Жанр: Драма
58 с половиной или записки лагерного придурка
...лялись новые простыни и
наволочки - чистые, но явно не из магазина. Тайну их происхождения
я узнал случайно. Мы с Васькой ехали поздно вечером на
воробьевской пролетке. Вдруг он натянул вожжи, сунул их мне и,
соскочив с козел, нырнул в темень. Прямо как в о.генриевском
рассказе про ограбление поезда:"Полковник, подержите лошадей".
Поезда Васька не грабил; он был, оказывается, "голубятником" - так
называются воры, крадущие белье, вывешенное для просушки. В тот
раз его добычей стал небольшой ковер.
Мораль читать нашему гостеприимному хозяину мы не стали, хотя и
призадумались, не съехать ли нам с квартиры. Мы принимали его
таким, как есть. А товарищем он был надежным. И по-своему тонким
человеком - подчеркиваю: по-своему. Расскажу, чем кончилась
история с краденым кобелем.
По настоянию Васькиной любовницы его переселили в конуру возле
дома. Характер его от этого не улучшился: пес сохранил ненависть
ко всем, на ком не было красных погон. Выскакивал из будки и молча
кидался на прохожих; спасибо, цепь была крепкая...Васька очень им
гордился.
Но один из напуганных вернулся с длинным дрыном и, не подходя
близко, жестоко избил собаку. Бил так долго, что "сломал" ее - как
ломают хищников жестокие дрессировщики. И кобель перестал кидаться
на людей; теперь при виде любого прохожего он с жалобным воем
залезал в свою конуру. Из свирепого сильного зверя превратился в
"тварь дрожащую"... Этого Никулин вынести не мог. Взял топор и
зарубил своего любимца - из тех же соображений, что и Вождь,
убивший Мак-Мерфи, героя "Гнезда кукушки".
Много лет спустя, когда мы жили уже в Москве, из Инты нам написали:
Никулин снова сел - за драку, ненадолго. Мы отправили ему в лагерь
посылку и велели: будешь ехать через Москву - приходи к нам! В
ответном письме он поблагодарил за бердыч, а от приглашения
отказался. Написал:"Увидимся на вокзале" - считал, что в нашей
новой жизни он нам не компания. Зря считал, нашим московским
друзьям он бы понравился... Так и не увиделись.
В 54 году подошли к концу срока у очень многих. А многие и не
досидели "до звонка" - их выпустили микояновские тройки.хх)
Минлага бериевская амнистия 53-го года почти не коснулась:
уголовников у нас можно было по пальцам пересчитать. Мы только по
наслышке знали о том ужасе, который нагнали на мирное население
российских городов воры и бандиты, выпущенные на волю Лаврентием
Павловичем. Их так и называли - "бериевцы". После того, как с
Берией разделались, пошла молва: он эту публику выпустил с
умыслом, хотел создать из них лейб-гвардию. Уверен, что это
обычный чекистский вымысел, "деза".
Инту наводнила пятьдесят восьмая. Вышли на свободу наши друзья -
Женя Высоцкий, Славка Батанин, Светик Михайлов, Сашка
Переплетчиков.С жильем в нашей стране всегда были трудности, а в
тех обстоятельствах и подавно. Комбинат Интауголь переделал в
общежития для освободившихся опустевшие лагпункты. Но жить - хотя
бы и без охраны - в тех же бараках мало кто захотел. Искали выход
- и нашли.
К этому времени в поселке имелось два многоэтажных дома. В них
жили вольные сотрудники комбината. Парового отопления не было, но
на каждого жильца приходилась кладовка для дров - каморка в
подвале размером с одиночку на Малой Лубянке: метра полтора на два
с половиной, без окна. В эти-то кладовки и стали вселяться
вчерашние зеки. Законные владельцы протестовать боялись: поспорь с
этими лагерниками - возьмут, да подожгут со зла!..
