Жанр: Драма
58 с половиной или записки лагерного придурка
... не смеющего сопротивляться
человека. Я писал раньше, что тюрьма учит терпимости. Теперь
добавлю: но и жестокости тоже. Если завели порядок, приходится
его поддерживать. Не очень приятно вспоминать, что именно на нас
выпала роль экзекуторов - но что было, то было. Из песни слова не
выкинешь.
Население пересыльной камеры безостановочно мигрирует - кого-то
увозят, кого-то привозят. Ушла от нас большая партия специалистов
- электрики, слесаря, радиотехники. С ними увезли и Мишку
Левина - потом выяснилось, что недалеко, в подмосковную шарагу.
Ту самую спецлабораторию, которую Солженицын описал в "Круге первом".
А появился в камере загадочный молчаливый человек в полной
форме американского солдата - только что без знаков различия.
Держался особняком, в разговоры ни с кем не вступал. Так мы и не
узнали о нем ничего, кроме странной фамилии - Скарбек.
Но месяца через два Юлик Дунский попал со Скарбеком в один
этап, они вместе приехали в лагерь - под Фатежем, в Курской области.
Скарбек долго присматривался к окружающим и наконец остановил
свой выбор на Юлике. Походил, походил вокруг него - и
- 113 -
раскололся. Вот что он рассказал.
Он, Скарбек Сигизмунд Абрамович, польский еврей, работал на
советскую разведку. Много лет он прожил в Италии, был хозяином не
то лавочки, не то какой-то мастерской. Жена тоже была нашей шпионкой.
Подрос сын - включился в "Большую Игру" и он. Незадолго до
войны итальянцы Скарбека арестовали и посадили в тюрьму на маленьком
острове - вроде замка д'Иф, где сидел граф Монте-Кристо,
объяснил Сигизмунд Абрамович.
Жена в пироге - классический способ, если верить старым романам,
- передала ему записку: "Скоро тебя освободят. Сталин сказал:
"Такие люди, как Скарбек, не должны сидеть". Но время шло, а
Скарбека не освобождали.
На волю он вышел при очень неожиданных обстоятельствах -
когда открылся второй фронт. Американцы, высадившись на юге Италии,
стали на радостях освобождать заключенных. Дошла очередь и
до узников "замка д'Иф". В бумагах янки не любили копаться: просто
расспрашивали, кто за что сидит. Скарбек не стал хвастать своими
шпионскими заслугами; соврал, будто сидит за убийство жены.
Его выпустили, и он тут же связался с советским офицером связи:
были такие при американских частях.
Сигизмунда Абрамовича срочно отправили в Москву, подержали
сколько-то времени на Лубянке и дали срок - кажется, не очень
большой. И вот теперь он решил написать письмо Ворошилову, чтобы
тот разобрался в его деле, наказал следователей и велел выпустить
Скарбека. За годы, проведенные в Италии - почти вся жизнь - Сигизмунд
Абрамович подзабыл русский язык. Говорить мог, а писать
затруднялся. Поэтому-то ему и пришлось волей-неволей обратиться
за помощью к Юлику.
Тот послушно изложил на бумаге просьбу Скарбека - пересмотреть
дело. Но когда дошло до заключительной части: "А пока, до
освобождения, прошу Вас т.Ворошилов, прислать мне две банки
мясных консервов, две банки сгущенного молока и три метра ткани
на портянки" - Юлик усомнился:
- Сигизмунд Абрамович, может быть, не стоит? Ну не станет
Ворошилов бегать по магазинам, искать Скарбеку портянки.
- Вы не понимаете, Юлий. Ворошилов знает, что я сделал пользы
больше, чем три дивизии Красной Армии... Пишите, пишите!
Юлик написал. Посылку Ворошилов не прислал и вообще не ответил
- но много лет спустя из книги Евгения Воробьева "Земля, до
востребования" (о героическом разведчике Маневиче, заграничном
шефе Скарбека) мы узнали, что Сигизмунд Абрамович освободился и
живет в Москве. Подумали: не повидаться ли? Но решили, что не
стоит - все-таки очень чужой был человек.
