Жанр: Драма
58 с половиной или записки лагерного придурка
Фрид Валерий Семенович.
58 с Половиной или записки лагерного придурка
Ежемесячно публиковалось в журнале "Киносценарии".
I. МОСКВА - ПОДОЛЬСК - МОСКВА
В отличие от большинства моих близких друзей - и особенно
подруг - я человек толстокожий, с малочувствительной нервной системой
и бедным воображением. Вежливо слушаю, но скучаю, когда рассуждают
про летающие тарелочки, снежного человека, Нострадамуса,
бабу Вангу и бывших супругов Глоба. Никаких предчувствий у меня
сроду не бывало, а что касается вещих снов, то я и простых, невещих,
не вижу.
Не было у меня предчувствия беды и в день, сильно изменивший
мою биографию - 19 апреля 1944 года.
Мы - т.е., я и моя невеста Нинка - стояли на перроне Курского
вокзала. Стемнело, шел унылый, прямо-таки осенний дождик, и Нинкино
лицо было мокрым - наверно, от дождя, но мне хотелось думать,
что от слез: она ведь провожала меня в армию, а до конца войны было
больше года. Вот у нее что-то вроде предчувствия было:
- Я чувствую, ты очень плохо поедешь.
А я ее разубеждал: почему это плохо? Всю войну в эвакуации я
катался без билета, на подножках вагонов, на буферах, а то и на
куче каменного угля - голышом, чтобы не запачкать одежду. А сегодня
я ехал добровольцем в часть, и мне в военкомате дали вместе с
направлением билет до Тулы - и представьте, в купейный вагон. Замечательно
поеду, так я и не ездил никогда!
Но она талдычила своё:
- Нет, я чувствую: плохо поедешь.
Для себя я это истолковывал просто: конечно, ей грустно расставаться
неизвестно на сколько с парнем, влюбленным до слепоты.
Она-то меня совсем не так любила, но относилась хорошо, в этом я
не сомневался - почему же не поплакать на прощанье?
Очень гордый собой и Нинкиными слезами, я обнял ее, поцеловал
и поехал в 38-й учебный запасной полк. Но до Тулы не доехал.
Только я расположился на своем месте и по-хозяйски расстелил
шинель, чтобы поспать по-человечески, как дверь отворилась и в купе
вошли трое: проводник, милиционер и штатский.
- Ваши билеты, пожалуйста.
На билеты трех других пассажиров они глянули мельком, а моим
заинтересовались.
- Тут что-то не так, - сказал штатский. - Что за нитки?
Я объяснил, что нитками сшили все мои проездные документы в
военкомате.
- Нет, это надо проверить. Сейчас будет Подольск, сойдем, выясним.
Тут я забеспокоился, даже заволновался. Стал втолковывать им,
что вот, первый раз за всю войну еду как человек, в хорошем вагоне...
Слезем, а как потом добираться до Тулы?
- Да ты не бойся, - утешил меня штатский. - Проверим, и поедешь
дальше этим же поездом.
До Подольска было ехать еще с полчаса. Проводник вышел из купе,
а с двумя оставшимися мы коротали время в дружеской беседе.
Услышав, что я был студентом ВГИКа, они проявили естественный интерес
к киноискусству: правда ли, что Любовь Орлова - жена режиссера
Александрова? Да, правда.
Поезд остановился. Мы выскочили из вагона. ("Ребята, давайте
побыстрее! - торопил я. - Хочется поспеть до отправления. Ведь на
буферах ездил, на подножках, а тут..." - "Да поняли мы, поняли.
Успеем"). Бегом мы промчались вдоль состава, вбежали в комнату железнодорожной
милиции - в торце станционного здания. Там нас
встретил низкорослый субъект в хромовых сапогах и пальто неприятного
серозеленого цвета. Физиономия у него была тоже неприятная.
- Расстегнитесь.
