОЛПа - кто его знает, чего он там нашептывает?
Визит к нему начался не очень удачно. "Земляк" кровного родства
не признавал.
- Работали нормировщиком? - брезгливо переспросил Лернер. -
Ну и что? Я-то здесь причем?
- Извините. - Юлик повернулся, чтобы идти. Это Лернера озадачило:
к такому он не привык, думал - сейчас посетитель будет жалобно
канючить: "А может, найдется какое-нибудь местечко? Я вам
буду так благодарен, мне скоро посылка придет..." - что-нибудь в
этом роде. А тут - буркнул "извините" и пошел.
- Погодите, - сказал Лернер в спину Юлику. - Вы москвич?..
Нормировщиком и на воле были?
- Нет. Студентом был.
- Какого института?
- Вы вряд ли знаете. Есть такой Институт Кинематографии. - И
Юлик опять взялся за дверную ручку.
- Погодите! Профессора Тиссэ знаете?
- Его - нет. А с его женой немножко был знаком.
- Не может быть.
- Почему не может? Красивая женщина. Брюнетка... Со странным
именем - Бланка, по-моему.
- Бьянка! Бьянка! - Лернер вскочил со стула. - Идите сюда.
Он выдвинул ящик стола и достал фотокарточку - портрет молодой
женщины, с которой мы познакомились в Алма-Ате, на дне рожде-
ния Майи Рошаль. Оказалось, что эта Бьянка родная сестра Лернера.
Он просто обожал ее, гордился ее красотой и образованностью.
Этот неожиданный поворот разговора решил проблему трудоустройства;
немедленно нашлось место нормировщика. А Лернер часто зазывал
Юлика к себе в кабину - поговорить о Бьянке, об американских
фильмах. В своей Румынии он их насмотрелся достаточно. Он даже
сыграл для Юлика - на скрипке, саксофона у него не было. По мнению
знатока музыки Абрама Ефимовича Эйслера, сына капельмейстера
санкт-петербургской императорской оперы, играл Лернер хорошо. Но
тот отмахивался от похвал: вот на саксофоне, говорил он, я действительно
умею играть. А скрипка - это так...*****)
Раз уж я упомянул Абрама Ефимовича, расскажу о нем поподробней.
Это был прелестный старик, умница, похожий как близнец на актера
Адольфа Менжу - тот же аристократический длинный нос, те же
усики, тот же иронический прищур глаз - и та же нелюбовь к коммунизму.
По своим политическим убеждениям Эйслер был монархистом и
этого не скрывал.
- Абрам Ефимович, - удивился Юлик, - с такими взглядами - и
на свободе до пятьдесят первого года?
Подумав, старик ответил:
- Видите ли, Юлик у меня были очень качественные знакомые.******)
Эйслер, по профессии инженер, был страстным пушкинистом. Знал
наизусть множество стихов, биографию Пушкина помнил, как свою. Однажды
Юлик проснулся посреди ночи и увидел, что Эйслер тоже не
спит. Сидит призадумавшись на нарах и смотрит в одну точку. Вообще-то,
ему было над чем призадуматься: по ст. 58.10 старику дали
четвертак, отсидел он только год. А если тебе за семьдесят? Не так
уж просто досидеть до звонка. Всё-таки Юлий спросил:
- О чем задумались, Абрам Ефимович?
- Я думаю: если бы он женился не на этой бляди Гончаровой, а
на Анне Петровне Керн - представляете, Юлик, сколько он мог бы еще
н
...Закладка в соц.сетях