Время от времени в нашу камеру попадал кто-то прямо после
суда. К таким сразу кидались, выспрашивали новости: что там на
фронте? Что вообще слыхать? Шел май 1945-го, ясно было, что война
вот-вот кончится. Всей камерой обсуждали настойчивый слух: Сталин
сказал, вот окончится война и будет амнистия, которая удивит мир.
Слух этот сбылся и амнистия сорок пятого года действительно
удивила мир: уголовников повыпускали, пятьдесят восьмую оставили
в лагерях. Между прочим, эта параша широко ходила по лагерям,
каждый год возникая в той же редакции: Сталин сказал... удивит
мир... И точно: следующая, так называемая бериевская, амнистия -
уже после смерти Иосифа Виссарионовича - опять удивила, освободила
одно ворье.
9-го мая привезли двоих с заседания трибунала. Прямо с поро-
га они заорали:
- Война кончилась!!!
А вечером был салют Победы. В зарешеченные окна, над намордниками,
виделось небо; видно было, как взлетают в него огни салюта.
С улицы до нас доносилось приглушенное толстыми бутырскими
стенами ура. Вся камера подхватила его. Вместе со всеми радостно
орала и наша антисоветская террористическая группа. В грядущую
амнистию, честно говоря, мы не верили. Просто радовались за своих
родных и друзей на воле, за свою страну.
Примечания автора:
*) "Все возвращается на круги своя". Говорят, пересыльный
корпус в Бутырках снова перестраивают: переделывают в храм Божий.
**) Нянька была личностью незаурядной. Заядлая курильщица,
она собирала на тротуарах окурки, вытряхивала остатки табака и
сворачивала цигарку. Боясь, как бы она не подхватила какую-нибудь
гадость и не заразила ребенка, мама давала ей деньги на папиросы,
но это не помогало: окурки казались няне слаще. У нее были и другие,
такие же независимые взгляды на жизнь.
- Елена Петровна, - говорила она маме, - любви нет. Есть
только страсть.
***) Отвлекаясь от политики, скажу, что в фильме Астангов
играл вора Костю Капитана просто замечательно. Худой, нервный,
даже истеричный - сколько точно таких я повидал за свой срок! Но
Астангов-то не сидел... В вахтанговском спектакле Раппапорт, играя
Костю, повторял своего Фильку-анархиста из "Интервенции" -
т.е., мастерски лепил забавную, но совершенно условную фигуру. А
что касается достоверности самого сюжета - "перековки" рецедивиста,
- тут фильм и спектакль друг друга стоили. Уверен, что
драматург Погодин не кривил душой сознательно; скорее, это было,
выражаясь языком юристов, "добросовестное заблуждение" - как у
всех у нас тогда.
****) "Побиск" - это еще что! Во дворе у Юлика Дунского жил
мальчик, которому его сознательные родители дали и имя идеологически
выдержанное, и фамилию - Догнатий Перегнатов. (Тогда в моде
был лозунг "Догнать и перегнать Америку".) Дворовые ребята звали
его Догонялкин. Но мучился он от родительской глупости не долго:
погиб на войне. А сколько было Социал, Индустриев, Интерн, Энергий!
Загляните хотя бы в справочник Союза Кинематографистов.
*****) В 59-м году Юлик Дунский услышал в подмосковной
электричке, как эту "Сюзанну" с бутырскими словами поют совсем
молодые ребята. Спросил, откуда знают; ему объяснили: а ее на
всех армейских сборах поют. Юлик был польщен.
******) Мастырка - от слова мастырить, т.е., мастерить, делать.
Так называется, скажем, искусственная язва: ее можно сделать
на руке соком лютика едкого; а можно прижечь папиросой головку
члена - проходит за сифилитическую язву. Можно вызвать
флегмону, продернув через кожу нитку, намоченную в керосине или
на худой конец выпачканную зубным налетом. Можно насыпать в глаза
истолченный грифель химического карандаша - получится сильнейший
конъюнктивит... И так далее - до бесконечности. Цель мастырщика -
получить освобождение от работы, а то и попасть в лазарет, отдохнуть.