Я расстегнул шинель; он быстро и умело обыскал меня. Теперь я
сказал бы "прошмонал" - но тогда я лагерной фени не знал. И тем не
менее - сам не понимаю почему - спросил совсем по-лагерному:
- Чего ищешь, начальник?
- А что? Ничего нет?
К моему удивлению он отстегнул цепочку английских булавок,
которые мама прицепила к нагрудному карману, и отложил в сторону.
Трудно поверить, но я ведь и после этого ничего не заподозрил!
Я же говорю: бедное воображение.
Милиционер куда-то исчез, а я с двумя штатскими опять помчался
по платформе - в обратном направлении. Опять попросил:
- Быстрее, ладно?
И опять мне ответили:
- Успеем.
Но вместо того, чтобы посадить меня в вагон, мои провожатые
свернули направо. Мы пробежали через зал ожидания и оказались на
привокзальной площади. Там стоял - прямо как в дешевом романе -
"черный автомобиль с потушенными фарами". А попросту - черная эмка.
Вот тогда - только тогда! - я понял: это арест. За что, почему
- этого я не успел подумать. Да в те времена арест был таким
привычным, неприятным, но никого не удивлявшим делом, как, скажем,
дождь или мороз. Я даже не испугался. А в голове промелькнули две
коротенькие мысли. Об одной я вспоминаю с удовольствием, о второй
- со стыдом. Собственно, первая была даже и не мысль, а так, виденье.
Мне представилось какое-то помещение, где на грязном полу
спят вповалку плохо одетые люди - то, что я часто видел в эвакуации,
хотя бы на вокзалах. "Десять лет. Переваляемся!" - с уверенностью
сказал мне так называемый внутренний голос.
А вторая, стыдная, мысль была такая: в рюкзачке у меня две
банки, сгущенка и свиная тушонка. Я их собирался съесть в Туле
вдвоем с Юликом Дунским, а теперь имею право съесть все один.
Юлик тоже пошел добровольцем и получил направление в ту же
часть. Только уехал на четыре дня раньше. Когда через год мы
встретились в Бутырках, выяснилась, кстати, тайна моего купейного
вагона. Юлику дали билет в общий; там было тесно, и он пошел
искать, где попросторней. Поэтому чекистам пришлось в поисках
"объекта" пройти чуть ли не полсостава; Подольск проехали и в
Москву возвращались с добычей поездом. Неудобство, конечно. Вот
почему мне дали билет в купе, с точно обозначенным местом.**)
А вообще-то, как подумаешь - к чему такие сложности? Позвонили
бы по телефону, сказали: "Возьмите сухари, кое-что из белья и
явитесь в такую-то комнату на Лубянку". Явились бы как миленькие,
без звука!.. Но нет, они играли в свои игры: мы, вроде, настоящие
преступники, а они, вроде, настоящие сыщики. Казаки-разбойники!..
Так вот, посадили меня в черную эмку, и мы поехали. Сопровождающие
поглядывали на меня с пакостными улыбочками. Могу их понять:
такого доверчивого идиота им, видимо, еще не приходилось
арестовывать.***)
- На Лубянку везете? - мрачно спросил я.
- Куда надо, - весело ответили они.
И на этом окончилась моя вольная жизнь. Могу только добавить,
что когда доехали "куда надо", а именно на Малую Лубянку, и машина
остановилась в ожидании, пока откроются железные ворота, - прямо
напротив костела, - я заговорил. (А по дороге молчал, к их разочарованию:
наверно, хотели бы, чтоб уговаривал отпустить, уверял,
что это недоразумение - я ни в чем не виноват). Заговорив, сказал:
- Дайте поссать.
Они разрешили, и я с удовольствием пописал на свою первую
тюрьму.
Примечания автора
*) У моего любимого Феллини одно название я украл уже давно:
воспоминания о Каплере и Смелякове, опубликованные в альманахе
"Киносценарии", озаглавлены "Амаркорд-88". С легкими угрызениями
совести краду второе. 58 - это "политическая" статья старого УК, в
которой было полтора десятка пунктов. Наш, восьмой - "террор" -
как раз посередине, на полпути.