Кое-кто из наших временно поселился у знакомых. А собиралась наша
компания в семейных домах. Иногда у Шварца - он окончательно
перестал считаться с рекомендациями особого отдела и водил дружбу
с нечистыми. Его жена Галя очень полюбила нас с Юликом. На филфаке
ленинградского университета она слушала лекции нашего учителя
Трауберга, так что было о чем поговорить.
Но чаще мы бывали у Гарика с Тамарой. И чем ближе узнавали их,
тем больше уважали.
Гарри Римини - какие имя и фамилия! - был не англосаксом и не
итальянцем, а польским евреем из Вильно. Интеллигентный отец
назвал его в честь латинского поэта Горацием (по-польски -
Горациушем). Семья была интересная. Старшая сестра Елка -
убежденная сионистка; в их доме, по-моему, сам Жаботинский бывал.
Она уехала в Палестину еще до войны. А Гарри был убежденным
коммунистом и состоял в польском комсомоле. Чтобы он переменил
убеждения, потребовалось многое.
Когда началась война, он перешел линию фронта: хотел в рядах
Красной Армии воевать против фашистов. Раздобыл паспорт на имя
поляка Иосифа Константиновича Требуца, прошел с ним по Литве и
Польше через все немецкие кордоны - а через наши пройти не смог.
Обвинили его, естественно, в шпионаже; поляк, еврей - какая
разница?. И посадили на десять лет. Без посылок, в чужой стране, с
чужим языком, он ухитрился не только выжить, но и достичь
командных высот на производстве. Не сразу, конечно. Голодал,
доходил, но не сдавался. И кончал срок чуть ли не начальником
лесобиржи.
Умный, начитаный, ироничный, он и на воле умел поставить себя
так, чтоб с ним считались - все и всерьёз.
К ним с Тамарой тянулся самый разный народ. Оказалось, что в
Инте много выходцев из Польши, очень неглупых ребят. Один, Антон
Гроссман, рассказал о своем первом знакомстве с советскими. Это
было в 39 году, в первые дни после прихода наших. Перед окнами
Антона каждое утро встречались два хозяйственника. Оба приехали
вывозить заводское оборудование, и каждый считал, что другой сует
ему палки в колеса. Утро начиналось с отчаянной матерщины: они
грозили друг другу страшными карами. Голоса спорящих взвивались до
самых небес:
- Я тебе яйца оторву!
- А ты у меня кровью ссать будешь!
И в тот момент, когда дискуссия, считал Антон, должна была
перейти в мордобой, они резко меняли тональность:
- Значит, договорились. По рукам.
К этой советской манере вести дела Антон так не сумел
привыкнуть.
Сам он славился пунктуальностью и был большим аккуратистом. К
себе в бухгалтерию приходил всегда в начищенных ботинках и при
галстуке - большая редкость в Инте. Но он и в Польше был франтом.
Там как-то раз Гроссману не достался хороший билет, и он поехал
третьим классом. Рядом сидел другой еврей и лузгал семечки. Шелуху
он сплевывал на пол, но часть попадала на колени Антону.
Представляю, как он, чистюля, страдал от этого. Не вытерпев, он
сделал соседу замечание:
- Если бы рядом с вами сидел поляк, вы бы себе этого не
позволили.
Тот не удостоил Антона ответом. Повернулся к жене и сказал:
- Посмотри на этого еврейского Гитлера!..
Антиподом Гроссмана был его земляк, кузнец Хаим Лифшиц. В Инте он
назывался Федя. Здоровяк, пьяница, он шлялся по поселку со своей
овчаркой Рексом и картаво науськивал ее на встречных: "Р-рекс!
Взац!" - т.е., "взять!" Рекс, трезвый в отличие от своего хозяина,
виновато вилял хвостом, всем видом показывая: "Не сердитесь,
пожалуйста, на пьяного дурака".