*******) Настоящий Мацуока был министром иностранных дел довоенной
Японии - тем самым, кого Сталин после переговоров в Москве
самолично, в нарушение протокола, проводил до вагона. Видимо,
на радостях: обдурил очкастого, подписал договор, по которому
обязывался не нападать на Японию - а ведь знал, что нападет. И
напал-таки, в сорок пятом. Это как в старой шутке: хозяин своему
слову, хочу дам, хочу возьму назад. А что касается Мацуоки-Эльштейна,
кто-то из его знакомых уверял меня, что это он, а не
Арк.Белинков, писал "роман в сомнениях". Но я точно помню: Сулимов
говорил о Белинкове. Впрочем, какая разница? Посадили-то обоих.
********) Кандей - карцер (он же торба, он же трюм, он же
пердильник). Отвернуть - украсть, угол Ъ.- чемодан. Битый фрей Ъ.(или
битый фраер) - не вор, но авторитетный опытный лагерник. Таким
был сам Якир: никогда "не ставил себя блатным", но бывал допущен
к воровским толковищам.
Феня - по-старому "блатная музыка" - заслуживает отдельного
разговора. Здесь скажу только, что с удивлением прочел в латвийском
журнале комментарии автора к составленному им же - с хорошим
знанием дела - глоссарию. Перенося свою вполне заслуженную неприязнь
к блатным на их язык, он отказывает фене в выразительности,
считает ее тупой и безобразной. Мы с Ю.Дунским так не думали.
Есть в блатном жаргоне и юмор, и образность:
Последний хуй без соли доедаем - живем голодно;
Ударить по старому рубцу - совокупиться (с женщиной);
Или всем известное "надеть деревянный бушлат".
Под влиянием фени формировался и общелагерный язык:
Фитиль - доходяга (потому что "догорает"); лебединое озеро -
компания доходяг (доходить имеет много синонимов, в том числе
поплыть).
Интересны и источники, часто самые неожиданные, за счет которых
феня пополняет свой словарный фонд; среди них даже иврит:
кешер, ксива, хевра, динтойра ("суд торы" - так называлось
всесоюзное толковище, высший воровской суд чести.)
Интересующихся могу отослать к нашему с Юликом рассказу
"Лучший из них" (журн."Киносценарии" N 3, 1992г.).
И последнее примечаие к главе "Церковь". Я написал ее в городе,
название которого начинается с той же буквы "Ц" - Цинциннати,
штат Огайо. Мы с женой Мариной гостим у дочки Юли. Жарко; в
соседней комнате капризничает по-английски внук Сашка, скулит
вполне по-русски лабрадор-ретривер сучка Люси, орет двухмесячная
Франческа-Габриелла, она же Гаврюша-Хрюша - а я сижу в трусах и
вспоминаю... (Юлик Дунский сказал бы: "Давно ли по помойкам ползали?")
V. КРАСНАЯ ПРЕСНЯ. МЕСТА РЕВОЛЮЦИОННЫХ БОЕВ
К Концу мая Церковь стали энергично разгружать. Каждый день
увозили несколько партий, человек по тридцать - сколько удавалось
запихнуть в воронок. Известно было, что сейчас повезут в пересыльную
тюрьму на Красной Пресне, а оттуда этапом в лагерь. Мы
надеялись попасть все вместе, но не тут-то было: гулаговское начальство
не любило, чтоб однодельцы оказывались в одном лагере.
Боялись, похоже, что "из искры возгорится пламя" и антисоветчики
продолжат свою контрреволюционную деятельность в лагерях. Но ан-
тисоветчики-то были липовые, а "деятельности" не было вообще. Чекисты
сами придумывали себе страхи - как героиня Корнея Чуковского:
"Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать..." Нарисовала чудище
и заплакала: "Это бяка-закаляка рогатая, я ее боюсь!"