**) В военкомате, конечно, знали, что по дороге в часть нас
арестуют. Вот почему, когда я пришел за документами, в комнату
сбежались сотрудники из других отделов. Они смотрели на меня с интересом;
а сейчас мне кажется, что и с жалостью - по крайней мере
один из них, интеллигентного вида еврей капитан.
***) "Здесь Гёте ошибается". Им приводилось арестовывать и не
таких: Юлик Дунский вел себя еще глупей. Когда его привезли на Лубянку
и ввели в кабинет, где сидели два подполковника и майор,
один из офицеров сказал:
- Ну, товарищ Дунский, догадываетесь, почему вы здесь?
И он решил, что его как добровольца, да еще знающего немного
немецкий язык, хотят послать в школу, где готовят разведчиков. Он
тонко улыбнулся и ответил:
- Догадываюсь.
- Тогда садитесь и пишите показания о своей антисоветской деятельности.
- Пардон, - сказал Юлик. - Тогда не догадываюсь.
Происходил этот разговор 15-го апреля 1944 г.
II. Г И М Н А З И Я
На тюремном жаргоне тех лет у каждой из московских тюрем была
кличка; Сухановка называлась "монастырь", Большая Лубянка - "гостиница".
Ее гордостью были паркетные полы: до революции в этом
высоком здании, огороженном со всех сторон серыми кагебешными громадами,
помещалась гостиница страхового общества "Россия". Острили:
раньше страховое, теперь страховое. А Малую Лубянку, двухэтажную
внутреннюю тюрьму областного НКВД, нарекли "гимназией". Говорят,
там когда-то действительно была женская гимназия.
Привезли меня туда ночью и сразу же повели на допрос. В большом
кабинете было четверо чекистов: полковник, подполковник и два
майора. Майоры помалкивали, а старшие вели допрос. Один из них,
благообразный блондин, был серьезен и вежлив, другой, видом погаже,
время от времени симулировал вспышку праведного гнева и ни с
того ни с сего принимался материть меня. Известная полицейская игра
- "добрый" следователь и "злой". Но я-то с ней познакомился
впервые.
А вообще, ничего особенного в тот раз не произошло. Мне
предъявили бумагу, в которой было сказано, что я участник антисо-
ветской молодежной группы - а про террор, который в нашем деле
стал главным пунктом обвинения, не говорилось ни слова. Фамилии
полковника и подполковника я забыл, майоров почему-то запомнил:
один, черноволосый, с красивым диковатым лицом, был Букуров, а
другой, похожий на артиста Броневого в роли Мюллера, был Волков. С
Букуровым я больше не встречался, а с Волковым беседовал несколько
раз, и об этом расскажу чуть позже.
По окончании допроса меня отвели в бокс - маленькую, примерно
два на полтора, камеру без окон и без мебели. Надзиратель отдал
мне мамины оладьи из сырой картошки, открыл тушонку и банку сгущенного
молока. Все это я тут же сожрал, не почувствовав, впрочем,
вкуса, расстелил на полу шинель*) и сразу заснул очень крепким
сном. Разбудил меня, не знаю через сколько времени, пожилой надзиратель
- пошевелил сапогом и сказал с неодобрением:
- Пахали, что ли, на них...
И отвел меня в камеру.
О камерах и сокамерниках будет отдельный разговор, а пока что
о следователе Волкове. Похоже, что на Малой Лубянке он был главным
интеллектуалом - тем, что англосаксы называют "mastermind". Не он
ли сочинял сценарии наших дел?
На допросах Волков придерживался роли строгого, но справедливого
учителя. Его огорчала малая сообразительность ученика: представляете,
Фрид не знает даже разницу между филером и провокатором?!
Я действительно не знал.
