Жанр: Драма
Агафон с большой волги
...рал наш хлеб-соль и про нас же всякие гадости сочинил. Забирай
свои манатки и катись отсюдова узкой тропкой!
Изгнанная из комнаты, Варвара преследовала его непотребными выкриками
до тех пор, пока он не собрался бежать. Теперь он жаждал поскорее покинуть
ненавистный для него дом.
К его счастью, на улице он увидел около конторы грузовик. Шофер
Афонька Косматов — Апонька, как его называл Кузьма, — открыв капот,
копался в моторе. Ни о чем не спрашивая, Агафон перекинул чемодан через
борт и положил в кузов. Подошел к Афоньке и попросил, чтобы тот отвез его
в четвертое отделение.
— А мне, пымаш, не туда, — закрывая капот, ответил Косматов.
— Куда едешь? — хмуро, исподлобья посматривая на хитроватое рябое
лицо Афоньки, спросил Агафон.
— На вторую еду, пымаш, друг? Не могу, с моим бы удовольствием, но,
сам пымаш, посевная...
— Ничего. Сначала меня отвезешь, а потом на вторую поедешь, —
проговорил Агафон, чувствуя, как начинает раздражать его своими ухмылками
и словечком
пымаш
этот рябой и вороватый водитель.
— Я тоже спешу, — берясь за ручку и открывая дверцу, добавил он
твердо и решительно. — Сказал же, пымаш, не по пути! Вот человек! Да и в
кабину не могу посадить. Тут одна дамочка собралась со мною поехать.
— Что за дамочка? — спросил Агафон.
— Завмаг, пымаш, Варя Голубенкова.
— А она куда? — мрачнея еще больше, спросил Агафон.
— К Соколову, говорит, к партейному секретарю, спешно надо. Как тут
не возьмешь!
— Не поедет она, — ощущая холодок в груди, неожиданно заявил Агафон и
сел в кабину.
— Ну да? Только что тут была, — усомнился Афонька.
— Она раздумала. Видишь, я еду и чемодан уже в кузове, — еще более
решительно проговорил Агафон.
— Ага, значит, не едет. Ты ить у нее живешь? Ох, и бабец! — Афнька
подмигнул и полез в кабину. Косясь сбоку на неспокойного пассажира, он
включил зажигание, добавил: — Двадцать километров лишку, учти, пымаш...
потом бензинчику, того, возместишь, литриков...
— Ладно. Я тебе все учту! — вдруг прорвалось у Агафона. — Я тебе и
бензин, и ворованное сено, и самогонку, пымаш, все припомню. Трогай! —
вытаращив на вздрогнувшего Афоньку бешенством загоревшиеся глаза, рявкнул
Гошка.
— Какое сено, пымаш? Да я же шутейно, — с опаской поглядывая на
рассвирепевшего парня, пролепетал Афонька и дал газ.
Мотор фыркнул, задрожал, и сильным рывком машина тронулась с места,
тряско подпрыгивая по уличным кочкам. Вслед за грузовиком, повязывая на
ходу платок, что-то выкрикивая, бежала Варвара. Увидев ее в зеркальце,
Афонька хотел было притормозить. Заметив такое намерение шофера, Агафон
толкнул его локтем в бок, махнул рукой вперед и так взглянул ему в лицо,
что тот еще сильнее нажал на педаль газа.
— Ты же сказал, что она раздумала? — когда выехали на окраину поселка
и оставили рассвирепевшую Варвару далеко позади, спросил Афанасий.
— Давай жми, пымаш, — кратко бросил Агафон и дальше всю дорогу не
произнес ни единого слова.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Четвертое отделение совхоза было отдалено от центрального участка
примерно на двадцать километров и располагало тремя отдельными фермами:
молочной, свиноводческой и полеводческой, а вернее всего, бригадой,
выращивающей зерновые культуры и кормовые травы, правда, последние
засевались в очень незначительном количестве.