Но дураком Федя не был. Имел деловую хватку: в Инте завел свиней
и жил со своей Любкой безбедно. А когда уехал в Израиль - бывшим
польским гражданам это удалось довольно скоро - он и там преуспел
больше других. Бросил пить, открыл мастерскую и делал бизнес на
товарных весах: изготовлял их, ремонтировал, а главное - "учил",
так налаживал, что они показывали вес, выгодный для владельца.
Когда надо - больше, когда надо - меньше. Так что разговоры о том,
что все жулики остались в России - вражеская пропаганда.
- Думаете, если Святая Земля, там и люди святые? - сказала по
этому поводу Тамара Римини.
Все польско-еврейские интинцы увезли с собой русских жен (а Зяма
Фельдман - мордовскую). Федя-Хаим Любку оставил. Но дочери всегда
помогал; она даже гостила у него в Хайфе.
Не умея ни писать, ни говорить толком ни на одном языке, включая
иврит, Федя Лифшиц разъезжал по всему миру. Хвастался:
- Если есть мани-мани, дорогу кто-нибудь покажет!
Такой вот израильский Митрофанушка...
Новый 1955 год в доме у паньства Римини встречала странная, очень
разношерстная компания. Большинство - такие, как мы, вечные
поселенцы: Свет, Женя Высоцкий, Ян Гюбнер. Но был там и отпущенный
из лагеря на выходной день двадцатипятилетник Ромка Котин, был и
другой Ромка, Шапиро. Этот сбежал на минутку с шахты 9 - поднырнул
под колючую проволоку, выпил с нами шампанского и полез обратно.
Охрана была уже не та - и оказалось, что не нужны ни пулеметы на
вышках, ни овчарки: никто бежать не собирался. Пришла в гости
бесконвойница Алла Рейф - бывшая участница антисоветской
молодежной группы "Юные ленинцы". А еще там была коммунистка и
народный заседатель, лагерный доктор Аня Ершова, с которой крутили
любовь трое из присутствовавших. Присутствовали, конечно, и
парторг шахты 13/14 Михаил Александрович Шварц с супругой.
Говорят, людей сближает общее горе. Общая радость сближает еще
больше; мы же помним День Победы, 1945 год! (Через пятьдесят лет в
95-м так не было, к сожалению). Новый 1955 год Инта встречала в
ожидании больших перемен. Чекисты ждали их с тревогой, мы - с
надеждой и верой. Все самое плохое было позади.
ПРИМЕЧАНИЯ к гл.ХХ
+) В 92-м году из Израиля приехал погостить Гарри Римини.
Алёша Арцыбушев - полысевший, бородатый - зашел повидаться со
старым другом. И увидел эскизы Зои Дунской (она архитектор и
занимается реставрацией церквей). Арцыбушев обрадовался:
- Вот что мне нужно!
Он сосватал Зое срочную работу: к прибытию мощей св.Серафима
Саровского надо было привести в порядок интерьер храма в
Дивееве... Интинская зековская солидарность до сих пор в действии.
А года два назад в нашем доме повстречались и интинские жены -
Тамара Римини и Варя. Пришла и Мариха - рыжая, красивая. Больше
всех радовалась встрече Варя - будто чувствовала, что скоро умрет.
И умерла через два дня от сердечного приступа.
хх) Не очень понятно,чем руководствовались "микояновские
тройки", решая судьбы заключенных. Еще когда мы были на 3-м, ушел
по решению тройки на свободу "изменник Родины" Славка Мещеряков -
ушел, не доотбыв длинного-длинного срока, а мы, "язычники",
остались. Выйдя за зону он весело крикнул нам из-за проволоки:
- Фраера! Я всегда говорил: держаться надо за Адольфа!
XXI. КРОКОДИЛ ПОД КРОВАТЬЮ
Чувствую, что рассказ мой затянулся до неприличия. Обещал
друзьям написать о нашей с Юликом лагерной эпопее (Каплер говорил
- опупее) а все чаще тянет рассказывать чужие истории. Потому что
почти у всех наших близких товарищей они были интереснее и
драматичнее, чем моя.
Например, у Ромки Котина, "вольноотпущенника", с которым мы
встречали Новый Год.