Ну, хорошо, нашу "группу" легко было разослать по разным лагерям:
всего четырнадцать человек. А вот с настоящими однодельцами
- бандеровцами, власовцами, литовскими "бандитами", т.е. партизанами-националистами
- с теми было посложней, на всех отдельных
лагерей не напасешься... Короче говоря, всех нас увезли из
Бутырок порознь, и снова встретиться нам пришлось очень нескоро.
Воронок, в котором ехал я, на этот раз был не купейный, а
общий и набит до отказа. Пассажиры стояли, притиснувшись друг к
дружке, и слушали поучения доцента Каменецкого. Где, кого и чему
он учил до ареста, я забыл, но эту его лекцию помню наизусть:
- Товарищи, - вещал он, - сейчас нас привезут на Красную
Пресню. Там мы, возможно, встретимся с уголовниками и, возможно,
их будет много. Но ведь они все трусы, это всем известно! Если
дать им организованный отпор, они ничего не посмеют сделать! Давайте
держаться так: один за всех, все за одного!
Путешествие было не очень долгим. На Красной Пресне нас высадили
и велели ждать на дворе. Новоприбывшие - кучек пять-шесть
- сидели на земле в разных углах тюремного двора.
Подъехал еще один воронок, и из него с веселыми криками вывалилась
очередная партия. Даже я, с небольшим моим опытом, определил
сразу: это Индия. Еще в Церкви Петька Якир объяснил нам,
что Индией называется камера или барак, где держат одних блатных.
От нечего делать они режутся в стос - штосс пушкинских времен -
самодельными картами; за неимением денег, играют на одежду. Про-
игравшиеся сидят голые "как индейцы" - отсюда название "Индия".
Такая камера имелась и в Бутырках; и вот, ее обитателей привезли
и посадили на землю рядом с нами. Едва надзиратель отошел, оголодалые
индейцы кинулись к нам:
- Сейчас похаваем! - радовались они: у всех фраеров были
узелки, набитые, как надеялись воры, продуктами. - Давай, мужик,
показывай - чего у тебя там?
Молодой вор схватился за мой рюкзачок, но я держал крепко -
помнил, как мы управлялись с блатными в "церкви", под водительством
Ивана Викторовича. Сказал:
- Ничего нет.
- Думаешь, твое шмотье нужно? Да на хуй оно мне усралось!..
Бациллу давай, сладкое дело!*)
Он потянул рюкзак к себе, я к себе. Тогда он несильно стукнул
меня по морде, а я в ответ лягнул его ногой - так удачно, что
ворёнок завалился на спину. Доцент Каменецкий и остальные, замерев
от страха, наблюдали за этим поединком, довольно нелепым:
драться, сидя на земле, очень неудобно.
Заметив непорядок, подбежал вертухай:
- Почему драка?
- Сами разберемся, - сказал я. Не хотелось уподобляться рыжему
Женьке, просить у них защиты. Надзиратель удалился, а мой
противник зашипел:
- Ну, сукавидло, тебе не жить! Попадешь со мной в краснуху -
удавлю! В рот меня ебать!
- Видали мы таких! - ответил я. Хотя таких - во всяком случае,
в таких количествах - не видал и даже не все понял из его
грозной речи. Потом уже узнал, что "сукавидло" это композиция из
двух ругательств, "сука" и "повидло дешевое", а "краснуха" это
товарный вагон, теплушка.
Разговор наш был недолгим: Индию подняли и куда-то увели.
Тогда вернулся дар речи и к Каменецкому:
- Очень правильно, Валерий! Вы молодец, только так и надо.
А Саша Стотик - одноделец моего однокамерника Володи Матвеева
- обнимал меня за плечи и причитал:
- Pobre chico! Pobre chico!