К моменту приезда Агафона ни управляющего, ни агронома, ни прочих
начальников на месте не оказалось. Все, кроме пастухов и доярок,
находились в поле. Общежитие, куда привел Агафона словоохотливый сторож
Архип Матвеевич Катауров, содержалось довольно прилично и чисто. Из
открытых настежь дверей были видны кровати, застланные зелеными одеялами и
белыми простынями. Зато в длинном узком коридоре, загородив почти весь
проход, стояло несколько кухонных столов с примусами, кастрюлями и
керосинками. Для бухгалтера имелась в конце коридора отдельная комнатка с
кроватью и небольшим столиком. Дверь ее выходила в саманную пристройку из
трех комнат, где помещалась контора. Одним словом, бухгалтер как
необходимое лицо находился всегда рядом.
— Очень даже резонно предусмотрено, я вам скажу, — костыляя на
деревянной ноге, говорил Архип, — тут тебе и канцелярия, тут и спальня,
сад-виноград...
— Какой сад? — устало садясь на койку, спросил Агафон.
— Извините, как вас по отчеству? Это у меня поговорка такая, припев
есть такой, мы на фронте все распевали:
Эх, сад-виноград, зеленая роща,
А кто ж виноват — жена или теща?
Эти слова, сморщив желтое, похожее на репу, лицо, смешное и лукавое,
Архип весело пропел звонким, удивительно молодым и приятным тенорком.
Агафону сторож понравился. Но ему все же очень хотелось, чтобы он поскорее
ушел. А тот присел на единственный табурет и, видимо, уходить не
собирался, продолжая начатый им разговор:
— Я к чему это говорю — удобствие! Сводочку какую составить,
расходчик черкануть, завсегда тут, под рукой. Сводочков-то у нас разных
хватает! — певуче протянул Архип Матвеевич.
Про изобилие сводок, которые составлялись здесь, Агафон знал и на его
слова ничего не ответил. Нагнувшись, он задвинул чемодан под кровать, не
зная, что же ему нужно сейчас, именно в эти минуты, предпринять.
— Вы в Дрожжевке-то, кажись, у Мартьяновой тещеньки проживали? —
дивясь пасмурности нового бухгалтера, спросил Архип и одновременно
подумал, что с этим молчальником небось четвертинки не раздавишь. С
бывшим-то бухгалтером, Зотом Ермолаичем, лафа была. Тот, бывало, попишет,
попишет, пощелкает на счетах, глядишь, кликнет Матвеича и пошлет...
— Жил! — вспоминая последнюю дичайшую сцену, ответил Агафон. — Жил,
жил, ну и что? — монотонно повторил он.
— Да так, ничего, сад-виноград... Сурьезная женщина! — со значением
добавил Архип Матвеевич.
Поддерживать разговор, да еще о Мартьяновой теще, Агафону было
тягостно и противно. Он снова выдвинул чемодан, долго рылся в нем и,
достав полотенце и мыло, спросил, где он может умыться.
Архип Матвеевич охотно показал и, дробно стуча деревянной ногой,
удалился, вконец разочарованный угрюмым, неприветливым бухгалтером.
Агафон умылся и вернулся в комнату. За стеной, в конторе, кто-то
реденько, неуверенно кидал счетные костяшки. Идти туда ему не хотелось.
Улавливая напряженный ход своих мыслей, он думал сейчас о появившемся на
Большой Волге существе, нежно именуемом маленькой. В своем письме Зинаида
Павловна ни разу не упомянула, что это его ребенок, а, наоборот,
подчеркнула, что это ее дочь, и ничья больше. Все это сейчас было
настолько странным и неожиданным, что никак не укладывалось в его
утомленную голову. Теперь уже о Зинаиде он не мог думать без неприязни,
убедив себя в том, что письмо ее от начала до конца фальшивое, нарочитое.