В первые дни войны он оказался в немецком плену. Очень
еврейский нос отчасти компенсировался голубыми глазами и волосами
цвета лежалой соломы. Как правило, военнопленные евреи выдавали
себя за татар или осетин: мусульмане тоже обрезанные. Ромкина
внешность этого не позволяла, и он рискнул, сказался белорусом. По
счастью, немцы редко требовали предъявить для проверки крайнюю
плоть - то ли брезговали, то ли верили на слово (немецкой
доверчивостью наши пользовались вовсю). Но советского человека так
легко не проведешь: Котина расшифровал кто-то из товарищей не
несчастью. За молчание он потребовал хорошие Ромкины сапоги.
Сделка состоялась, но на всякий случай Роман перелез ночью в
соседнюю секцию: лагерь был временный, просто площадка, обнесенная
колючей проволокой и разбитая на квадраты. А стационарный лагерь,
куда попал самозванный белорус, был в Норвегии. Там, в постоянном
страхе, что продаст кто-нибудь из своих, он прожил четыре года - а
в довесок получил 25 лет ИТЛ. Вышел, не досидев, и со временем
снова поехал за границу - и на этот раз не в Норвегию, а США. Там
он и досидел до конца отпущенного ему судьбой срока.
Но совсем уж удивительным был немецкий отрезок биографии Яна
Гюбнера. По-настоящему он был Исаак, но у себя в Полше назывался
Яном, а у немцев - Гансом.
Я уже рассказывал про Эрика Плезанса, англичанина, служившего в
СС. Но еврей в СС?!. Именно так. Исаак-Ян-Ганс служил при
эсэсовской части буфетчиком. Было это где-то под Винницей. Или под
Полтавой.
Как и Ромка Котин, Ян был голубоглазый блондин. Но курносый и
красномордый - так что с успехом выдавал себя за фольксдойча. У
него и фамилия вполне немецкая - Hubner. С русской женщиной Валей
они прижили дочку, которую назвали Гретой, Гретхен.
Гюбнера тоже заложил советский человек: старик-украинец настучал
солдатам, что буфетчик-то у них того... Немцы не поверили, со
смехом рассказали Яну. У того душа ушла в пятки, но он и виду не
подал. Схватил эсэсовский кинжал, закричал что сейчас пойдет,
убьет негодяя. Камерады его успокаивали:
- Что ты, Ганс, брось! Старикашка выжил из ума, кто его будет
слушать?
(Много лет спустя Ян рассчитался с доносчиком. Съездил в тот
городок навестить Валю и Грету, а заодно навестил старика. Сказал
ему:
- Дедушка, теперь я могу открыть вам всю правду. Я разведчик,
полковник КГБ. У немцев я выполнял особое задание. А вы знали, что
я еврей, но не сказали им. Так ведь? Или не так?
- Так, так, Ганс, - лепетал перепуганный насмерть старик.
- И вот я приехал специально, чтобы сказать вам спасибо. - Тут
Ян перестал улыбаться. - Сейчас еду на задание. Но я скоро
вернусь, и мы еще поговорим. Вы меня поняли?
И ушел, оставив деда в полуобморочном состоянии.)
Звездный час его эсэсовской карьеры настал, когода в их часть приехал
фельдмаршал фон Маннштейн. Ян был знатоком ресторанного дела и
приготовил для высокого гостя какие-то особо изысканные
тарталетки. Тот поинтересовался: кто в этой глуши способен
сотворить такое. Ему объяснили: есть тут у нас один фольксдойч,
очень толковый. Фельдмаршал пожелал увидеть его.
Ян повторил ему свою "легенду", как сказал бы настоящий
разведчик: старый Гюбнер держал во Львове - Ян называл его
Лембергом - большой ресторан. Когда Польшу поделили между Рейхом и
Советами, Лемберг достался русским. Гюбнеры знали что они,
фольксдойчи, могут репатриироваться в Германию. Но отцу жалко было
расставаться с рестораном. И как старик просчитался! Ресторан
отобрали, отца отправили nach Siberien. А Ян при первой
возможности перебежал на сторону германской армии.