Это я понимал. "Побре чико" - по испански "бедное дитя". Ребята
с факультета международных отношений очень гордились своим
испанским языком. Кстати, это от Стотика я узнал, что любимая с
детства романтическая "Кукарача" - просто похабные мексиканские
частушки...
Я не стал выяснять отношений, интересоваться, почему не сработал
лозунг "один за всех... и т.д." Тем более, что и нас вскоре
завели в корпус и определили в одну из пустующих камер.
Там было чисто и просторно. Но недолго мы радовались. Только-только
стали обживать новую квартиру, вольготно разместились
на двухэтажных сплошных нарах - я на втором этаже, в углу, - как
снова лязгнул замок, дверь распахнулась, и в камеру ворвалась
волчья стая: наши недавние соседи-индейцы. Вожак - невысокий, золотозубый,
в отобранной у кого-то велюровой шляпе - огляделся и
бросился назад к двери, забарабанил кулаками:
- Начальник! Куда ты меня привел? Здесь, блядь, одни фашисты!
Я их давить буду!
- Дави их, Лёха! - отозвался из-за двери веселый голос. Так
я узнал, что мы не просто контрики, но и фашисты. Скоро узналась
и кличка "старшего блатного" - Лёха с рыжими фиксами. А еще нем-
ного погодя ясно стало, какие интересные отношения связывают воров
с тюремной администрацией. Но буду рассказывать по порядку.
Лёха взвыл по волчьи и стал бегать взад-назад по проходу
между нарами.
- Фашисты! Контрики!.. Вот кого я ненавижу! - выкрикивал он,
задыхаясь от ярости. На губах - честное слово! - выступила бешеная
пена. - Нет жизни, блядь! Всю дорогу через них терплю!
Его хриплый баритон взвивался все выше, до истерических альтовых
высот. Остальные воры бегали за ним, успокаивали:
- Брось, Лёха! Не надо! Не психуй!
Но он не унимался. Продолжая симулировать истерику, оторвал
от нар узкую доску, заорал:
- Кто там на дворе заедался?! Где очкастый?
Я придвинулся к краю нар - без особой охоты. Но держа фасон,
сказал спокойно:
- Я, что ли?
Шарах!!! Лёха со всего размаху двинул доской - но не по мне,
а рядом, по нарам. Тут я окончательно убедился, что это спектакль
- наверняка не в первый раз разыгранный и целью имеющий навести
ужас на фраеров, подавить в зародыше волю к сопротивлению. Сработало.
Камера затихла в ожидании дальнейших неприятностей; никто
не вступал в дискуссию.
И воры приступили к главному делу. Расползлись по нижним и
верхним нарам, стали потрошить узлы, чемоданы и вещмешки, забирая
еду и что получше из барахла. У них ведь были налажены деловые
контакты с тюремным начальством. Через одноглазового нарядчика -
заключенного, но не "фашиста" и не блатного, а бытовика - скорей
всего, проворовавшегося снабженца - все, отнятое у фраеров, уплы-
вало за зону в обмен на водку и на курево.
Поэтому-то блатных перебрасывали из камеры в камеру, расширяя,
так сказать, фронт работ. Прибывали из Бутырок новые партии
"чертей", и "люди" пускали их в казачий стос.**)
Дошла очередь и до меня. На этот раз мной занялся один из
самых авторитетных воров - Петро Антипов, который, как сообщили
его коллеги, "по воле хлябал за дважды героя". Т.е., носил украденные
где-то Золотые Звезды и ордена Ленина, выдавая себя за
дважды Героя Советского Союза.
Он подсел ко мне, спросил миролюбиво:
- У тебя, правда, ничего нет?.. Ну, ладно... А ты кто? Студент?
Я ему рассказал кто я, где учился, за что сижу. Петро выслушал
с интересом, посоветовал:
- Вообще-то, не лезь на рога. Лучше держись с нами.
Ко мне в рюкзачок он не заглянул. А мои сокамерники безропотно
позволяли копаться в своих пожитках. Один попробовал было
протестовать - Эмиль Руснак, красивый молдованин, по делу - шпион
румынских королевских войск. Но получив в глаз, смирился и он.