Но прошлое как-то само по себе давило на его сознание с такой силой, что
он не в состоянии был справиться со своими мыслями и не мог понять, как
это произошло и почему все так внезапно и странно завершилось. Он понимал,
что сейчас он теряет и Ульяну. Прошлое он уже почти забыл, но вдруг оно
так напомнило о себе, что и жизнь стала совсем немила. Обидней всего было
то, что ко всем возникшим событиям приплеталась Ульяна, которой он недавно
сказал, что любит ее, как жизнь, но сам даже и отдаленно не намекнул, что
у него происходило с Зинаидой Павловной и чем это кончилось.
Да, все кончилось и с той и с другой; да, да, все
, — повалившись на
жиденькую подушку, убеждал он себя, снова перебирая в памяти события,
происшедшие когда-то в садовом домике; и вдруг с отвращением ощутил запах
тех проклятых духов, которые так тлетворно врезались в молодую память.
Как я мог тогда забыть Ульяну и сделать такое, как?
— все острей и
мучительней возникали вопросы один за другим, все ощутимее становился
тупик, в котором он очутился. Даже рассказать о случившемся невозможно,
нельзя никого посвящать в свою немыслимую тайну. Он не заслуживает ни
сочувствия, ни жалости.
За стеной снова защелкали костяшки: тук-так, тук-так. Невыносимо было
слышать эти упорные, ритмичные звуки, а еще тягостнее было сидеть в
светлой, чисто побеленной комнатке, размером в четыре неполных шага.
Агафон не выдержал, вскочил с кровати, толкнув дверь ногой, очутился в
просторной комнате с широким двустворчатым окном. Там было три письменных
стола, накрытых истрепанными, залитыми чернилами газетами. Два стола
пустовали, а за третьим сидела Ульяна. Увидев Гошку, она удивленно
раскрыла рот. Он тоже не ожидал этой встречи, остановил на ее лице
неморгающие, бессмысленные глаза, с трудом припоминая, что Ульяна работает
здесь и что встреча была неизбежной.
— Гоша! Почему ты тут? — хватаясь за край стола, громко выкрикивала
она. — У тебя ужасный вид, что с тобой?
Агафон вяло покачал головой, чувствуя дрожь в руках, присел на
стоявшую вдоль стены скамью. Ему стыдно было смотреть ей в глаза,
принимать чуткую дружескую заботу. Ульяна с ужасом увидела, как у него
неприятно дернулась густая темная бровь и жестко перекосилась закушенная
губа. Она вскочила, поправила съехавшую набок лыжную с козырьком шапочку,
связанную матерью из зеленой шерсти, и подбежала к нему.
— Ты заболел, да? — схватив его за руку, участливо спросила она.
Рука Агафона на самом деле была холодной и очень тяжелой, пальцы чуть
заметно вздрагивали.
— Ясно, что ты заболел, у тебя и руки трясутся, да и под глазами
купорос... Что случилось, почему ты приехал? Может, там, в больнице?.. —
тормошила она его.
— Нет, нет! — запротестовал он. — Со мной приключилось...
Он, словно пьяный, качнул головой, расстегнул на желтой кожаной
куртке молнию и зажал ладонью грудь.
— Что же такое с тобой приключилось? — облегченно вздохнув, спросила
она. Естественно, что болезнь отца очень тревожила ее.
— Даже и не знаю, с чего начать, Ульяша...
— Пойдем туда, — показала она на дверь, откуда он вошел, и тронула
его за плечо. — Тебе надо прилечь. Ты мне все должен рассказать! Хорошо?
— Ладно. Идем.
Не отстраняя ее руки, он поднялся и пошел вместе с нею в свою
комнату, думая о том, что ничего утаить и скрыть от Ульяны он не может да
и не имеет права. Пока она бегала в женское общежитие за каким-то
лекарством, он снял куртку и сапоги, лег в кровать и укрылся одеялом. С
полным ко всему безразличием он покорился ее заботам и безропотно выпил
поднесенное лекарство, после которого его еще пуще начала бить дрожь.