- И ы никогда не был в Рейхе?
- Никогда. Но мечтаю.
- Ну, иди.
Уходя, Ян слышал, как Маннштейн сказал офицерам:
- Этот парень никогда не был в Германии, aber die deutsche
Kultur ist in Blut geboren. Немецкая культура - она в крови!
В Германию Ян Гюбнер попал после капитуляции: его отправили в
Торгау, и в тамошней тюрьме он ожидал суда. Соседом по камере был
высокий эсэсовский чин. Они болтали о том, о сем. Немец рассказал,
что в молодости у него был роман с евреечкой; от нее он даже
научился писать свою фамилию еврейскими буквами. И он
вывел:"Шмидт". Ян взял у него карандаш, поправил:
- Вы написали букву "самах". А надо вот так - "шин".
- Ты-то откуда знаешь? - удивился эсэсовец.
- А я еврей.
Немец не поверил. Пришлось Яну предъявить доказательство. После
этого сосед по камере надолго замолчал. И под конец сказал только
одну фразу:
- Теперь я знаю, почему мы проиграли войну...
В советском лагере Яна спасала та же изворотливость и уменье
рисковать. На участке, где я был писарем, он работал в паре со
здоровенным немцем Эмилем Гучем. Оба вкалывали на совесть, норму
выполняли процентов на 130 - без моей помощи. Но тянуло Яна на
более привычную работу: на вакантную должность зав.складом. Он
стал подсылать к начальнику шахты ходоков из вольняшек, чтобы
говорили: вот, есть такой Гюбнер,проходчик. Работает в забое, а
хорошо знаком со складским хозяйством.
Воробьев вызвал Гюбнера, предложил принять склад. Ян отказался
наотрез.
- Зачем мне эта морока? Я работаю, мной, слава богу довольны -
и я доволен.
Вернулся в забой, но агитацию не прекратил. Его второй раз вызвали к
Воробьеву.
-Давай, Гюбнер, принимай склад!
- Гражданин начальник, я не хочу. Опять будут говорить: вот,
еврей лезет на теплое место.
- Так ты же не лезешь, это мы тебя просим.
- Спасибо, гражданин начальник, но мне и в шахте хорошо.
И только на третий раз хитромудрый Ян дал себя уговорить.
Вступление в новую должность он отпраздновал, подарив каждому из своих
ходатаев по цинковому бачку, украденному в первый же день со
склада.
(У меня, кстати, сохранилась подаенная Яном простыня - в
мелких дырочках, но еще крепкая. Из такой ткани, наверно, шьют
паруса.)
А освободившись, Гюбнер немедленно стал строить - вместе с
Жорой Быстровым - добротный просторный дом. Стройматериалы были
примерно того же происхождения, что бачки и простыня.
Это было в 55 году; освободились они оба в 54-м. Я забежал вперед
- а много важных событий происодило еще раньше.
Освободился и уехал из Инты Каплер. Мы знали, что он просил отправить его
на Воркуту, к жене Валентине Георгиевне. Ответа не было, и мы
гадали, в какой день его повезут к поезду - в четный или нечетный.
(Вагонозак ходил ждень на юг, день на север). Каплер поехал на юг.
О том, что было дальше, Алексей Яковлевич рассказал нам уже в
Москве.
С вокзала его отвезли на Лубянку. И он совсем приуныл:
чувствовал, что Берия не простит ему давнего романа со Светланой:
Лаврентий Павлович хотел женить на дочери Сталина своего сына
Сергея.
Шли дни, а Каплера на допросы не вызывали. Это еще больше пугало.
И вот, наконец, его все-таки повели к следователю. Тот спросил:
есть ли у Каплера родственники в Москве, у кого можно
остановиться? Потому что сейчас он выйдет на свободу...