В первый же день я признался: да, мы с ребятами говорили, что
брать плату за обучение - это противоречит конституции. Говорили и
про депутатов Верховного Совета, что они ничего не решают. Но когда
я пытался протестовать: разве это антисоветские разговоры? -
Волков, вздохнув, терпеливо разъяснял мне, что к чему.
- Сознайтесь, Фрид - вы сказали бы об этом у себя в институте,
на комсомольском собрании?
- На собрании? Нет, не сказал бы.
- Так как же назвать такие высказывания? Советские?
- Ну... Не совсем... Несоветские.
- Фрид, вы же интеллигентный человек. Будьте логичны. Несоветские
- значит антисоветские. Великий гуманист Максим Горький
очень точно сформулировал: кто не с нами - тот против нас.
- Но почему антисоветская группа?
- Что же вы, сами с собой разговаривали?
- В компании друзей.
- Давайте я вам покажу толковый словарь Даля или Ушакова...
Компания, группа - это же синонимы! Заметьте, никто не говорит,
что у вас была антисоветская организация. Группа. Группа была...
Вы согласны?
Я соглашался. Сначала с тем, что несоветское и антисоветское
- это одно и то же, потом, что группа это не организация, потом
еще с чем-то, и еще, и еще. Соглашался, хотя уже понимал: коготок
увяз - всей птичке пропасть. Но ведь мы не считали себя врагами;
комсомольцы, нормальные советские ребята, мы чувствовали за собой
вину - как ученики, нарушившие школьные правила. И изо всех сил
старались доказать учителям, что мы не такие уж безнадежные: видите,
говорим правду; то, что было, честно признаем.
Если бы мы и вправду были участниками вражеской группы или
там организации - это для них разницы не составляло, - то и держались
бы, думаю, по-другому. Хитрили бы, упирались изо всех сил.
Конечно, под конец они все равно сломали бы нас - но не с такой
легкостью. Меня ведь и не били даже. Сажали два раза в карцер**)
на хлеб (300 г) и на воду; держали без сна пять суток - но не лупили
же резиновой дубинкой, не ломали пальцы дверью.
На основании личного опыта я мог бы написать краткую инструкцию
для начинающих следователей-чекистов: "Как добиться от подследственного
нужных показаний, избегая по возможности мер физического
воздействия".
Пункт I. Для начала посадить в одиночку. (Я сидел дважды, две
недели на Малой Лубянке и месяц на Большой).
Пункт II. Унижать, издеваться над ним и его близкими. ("Фрид,
трам-тарарам, мы тебя будем судить за половые извращения. "Почему?"
- "Ты, вместо того чтобы е... свою Нинку, занимался с ней антисоветской
агитацией").
Пункт III. Грозить карцером, лишением передач, избиением, демонстрируя
для наглядности резиновую дубинку.
Пункт IV. Подсадить к нему в камеру хотя бы одного, кто на
своей шкуре испытал, что резиновая дубинка - это не пустая угроза.
(С Юликом Дунским сидел Александровский, наш посол в довоенной
Праге. Его били так, что треснуло нёбо. А я чуть погодя расскажу о
"териористе" по кличке Радек).
Пункт V. Через камерную "наседку" внушать сознание полной
бесполезности сопротивления ... и т.д.
Думаю, что подобная инструкция существовала. Во всяком случае,
все мои однодельцы подвергались такой обработке. Различались
только частности; так, Шурику Гуревичу его следователь Генкин,
грузный медлительный еврей, говорил:
- Гуревич, лично я не бью подследственных. Я позову трех надзирателей,
вас положат на пол, один будет держать голову, другой
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
ноги, а третий будет бить вас по пьяткам вот этой дубинкой. Это
очень больно, Гуревич, - дубинкой по пьяткам!
Гуревич верил на слово и подписывал сочиненные Генкиным "признания".