— Ничего, сначала всегда так, — успокоила его Ульяна и присела на
край постели.
— Первый раз в жизни пью такую дрянь, — натягивая одеяло до
подбородка, заговорил он.
— Противная штука, — согласилась она. — Но зато успокаивает нервы. А
я сидела и составляла сводку. Слышала, как подошла машина, но совсем не
думала, что ты можешь приехать. Ты, наверное, решил нам помочь? У нас ушел
бухгалтер, пьянчужка такой был... Ты когда заболел?
— Я совсем здоров, Ульяна, — вдруг твердым, чуть дрогнувшим голосом
проговорил Агафон. Сдвинув на грудь одеяло, он кратко рассказал о легковой
машине, о стычке со Спиглазовым и объяснил причину своего появления.
— Ого! Плохая история! Папка очень будет недоволен таким приказом.
Роман Николаевич мог и подождать с выводами. Вот, значит, почему ты так
расстроен, — огорченно заключила она.
— Нет, Ульяна, не только поэтому, — после длительного молчания
ответил он.
— Тогда что же, милый, с тобой происходит? — удивленно спросила
она. — Однако, мне кажется, что ты, Гоша, все-таки нездоров...
Ей так хотелось позаботиться о нем, поухаживать, как за больным, а он
вдруг отверг всякие болезни.
— Здоров, — протяжно ответил он.
— Когда ты вошел, я даже испугалась. Измученное лицо, под глазами
синяки. Может быть, ты вчера выпил лишнее?
— Ты же знаешь, что я мало пью.
— Ну, значит, у тебя что-нибудь случилось еще? Может быть, ты
расскажешь мне? — настаивала она.
— Не могу, Ульяна! — сжав губы, он закрыл глаза, стараясь набраться
мужества и покончить с этим делом раз и навсегда.
— Выходит, ты не доверяешь...
— Не в этом дело, дорогая моя, — прервал он ее.
— А в чем же? — тихо спросила она.
— Я получил сегодня письма из дому. Там вышла такая история...
— Ох, Гоша! Ты меня пугаешь! — вскрикнула Ульяна и, ближе
придвинувшись к нему, ласково и доверчиво прикоснулась лицом к его щеке. —
У вас там случилось несчастье? — вздрогнув, спросила она.
— Еще хуже, Ульяша. Ты меня прости, пожалуйста...
Агафон часто заморгал глазами и отвернулся к стене...
— Гоша!.. — Ульяна напряженно сжала обтянутые зелеными лыжными
брюками колени и, чувствуя мелкую и противную дрожь в груди, боялась
спрашивать дальше. Она ждала, что он скажет все сам, и понимала, что ему
трудно говорить. А он как-то бесчувственно затих и не шевелился.
Прошло минуты две, напряженных и томительных. Ульяна тоже обладала
пылким и неудержимым воображением и молчать долго не могла, да и не знала,
в чем он провинился и за что его нужно прощать. Она осторожно тронула его
за плечо, потом погладила волосы на затылке.
— Ты ведь знаешь, Гоша, что мы все очень любим вашу семью. Ты же
знаешь! — с подчеркнуто доверчивым нетерпением продолжала она. Он все
молчал, будто окаменев. Обидеть такую девушку, как Ульяна, — это все равно
что ударить ребенка. Она-то ведь любила его, да еще как любила! Он это
знал!
В это время за стеной раздался дребезжащий звонок телефона. Ульяна
встала и вышла, бесшумно прикрыв за собою дверь. Он слышал, что она ушла,
и не мог поднять головы, и ему вовсе не хотелось, чтобы она уходила.