Только переступив порог Центральной тюрьмы, Алексей Яковлевич узнал,
чему он обязан чудесным избавлением: прочитал в газете на стене об
аресте врага народа Берии. Сел на скамеечку в сквере на площади
Дзержинского и заплакал...
В Москве он сразу разыскал мою маму. Узнав, что нас оставили на
вечном поселении, Каплер стал слать нам письма, уговаривая писать
заявления с просьбой о реабилитации.
"Пишите в прокуратуру, в Министерство Речного Флота, в Главкондитер,
в домоуправление - куда угодно! - заклинал он. - Пусть это станет
у вас привычкой - как чистить зубы, как умываться. Встали и
написали. Времена меняются!"
Времена действительно менялись, но не так быстро как хотелось бы. Мы
написали заявление и получили отказ, о чем нам со злорадством
объявили в комендатуре: нет оснований для пересмотра. Больше мы
писать не стали - нам и так неплохо жилось.
Ведь к этому времени у нас был свой дом. Нашел его для нас все тот
же Васька Никулин. Не хотел отпускать нас, но мы ему объяснили
главный резон: к Юлику собиралась приехать мама. Она не ладила с
невесткой, женой старшего сына, и верила, что у нас ей будет
лучше.
Васька понял. Договорился с женщиной, которая уезжала из Инты, а
других претендентов на дом отпугнул - в самом прямом смысле слова:
за столом переговоров воткнул в этот стол большой нож и велел не
соваться.
Теперь надо было срочно искать четыре тысячи, хозяйка дома уже
купила билет на поезд "Воркута-Москва".
Три тысячи нам одолжил мой бывший начальник Зуев - без звука снял
с книжки все, что было. А тысячу дала почти незнакомая женщина
Мария, которая приехала к мужу-бандеровцу и остановилась у Леши
Брыся. Занять-то мы собирались у него, но не застали дома. И Мария
спросила дрогнувшим голосом: а много надо?.. Развязала узелок и
дала нам недостающую тысячу. Видела она нас до того один только
раз - на новоселье у Брыся.
Он готовился к приезду жены Гали, отбывшей срок в Норильске, и
проблему жилья решил очень остроумно. В подвале, где другие
минлаговцы оккупировали чуланчики для дров, Леша приглядел отсек в
конце коридора площадью метров десять-двенадцать. Там даже оконце
имелось - высоко под потолком.
Со стройки приволокли несколько досок, дверь с дверной рамой,
дранку, известь и краску. И за одну ночь, навалившись всей
командой, мы перегородили коридор, оштукатурили стенку и побелили.
Дверь покрасили в тот же рыжий цвет, как двери всех кладовок.
Наутро никто не смог бы догадаться, что это новостройка - вроде,
все так всегда и было.
(Штукатурил и красил я в паре с красивой бандеровкой Дорой,
которая за работой пела мне украинское танго "Гуцулка Ксеня".
Немного погодя я сочинил новые, интинские, слова на эту мелодию и
посвятил их Доре. Ноона - еще немного погодя - вышла замуж за
другого.... Опять отвлекся).
Наше будущее жилище тоже не поражало размерами, но все таки это
был дом. Он состоял из комнаты и кухни, каждая по 8 кв.м. Строила
его прежняя владелица в спешке: доски пола лежали прямо на мху
тундры и прогнили. Трухлявыми были и каркасно-засыпанные стены;
вместо нормальных досок на обшивку пошли дощечки от ящиков.
Штукатурка кое где отвалилась, и в трех местах я ударом кулака
пробил в стене три сквозные дыры.
Приступили к ремонту. Как уже сказано, опыт строителя у меня был. А
кроме того на помощь пришли приятели. Чувство товарищества на Инте
было очень развить: без всякой аффектации, без долгих разговоров
ребята наваливались и делали. Знали, что завтра и им, возможно,
придется звать на подмогу. Такой обычай существовал и в других
местах - в русских селах ставили всем миром избу погорельцу.