Вся операция заняла не больше часа. После этого воров от нас перевели
- наверно, на следующий объект, в соседнюю камеру.
С некоторыми из них я потом встречался - в этапах, в Каргопольлаге.
Они были мне интересны. Я присматривался и прислушивался
- и со временем кое-что понял в "цветном народе", как они именовали
себя. А еще называли себя - с гордостью - "босяки", "воры",
а также "урки", "жуковатые", "жуки-куки" - и "люди", о чем
уже сказано. Они делятся по рангам: самые авторитетные - "полнота",
самые презираемые - "порчаки", т.е., воры с подпорченной ре-
путацией.***) Есть еще "полуцвет" - приблатненные, но не всем
критериям отвечающие. А есть и "суки". Сука - существо презираемое
и ненавидимое законными ворами. Он ссучился, т.е., изменил
воровскому закону и пошел в услужение лагерному начальству: согласен
быть комендантом зоны, заведовать буром - бараком усиленного
режима, внутрилагерной тюрьмой; даже дневальным у "кума", оперуполномоченного,
согласен стать!.. Война между ворами и суками
шла в прямом смысле не на жизнь, а на смерть. Пользуясь этим, администрация
иногда нарочно сводила их вместе и тем провоцировала
кровавые побоища - чтобы проредить ряды и тех, и других: ведь суки
были очень ненадежными и опасными союзниками. О "перековке"
никто никогда всерьез не говорил и не думал. По образу мыслей и
действий суки оставались такими же уголовниками, как законные воры,
но не были связаны моральными обязательствами, которые - хотя
бы формально! - накладывает "закон" на честного вора Ъ.(частое словосочетание;
для блатных оно не звучит смешно). Честный вор не
должен иметь с ссученным никакого дела. Если он, даже по незнанию,
с сукой похавает, т.е., поест, то сам будет считаться ссученным.
Что ж, и в мире нормальных людей незнание закона не служит
смягчающим обстоятельством.
Воры не очень уважают убийц, "мокрушников".****) Объясняется
это не природным добродушием, которого у блатных сроду не водилось.
Просто не хочется лишних осложнений с милицией. А одна из
самых уважаемых воровских профессий это ширмачи (или шипачи),
т.е., карманники. Их ремесло требует многих качеств: высокой техники,
сметливости, небоязни риска.
Терпеть не могут блатные хулиганов с их бессмысленными
жестокими драками. Сами воры между собой решают споры на толкови-
щах, которые я уподобил бы, пожалуй, закрытым партсобраниям.
Убить вора можно только по приговору воровского суда.
Друг к другу настоящие босяки относятся с подчеркнутым уважением.
Никаких "Петек", "Сашек", "Колек" и в помине нет. А есть,
уважительно и ласково, Петро, Шурик или Сашок, Никола. Иван всегда
Иван, а не Ванька (часто - Иван-дурак; эта кличка, как и у героя
сказок вовсе не свидетельствует о нехватке ума). Степан всегда
Степан, а вот Сергей - Серега, Алексей - Лёха, Леонид - Ленчик
и т.д. Я встречал Леву-жида и двух Володь-жидов; эта кличка также
не означает дискриминации. Антисемитизма в воровском мире нет,
каждого судят по заслугам.
Правда, когда нас на Красной Пресне выводили на прогулку -
из-за невыносимой духоты по нескольку камер сразу ( в камерах
каждый день случались обмороки) - так вот, увидев мою еврейскую
физиономию во время прогулки, молоденький блатарь сидевший со
своими метрах в тридцати от нас, принялся молча дразнить меня.
Без слов, одной мимикой он ухитрялся совершенно отчетливо прокартавить:
- Ой, Абрам Моисеевич! Ви-таки попали?! Что ви говорите! Какой
кошмар!
Но это не по злобе, а так, для забавы. Многие из воров
по-настоящему артистичны - что, впрочем, не делает их лучше ни на
копейку.