Сейчас ему стало совсем жутко, в голове бродили странные мысли: как это
люди могут звонить по телефону, писать сводки... Ему хотелось лежать,
забыться, однако он слышал сейчас самый малейший шорох, слышал и разговор
Ульяны, несмотря на то что она говорила в трубку не очень громко.
— Не знаю, Михаил Лукьянович, что он мог там натворить, — отвечала
она за стеной.
Агафон понял, что речь идет о нем, резко вскочил, отшвырнув одеяло,
сел на кровать и уже ловил теперь каждое произнесенное Ульяной слово.
— Да что у него могло быть с хозяйкой? О-о!! Это, наверное, Михаил
Лукьянович, неправда. Да, да! Очень. Случилось какое-то несчастье. Он не
говорит... Наверное, трудно, оттого и не говорит. Ладно. Сводку послала.
Спасибо. До свидания.
Окончив разговор, Ульяна тихо открыла дверь. Агафон сидел на кровати
и встретил ее пытливым, настороженным взглядом, пригладил расческой
всклокоченные волосы и с поразившим Ульяну спокойствием спросил:
— Персональное дело, да?
— Ты слышал? — Ульяна заперла дверь и прижалась головой к косяку. —
Что произошло, Гоша? — спросила она.
— Глупая и вздорная бабенка. — Коротко и уже более связно Агафон
рассказал о проделках Варвары и разыгравшейся потом дикой сцене.
— Значит, ту смешную статью о бахчах и машинах писал ты? — спросила
она.
Агафон согласно кивнул. Вдруг подняв на нее влажно блеснувшие глаза,
с сожалением заметил:
— О моем несчастье ты зря...
— Почему же зря, Гоша? У меня у самой сердце разрывается, а ты
молчишь... Разве это по-дружески? — быстро, с нарастающим волнением
проговорила она.
— Уж раз по-дружески... — Он не договорил. Не глядя на Ульяну,
протянул ей скомканные письма.
— О-о! — только и сумела она произнести свое излюбленное восклицание,
приняв помятые конверты. — Тут, Гоша, одно не распечатано, — добавила она
изменившимся голосом.
— Все читай... Туда иди... — Он кивнул головой на контору и снова
устало лег на постель.
Ульяна вышла. Оставшись один, он прижался затылком к металлической
поперечине старой солдатской кровати и почувствовал, как все его тело до
самых костей налилось странным, расслабляющим покоем, как будто бы вместе
с унесенными письмами ушли, отхлынули все его беды и невзгоды, которые
теперь он разом взвалил на плечи этой удивительной девушки. Он знал, какой
наносит удар ее чуткой, отзывчивой душе. У него еще хватило мужества и
здравого смысла отдать все письма сразу, чтобы уже больше к этому никогда
не возвращаться.
Он лежал и ждал, но она утомительно долго молчала, словно забыла о
его существовании.
Наконец тихо-тихо открылась дверь. Ульяна вошла медленными, чуть
слышными шагами и молча возвратила ему письма. Он взял их и торопливо
сунул под подушку.
— Это ужасно! — не скрывая слез, проговорила она. Нервно сжимая
тонкие, по-ученически выпачканные в чернилах пальцы, спросила: — Ты был
женат, да? — Ее заплаканные глаза то задумчиво прищуривались, то широко и
безрадостно открывались, поблескивая невысохшими слезинками...
Агафон ответил, что не был женат.
— Ну, а как же маленькая? — с удивительно простодушной наивностью
спросила она.
Хрустнув переплетенными пальцами, он неловко и стыдливо начал что-то
объяснять.
Ульяна, прижавшись спиной к двери, протестующе замахала руками:
— Ой, не надо, Гоша! Мне и так жаль...
Она не договорила, потрясла головой и больно, до крови, прикусила
нижнюю губу.
Лицо Агафона судорожно исказилось. Он-то хорошо понимал, что хотела
сказать Ульяна.
— Что же теперь делать? — снова заговорила она.