Только там это делалось в давние времена, а на инте в недавние.
Штукатурить нам помогал Женька-Кирилл Рейтер. Неприятные подробности
нашей встречи на Красной Пресне мы не вспоминали. Он освободился
раньше нас, успел получить комнату, жениться, родить ребенка и
завести поросеночка. Тот жил в комнате и вел себя, как маленькая
собачонка: лез на колени, ласкался... Рейтер уговаривал и нас
жениться, обзавестись хозяйством, но мы не торопились.
Побелку сделали - очень быстро и профессионально - два немца, родичи
Ильзы Маурер. Немцев на Инте Юлик сравнивал с немыслимо живучими и
цепкими растениями: брошенные на мерзлую почву, они тут же пускали
корни, приспосабливались к новым условиям. Немцы были
неприхотливы, работящи и практичны. Построили себе дома; узнав,
что шахтеры не облагаются налогом на скотину, немедленно завели
свиней. У Эмиля Гуча, что работал в забое с Яном Гюбнером,
свинарник был не меньше колхозного - только не такой грязный. Мы
сходили в гости к старому Цоллеру, Ильзиному дедушке: колбасы,
копченности,, соленья -дом полная чаша!.. Русские немцы. Великие
терпеливцы и великие труженики.х)
Маляры-немцы ушли, и Юлик собственноручно довершил отделку
интерьера: натрафаретил по периметру комнаты, под самым потолком,
бордюр из тузов - пикового, бубнового, трефового и червонного. Для
этого не пришлось даже вставать на стул: потолок был невысок, да и
периметр такой, что узор много раз не повторишь. Но все равно, мы
очень гордились новым жилищем.
Правда, первое время мы не сразу находили дорогу домой,
особенно, если возвращались из гостей не совсем трезвые. Дело в
том, что улица Угольная, где мы теперь жили, улицей в обычном
смысле не являлась. Это был кусок тундры, застроенный как попало и
кем попало. Построили домик - ему пристраивается номер; допустим,
Э5. Где-то вдалеке вырос еще один - тот будет Э6. Наш адрес был
Угольная 14, но рядом стояли дом 3, дом 27 и дом 9а - в порядке
поступления.
А темнеет в Инте рано. И мы, заплутавшись среди строений, и на
свету то похожих друг на друга, в конце концов сдавались. Стучали
в какое-нибудь окошко и спрашивали:
- Где евреи живут?
В районе Уголной мы были единственными представителями этой
нации. Нам показывали:
- А вон за мостиком, где овраг.
Оказывается, мы уже два раза проходили мимо своего дома...
С Васькиной помощью мы перевезли на Угольную деревянную кровать
и зажили жизнью домовладельцев. Хозяйственные обязанности
разделили так: Юлик топит печку, я хожу с ведрами за водой -
колонка была в полкилометре от дома. Завели котенка - какой же дом
без кошки?
Питались мы - и наш котенок - исключительно макаронами с маргарином:
экономили, чтобы поскорее отдать долги. Правда, в обеденный
перерыв мы ходили в столовую. И с завистью смотрели на нищих,
которые гужевались за соседним столиком - обязательно с поллитрой.
В Инте их было всего двое - оба инвалиды. Они сидели (с перерывом
на обед) у дороги в поселок и пропитыми голосами окликали
прохожих:
- Братишка! Поможем, чем можем! - Получив отказ, беззлобно
добавляли.
- Ну и вали на хуй.
Сидели они всегда рядышком - казалось бы, в ущерб делу. Так или не
так, доходы их были больше наших.
Котенка макаронная диета не радовала, он рос хилым и умственно
отсталым. Вскоре он сбежал от нас - и, как оказалось, поспешил:
наш друг и одноделец Миша Левин прислал из Москвы недостающую
сумму. Мы одним махом рассчитались с кредиторами и перешли на
человеческую пищу; особенно популярна была в Инте тресковая
печень.
Беглому котенку нашлась заме
...Закладка в соц.сетях