Я бы долго мог рассуждать на воровские темы, но случай еще
представится.
А сейчас продолжу историю своей жизни на Красной Пресне.
После того, как воры во главе с Лехой удалились с добычей,
нас тоже перевели в другую камеру. Там меня ожидала приятная
встреча с Юркой Михайловым, моим однодельцем, и Сашей Александровым,
с которым мы подружились в Церкви. (Его фамилия почему-то
произносилась с ударением на последнем слоге, Александров; так же
непривычно, как Всеволод Иванов.)
Юрка и Саша немедленно согнали на пол какого-то латыша и я,
с легкими угрызениями совести, лег на его место.
У Саши правая рука была на перевязи: оказалось, подрался с
ворами и ему сделали "прививку" - т.е., черканули ножом по руке.
До войны он был инженером; воевал, попал в финский плен и три раза
бежал из лагеря военнопленных. Каждый раз его ловили и наказывали.
Невысокий, но крепко сколоченный, лицом и фигурой похожий
на молодого Бонапарта, в финском лагере он доходил: был момент,
когда весил всего сорок килограммов. (А в московских тюрьмах набрал
прежний вес, из дому ему носили хорошие передачи).
После третьего побега финны решили больше не рисковать и из
лагеря перевели Александрова в тюрьму. Тогда он решился на хитрый,
как ему казалось, ход: написал заявление, что готов пойти в
школу диверсантов. Забросят на советскую территорию, думал Саша,
и - терве-терве! По-русски сказать - привет!.. Но умные финны понимали,
что такой неутомимый беглец честно служить им не будет. В
школу диверсантов его не взяли, оставили в тюрьме - однако, заявление
не уничтожили. А когда после конца войны военнопленных
возвращали на родину, вместе с Александровым советским властям
передали и его заявление - то ли по равнодушию, то ли по пакостности.
Так Саша получил свои десять лет по ст. 58-1б, измена родине...
Блатных в нашей камере было мало, поэтому мы решили - опять
же по инициативе доцента Каменецкого - ввести здесь закон фрае-
ров, как в "церкви". Договорились: кто первый получит передачу,
не позволит ворам ее "ополовинить", а в случае каких-нибудь осложнений
все вместе дадим отпор. Ну как же: один за всех, все за
одного!
Понятно, первому принесли передачу мне. Я вернулся в камеру
с глиняной миской в одной руке и с алюминиевой в другой. В обеих
мисках было молоко. Я поставил их на нары - и сейчас же сверху,
где обитали блатные, ко мне спустился Васька Бондин, здоровый
лоб, "тридцать два в отрезе". (Это определение пришло из северных
лесорубных лагерей: так маркировали солидное бревно толщиной в 32
см. "Во ряха! - говорили про кого-нибудь мордатого - Тридцать два
в отрезе!") Васька потребовал:
- Фрид, выдели и нам.
Как условлено было, я отказал ему:
- Своих едоков много.
- Смотри, будет как с Александровым!
Сашу "пописали" в аналогичной ситуации. Но я, верный уговору,
сказал:
- Попробуй.
Он и попробовал. Слазил к себе на верхние нары, вернулся с
ножом:
- Ну? Дашь?
- Не дам.
Тогда он воткнул нож в мою ногу, повыше колена, рванул вниз
- и распорол, вместе с кожей и мясом, брюки. Это я заметил, а боли
сгоряча не почувствовал. Второй ногой, обутой в сапог, я двинул
Ваське в морду. Сапоги были юфтовые, тяжелые; воры называют
их "самосудскими" - такими, считается, мужики забивали насмерть
цыган-конокрадов.
Бондин вывалился на середину камеры, а я выскочил следом -
как был, с миской молока в руке. Миску я разбил о его голову. Потекла
кровь, смешиваясь с молоком. "Красавец парень, кровь с молоком!"
- смеялись потом в камере. Но это потом, а пока что он
еще два раза ударил меня ножом - в грудь и
...Закладка в соц.сетях