— Не знаю, — опуская голову все ниже и ниже, ответил он.
— Я готова отдать мое сердце, чтобы только всем стало легче, — тихо
проговорила она.
Подняв усталые, словно опустошенные глаза, пораженный ее ответом, он
покачал головой, проговорил дрогнувшим голосом:
— Спасибо, Ульяна. Но я не заслужил этого. Мне даже и прощения
просить стыдно.
— Да что уж, какое тут прощение...
Ульяна круто повернулась, толкнула плечом дверь и, не взглянув на
него, ушла.
Спустя полчаса Ульяна была уже в поле. Пройдя пешком до обширного на
пригорке выгона, она остановилась возле молодых степных березок и устало
присела на мягкую, густо растущую, нагретую солнцем ковыльную щетку. Степь
оживала. Пробуждающуюся землю гулко сотрясали работающие тракторы. В роще
было приветливо и тихо. Тонкие ветки берез набухали тугими красноватыми
почками и упорно тянулись к солнцу. А оно, жаркое, горное, успело уже
быстро и безжалостно высушить лиловые чашечки подснежников, обрадованно
выскочивших из оттаявшей земли целым семейством.
А ведь всего неделю назад, осматривая озимые, Ульяна нарвала здесь
неяркий букет, терпко пахнущий талой землей и радужно оживающей степью.
Сейчас цветы пожухли, безжизненно повиснув на поникших стебельках черными,
словно опаленными, комочками. Ульяна прилегла на сухую, прошлогоднюю
мертвую траву, печально и хлипко вздохнув, свернулась в зеленой куртке
комочком, поджала ноги и задумалась.
История Агафона и Зинаиды Павловны ошеломила ее. Самые лучшие
воспоминания были связаны с Волгой. Там после сурового далекого севера
началась ее веселая, беззаботная, ничем не омраченная юность. Ульяну
целиком и надолго захватила радостная, легко дававшаяся ей учеба в школе.
Она подросла, и ее сразу же увлек волшебный мир впервые прочитанных книг,
открывающий с каждой новой страницей многоликие тайны жизни, тайны любви,
ненависти, человеческого горя и страданий. Родители баловали маленькую
Улю-камчадалку, зная ее нелегкое детство. Веселой, задорной и бойкой, как
свежий утренний ветерок, дыхание которого человек чувствует на расстоянии,
такой росла Ульяна. К своему несчастью, она хорошо знала Зинаиду Павловну.
Почти год та работала у отца заместителем и часто бывала в их домике.
Ульяна была особенно чутка, общительна с ней и доверчива к ласке. Она
легко и быстро поддалась очарованию молодой, красивой, побывавшей за
границей женщины, ловко носившей на своей высокой и статной фигуре
великолепные платья, халаты, кофточки разнообразных и ярких расцветок.
Будучи на пять лет старше сестренки. Марта посмеивалась над ее
увлечением, вышучивала чисто девчоночье пристрастие к модным штучкам.
Марта приехала на Волгу почти взрослой девушкой. Она немного помнила
военные годы, рано познала все трудности жизни. Да и характер у старшей
сестры был совсем иного склада. Она росла более сдержанной и строгой,
немножко замкнутой, малоречивой и слишком начитанной. Одевалась Марта
опрятно, но очень скромно. Разные и во многом противоречивые характеры
сестер взаимно дополняли друг друга. Сестры любили быть вместе и жили
дружно.
С первых же дней появления на Волге в их семью прочно вошел и быстро
подружился с девчонками сын директора, рослый угловатый подросток,
неуравновешенный и необычайно упрямый. Его веселые, забавные, иногда и
просто взбалмошные поступки были во вкусе Ульяны, потому они и быстро
сдружились. Гошка мог часами спорить, что сажа не пачкается, а мажется, а
вода не бежит в реке, а льется... Он мог целыми днями торчать на реке и,
как подошву, закалить на солнце не раз облезлую спину, дважды переплыть
туда и обратно Волгу.