Излюбленную следователями формулу "готов дать правдивые
показания" мы несколько изменили (в разговорах между собой, конечно):
"готов дать любые правдивые показания". Должен сказать, что
после первых недель растерянности и острого ощущения безнадежности
к нам возвратилась способность шутить, относиться к своему положению
с веселым цинизмом. Ведь были мы довольно молоды - 21-22 года;
а кроме того, инстинкт самосохранения подсказывал, что чувство
юмора поможет все это вынести.
Ну разве можно было без смеха выслушивать такое:
- Вы с Дунским пошли в армию добровольцами, чтобы к немцам
перебежать.
- Расстегнуть ширинку, показать?
- Ты эти хохмочки брось! Знаешь, сколько на этом стуле сидело
евреев - немецких шпионов?! - Это говорилось с самым серьезным видом.
Впрочем, у них достало здравого смысла эту версию не развивать:
хватало других обвинений. А в том, что мы все подпишем, они
не сомневались.
Меня следователь пугал:
- Мы из тебя сделаем мешок с говном!
- А из говна конфетку? - слабо окусывался я.
Близко познакомился с резиновой дубинкой Юлик Дунский. Было
это так. В середине следствия (а мы провели на Лубянке почти год)
Юлика повели на допрос не к его следователю, а куда-то в другое
место. Ввели в комнату, где сидел за маленьким столом и что-то писал
незнакомый офицер; подвели к шкафу - обыкновенному платяному
шкафу с зеркальной дверцей - и сказали:
- Проходите.
Он не понял, даже немного испугался: в шкаф? Может, это камера
пыток? Но шкаф оказался всего лишь замаскированным тамбуром перед
дверью генерала Влодзимирского - начальника следственной части
по особо важным делам.
Генерал был импозантен: не то поляк, не то еврей с черными
бровями и седыми висками.
- Садитесь, Дунский, - сказал он. - И расскажите мне откровенно,
что у вас там было.
И Юлик решил, что вот наконец появился шанс сказать большому
начальнику всю правду, раскрыть глаза на беззакония его подчиненных:
ведь не было же никакой "антисоветской группы", никаких "террористических
высказываний" - все это выдумка следователей; все
наши "признания" - липа!.. Он стал рассказывать, как мы вернулись
из эвакуации, встретились в Москве со школьными друзьями, с Володькой
Сулимовым, побывавшим на фронте и тяжело раненым, с его
женой Леночкой Бубновой, с Лешкой Суховым, Шуриком Гуревичем...
Да, разговаривали, да, высказывали некоторые сомнения, но чтоб готовить
покушение на Сталина - это же бред, честное слово, такого
не было и быть не могло!..
Генерал слушал, слушал, потом изрек:
- Я надеялся, что вы чистосердечно раскаялись - а вы мне
рассказываете арабские сказки?!
Достал из ящика резиновую дубинку - такую каплевидную, с гофрированной
рукояткой - вышел из-за стола, замахнулся и изо всей
силы ударил по подлокотнику кресла, в котором сидел Юлий. Тот держал
руки на коленях. Отнял ладони - и увидел на брючинах влажные
отпечатки: так моментально вспотели руки в ожидании удара.
Юлик рассказывал, что на него навалилось такое отчаянье, такая
злость - в том числе на себя, за глупую доверчивость - что он
крикнул:
- Я думал, вы действительно хотите узнать правду. Но вам не
это нужно... Не буду ничего говорить!
Влодзимирский постоял немного, помахивая дубинкой, потом бросил
ее на стол. Приказал:
- Уведите этого волчонка.
И волчонка повели обратно в камеру.
Меня к Влодзимирскому не водили; вот у Шварцмана, его заместителя,
я побывал - в конце следствия. Это был тучный человек с
лицом бледным от бессонницы. На воле я бы его принял за перегруженного
работой главного инженера какого-нибудь большого завода.
- Фрид, - сказал он внушительно. - Мы вас, может быть, не
расстреляем.
- Я знаю.
Он поглядел на моего следователя майора Райцеса, потом на меня
и спросил:
- А как вы думаете, сколько вам дадут?
На их лицах я увидел выражение обыкновенного человеческого
любопытства.
- Десять лет.
- Ну и как?
- Хватит с одного еврейского мальчика.
Оба хихикнули и на этом разговор окончился. Меня действительно
не расстреляли. Расстреляли самого Шварцмана - в 53-м вместе с
Влодзимирским и другим заместителем следственной части по ОВД пол-
ковником Родосом.
Этот заслуживает отдельного рассказа.
Он зашел поглядеть на меня перед нашим переводом с Малой на
Большую Лубянку. Маленький, рыжий, с неприятной розовой физиономией,
он в тот раз был в штатском - в светлосером хорошем костюме.
Снял пиджак, повесил на спинку стула и стал расхаживать по кабинету,
заложив за спину короткие ручки, поросшие рыжим пухом. На
брючном ремне - прямо на копчике - была у него желтая кобура крохотного
пистолета. По-моему, он нарочно повернулся ко мне задницей,
демонстрируя эту кобуру - видимо, представлялся себе зловещей
и романтической фигурой.
К этому времени я уже признался во всех несуществующих грехах
и твердо стоял только на том, что о наших "контрреволюционных
настроениях" ничего не знали Нина Ермакова, моя невеста, и два
друга детства - Миша Левин и Марк Коган. (Я не подозревал, что они
уже арестованы). Мое упрямство Родосу не понравилось и, как сообщил
мне мой следователь, полковник отозвался обо мне так: "по
меньшей мере мерзавец, а может быть, и хуже". Странная формула; но
фразу, мне кажется, достойную войти в историю, он сказал Юлику
Дунскому:
- Про нас говорят, будто мы применяем азиатские методы ведения
следствия, но (!) мы вам докажем, что это правда.
Это о Родосе рассказывал на ХХ съезде Хрущев:
- Этот пигмей, это ничтожество с куриными мозгами, осмеливался
утверждать, будто он выполняет волю партии!
Речь шла о пытках, которым Родос лично подвергал не то Эйхе,
не то Постышева - точно не помню. Про Родоса я поверил сразу - такой
способен. А вот когда прочитал недавно, что и Шварцман собс-
твенноручно пытал в 37-м кого-то из знаменитостей - удивился. В
этом усталом пожилом еврее я не разглядел ничего злодейского. Урок
дуракам. Помните, у Гейне: "Тогда я был молод и глуп"? (А дальше у
него: "Теперь я стар и глуп").
К слову сказать, в следственной части по особо важным делам
евреев-следователей было много; правда, евреев-подследственных еще
больше. На Малой же Лубянке, в областном управлении, если и были
среди следователей евреи, то, как пишут про гонококков в лабораторных
анализах, "единичные в поле зрения".
"Особо важные дела" вели майоры и подполковники, а областные
- в основном старшие лейтенанты.
Моим был ст. лейтенант Николай Николаевич Макаров, "Макарка",
как мы его звали - за глаза, конечно. А в глаза - гражданин следователь.
Следствие - самая мучительная, полная унижений и отвращения к
себе часть моей тюремно-лагерной биографии. А первый, самый тяжелый,
период следствия у меня связан с Макаровым. Но, как ни странно,
об этом человеке я думаю без особой злобы - скорее даже, с
чем-то похожим на симпатию. Это мне и самому не совсем понятно.
Может, это и есть та таинственная связь между палачом и жертвой, о
которой столько написано в умных книгах? Не знаю. Никаких мазохистских
комплексов я за собой не замечал. Попробую подыскать какое-нибудь
другое, рациональное объяснение.
Во-первых, я уже тогда понимал, что вся эта затея (наше "дело")
не его изобретение. Человек служил, выполнял работу - грязную,
даже отвратительную. Но разве виноват ассенизатор, что от него
разит дерьмом? Конечно, мог бы выбрать и другое занятие, с этим
я не спорю.