Прошло четыре с лишним года. Совсем другим парнем появился Гошка на
Урале. Прежнее, почти забытое чувство возникло мгновенно и захватило ее
врасплох. При всякой новой встрече Ульяна старалась отделаться шутками и
насмешками, но то, что уже раз овладело ею, больше не покидало ее, а,
наоборот, усиливалось при каждом новом свидании. Чувство это было
глубоким, радостным и нисколько не тяготило ее. Она готова была открыться
ему сама. Но он не замечал ее порывов, долгое время чуждался сближения и
редко появлялся у них дома. Только сейчас она поняла, почему он сторонился
ее... Теперь он взвалил на нее такую непосильную тяжесть, что она не
знала, как все это вынести и пережить... Ульяна вдруг почувствовала, как
по всему телу разливается томительная слабость, и ей захотелось уснуть.
Она сегодня встала с рассветом. Оседлав коня, объехала своих пахарей
и сеяльщиков, успела кое-кого выбранить за нерадивость и огрехи, а кому и
приветливо улыбнуться. Трактористы и прицепщики за день глотали немало
пыли, и поэтому многие из них старательно прочищали горло жидкостью,
полученной от Варвары Голубенковой. В погоне за выполнением плана та ни с
чем не считалась. Водку можно было достать и в магазине и дома. От этого
нередко случались прогулы и поломки машин. Через Соколова Ульяна добилась,
чтобы во время посевной кампании водку не завозили. На полях появилось
молоко. Сегодня она сама налила и поднесла запыленным работягам по полной
кружке молока. Механизаторы пили, вытирая губы, лукаво прищуриваясь,
подшучивали:
— Слышь, агроном, чудо-девица наша, ты бы хоть разок сменила гнев на
милость, распорядилась бы по одному пузыречку на брата...
— Вот как закончим к праздничку, будут и баночки и пузыречки! —
весело отвечала Ульяна.
— Да ведь тогда само собой, а сейчас...
— А сейчас айда за работу, чудо-мальчики! — подделываясь под их тон,
скомандовала она.
Потом влезла на площадку широкорядной сеялки, проехала четыре гона,
проверила точность регулировки подачи в землю зерна. Регулировка была
отличной.
Мальчики
работали исправно. Вернулась в отделение в полдень и,
даже не пообедав, села составлять сводки. Потом вошел Агафон и поднес
такую горчайшую чашу!..
Ульяна еще раз тихонько поплакала и скоро заснула. Спала она крепко и
долго. От едва заметного, глубокого дыхания ее ласково покачивался ковыль,
молодые березки пошевеливали на тихом ветерке нагими ветками с красными
пуговками еще не лопнувших, но уже созревших почек. А вокруг в безмолвном
весеннем томлении шла жизнь. На самой высокой ветке весело покачивался
сизый дрозд. В старой борозде, густо заросшей прошлогодней травой, сновали
боязливые перепелки, клевали зазевавшихся червячков и букашек, стаскивая
корм в только что свитое гнездышко. Над золотистыми горами полыхал
угасающий закат.
После того как Ульяна ушла, Агафон еще раз перечитал письма и только
теперь по-настоящему понял, что если в жизни не соразмерять поступки, то
сама жизнь собьет тебя с ног и не очень скоро возвратит в строй. Он еще
был слишком молод и неопытен, чтобы отчетливо видеть и знать, что такое
жизнь. Отыскав в чемодане прибор, он наскоро поскоблил бритвой щеки,
беспрестанно думая о том, как усложнилась теперь и запуталась его жизнь.
Во всей этой истории ему почему-то больше всего было жаль Ульяну. Он все
еще видел ее заплаканные глаза и судорожно сжатые, как у обиженного
ребенка, губы. Он тут же решил, что немедленно пойдет в поле, разыщет
...Закладка в соц.сетях