Во-вторых, в Макарове было что-то человеческое. Например,
когда вечером ему приносили стакан чая с половинкой шоколадной
конфеты, он эту половинку не съедал, а брал домой, для сынишки.
Да, именно половинку: шла ведь война, и с кормежкой даже у энкаведистов
- во всяком случае у этих, областных - обстояло туго. Проделывал
он это каждый раз, слегка стесняясь меня; ребенка Макарка
любил, гордился его талантами - тот учился не то в музыкальной, не
то в рисовальной школе.
А однажды произошел такой случай.
Я уже знал, что моя невеста арестована; Макаров даже разрешил
мне подойти к окну, поглядеть: пять-шесть женщин вывели на прогулку,
и среди них была она. Женщины уныло ходили по кругу; лицо у
Нинки было бледное и несчастное.
Кроме полуслепой матери на воле у нее никого не оставалось:
отец, арестованный еще до войны, умер в тюрьме, брат был в армии.
И я считал, что Нине никто не носит передачи. (Потом-то узнал: носила
подруга Маришка, дочь академика Варги). Мне же передачи мама
таскала регулярно. Граммов триста сыра из передачи я запихал в маленький
полотняный мешочек, туда же втиснул шматок сала и десять
кусочков сахара. Мешочек с трудом, но уместился в кармане, и я
брал его на каждый допрос - авось уговорю Макарку передать это Нине.
И представляете, уговорил в конце концов.
- Ладно, давай, - буркнул он и сунул мне листок чистой бумаги.
- Заворачивай.
Мой мешочек он отверг: видимо, боялся, что я - стежками или
как-нибудь еще - передам Нинке весточку. Я принялся сворачивать
кулек, но от волнения руки тряслись и ничего не получалось.
- Террорист хуев, даже завернуть не можешь! - Следователь
взял у меня бумагу и продукты, очень ловко упаковал. И тут, на мою
беду, открылась дверь и вошел его сосед по кабинету Жора Чернов.
Ко мне этот Чернов не имел никакого отношения, просто их столы
стояли в одной комнате. Но он - исключительно ради удовольствия -
время от времени подключался к допросу и измывался надо мной
как-то особенно пакостно. И морда у него была противная - как у
комсомольских боссов из ЦК ВЛКСМ: румяных, наглых и почти всегда
смазливых. Большая сволочь был этот Жора; недаром первым из своих
коллег получил четвертую, капитанскую, звездочку на погон. Макаров
его тоже не любил и побаивался.
Когда Чернов вошел в кабинет, Макаров растерялся. Сказал с
жалкой улыбкой:
- Вот, уговорил меня Фрид. Передать Ермаковой.
Тот молча повел плечиком, взял что-то со своего стола и вышел.
Мой следователь заметал икру. Срочно вызвал надзирателя, чтобы
присмотреть за мной, а сам выскочил из кабинета. Я слышал, как
хлопнула дверь напротив: там сидел его начальник, Вислов. Важно
было самому настучать на себя, опередить Чернова.
Через несколько минут Макаров вернулся, расстроенный.
- Знаешь, Фрид, я вот что подумал: Ермаковой обидно будет.
Вроде, какая-то подачка. Мы лучше сделаем официально: ты напишешь
заявление, я как следователь не возражаю... Получим резолюцию начальства,
и ей передадут.
Глаза у него были правдивые-правдивые - как у пса, который
сожрал забытую на столе колбасу и теперь вместе с хозяином удивляется:
куда она девалась?
- Да не будет ей обидно. Передайте сами!
- Нет, нет. На тебе бумагу, пиши.
Я написал заявление, прекрасно понимая, что толку не будет.
Так оно и получилось - но все равно, этот эпизод я ставлю Макарке
в заслугу.
Думаю, что и он по-своему симпатизировал мне. Выяснилась даже
некоторая общность вк
...Закладка в соц.сетях
