Жанр: Драма
Агафон с большой волги
...Даша с Федькой невестится. А эти тут, наверное, тоже одни были... вместе
умываются, а она в лифчике, так все просто!..
— Ненастье, вот и разбрелись, — сказал Мартьян.
— Я совсем не о том, — резко ответил Михаил Лукьянович. Пытливо и
беспокойно поглядывая на дверь вагончика, добавил: — Слушай, сноха,
прятаться тебе, я думаю, ни к чему!..
— А я и не прячусь, — раздался голос Глафиры, и вскоре она показалась
сама, уже одетая и причесанная. В руках у нее были чистенькая, лимонного
цвета майка и пестрая в клеточку ковбойка.
— Чего же прятаться? Я сам видел, как вы сейчас умывались, —
усмехнулся Соколов.
— Вот и хорошо, раз видел!
Соколов грустно покачал головой. Говорить что-либо, упрекать их
теперь уже было бессмысленно, да и поздно, пожалуй. Догадка метнулась
тревожно, стремительно; жаль было ему терять тихую, умную, всегда
задумчивую сноху — он чуточку ревновал ее к Мартьяну, видя, как
посветлели, оживились у Глафиры глаза, тверже и уверенней зазвучал ее
голос. Сдерживая неприязнь и душевную обиду, кратко переговорил о погоде и
предстоящей уборке; сухо простился и уехал.
Над горами вздымалось чистое, светло-зеленое небо. Пшеничное поле
блестело на солнце, переливалось, как желтый, расплавленный металл, роняя
с влажных колосьев ночную студеную росу. Чуть-чуть пахло полынью,
свежестью раннего утра.
Под задорный перепев жаворонков Михаил Лукьянович поднялся на
пригорок и увидел стоявший на обочине полевой дороги новый директорский
газик
, который после статьи был получен прямо с завода. Краем
обкошенного поля шел Иван Михайлович; срывая зрелые колосья, он разминал
их и свеивал с пригоршни мякину.
Соколов слез с велосипеда, поздоровался с директором.
— К снохе заезжал? — спросил Иван Михайлович.
— Только что оттуда. — Михаил Лукьянович поднял с земли колосок,
разломил его, сдунул с ладони мякину и бросил несколько зерен в рот.
Молодцов проделал со своими колосками то же самое, разжевывая зерна,
спросил:
— Ну и как там у них, подсыхает?
— Еще бы! У них там жарко... — отрывисто и резко проговорил Соколов.
В ответ ему лениво потек по тугим колосьям пшеницы тихий, будто живой,
шорох. В глазах все еще стояла Глафира с ковшом в белой голой до плеча
руке, лившая воду на темную шею Мартьяна.
— Что же у них там, Африка, что ли? — недоуменно посматривая на
Соколова, спросил Молодцов.
— Я в том смысле, что там сегодня Мартьян ночевал.
— Когда же он там очутился? — спросил Молодцов.
— С вечера пришел.
Глубоко вдохнув табачный дымок, Михаил Лукьянович закашлялся.
Прищелкнув зубами, он стряхнул с папироски пепел в кустик пожелтевшего
ковыля, мимолетно припоминая, как бранил дочь и как потом с трудом
смирился с ее преждевременным замужеством. Признаться, что Федька тоже не
ночевал сегодня на стане Глафиры, было невыносимо.
Иван Михайлович понимал Соколова. Он только что побывал на том стане
и видел там Федю Сушкина. О предстоящей свадьбе он знал от своей жены.
— Послушай, Михаил Лукьянович, — спросил он, — сколько тебе было лет,
когда ты женился?
Соколов взглянул на директора и растерянно остановил глаза, невольно
припоминая, что женился он еще до ухода в Красную Армию и мучительно
тосковал по молодой жене целых два года.
— Предриком я тогда работал и хорошо помню, как ты лихо подкатил на
полуторке к загсу и невесту с подножки принял. Тебе тогда, цуцику, тоже
было не больше восемнадцати, только ростом ты был чуть повыше Сушкина и в
плечах пошире.
— Да, я уж тогда штурвальным был и на тракторе... — Михаил Лукьянович
не договорил и замолчал. Угловатая складка расправилась между бровями,
смягчилась, на упрямо сжатых губах задрожала улыбка. По пшеничному полю
пробежал ветерок, озорно догоняя широкую кипящую волну.
— А Сушкин тоже тракторист, и годов ему больше чем девятнадцать, —
возразил Молодцов. — Он и десятилетку закончил, а ты тогда из седьмого
класса на курсы подался. У Федьки сейчас больше права на женитьбу, чем
было тогда у тебя.
— Эка, заступник нашелся. — Спорить Соколову уже не захотелось, но,
чтобы не сразу признать себя побежденным, он все же спросил: — А ты когда
своих сынков женил?
— Не женил я их. Привезли мне молодых жен и говорят:
Вот, батя,
принимай, с довеском...
Нам, пожилым, иногда хочется жизнь приостановить
маленько, чтобы она не очень шибко катилась, ну и начинаем мы, родичи,
мудрить над молодежью...
— Да разве я мудрил? — спросил Михаил Лукьянович. — В сущности, я уже
смирился, но только боюсь, чтобы не вышло у них, как у Мартьяна с
Варварой.
— Ах, Варвара! — Широкие ноздри Ивана Михайловича дрогнули. —
Вспомни, что говорила на партбюро Глафира? Варьку мы, братец мой, на самом
деле проморгали, а Роман Спиглазов помог. — Молодцов отвернулся и тихо
выругался, что с ним случалось очень редко. — Не охотник я выворачивать
наизнанку чужие души, но тут уж придется. В молодости можно оступиться и
раз и два, а Роман Николаевич не молод и не глупец. Он прирожденный эгоист
и властолюбец. Я всегда подходил к нему с открытой душой, а он,
оказывается, все время косил глаз на директорское кресло. Мне даже сейчас
думать об этом тошно. В прошлом году Мартьяна в Сибирь на уборочную
отправил, а сам через окошко к его жене. Ну, не позор? Тут нам Мартьяна
винить нельзя.
Наблюдая за пухлым, плывшим над горами облачком, Соколов
отмалчивался, сознавая, что боль, которую он все еще ощущал в сердце,
пройдет не скоро. Тут были и родство, и привычка, и все остальное.
Глядя на Соколова, Иван Михайлович думал:
Любит он о жизни
размышлять, умеет хорошо работать с комбайном, но совсем еще не знает, как
сладить со своей семьей
.
Шурша влажным после дождя ковылем, они тихо шагали вдоль скошенного
поля.
Умываясь солнечным светом, день разгорался. В теплом воздухе плыл
ласковый шелест хлебов. Михаила Лукьяновича охватила непонятная грусть,
вызывая в сознании радостные и жгучие мысли о жизни, о своих уже выросших
детях и вообще о людях.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Когда во всю красоту расцветают золотые шары и начинают поспевать
дыни-зимовки, считай — скоро конец знойному уральскому лету, суховейным
ветрам и грозовым ливням. Хорош нынче урожай хлебов, а о бахчевых и
говорить нечего. На полевом стане, где недавно стояла со своим комбайном
Глафира, навалена горка белобоких, на подбор крупных арбузов и тут же
рядом — полсотни желтых, до упоения пахучих дынь. Кажется, все здесь
пропитано неповторимым дынным запахом: и вагончик, и доска Почета с
вывешенной на ней стенной газетой
Механизатор
, и сама Дашутка похожа на
свежую, розовощекую дыньку, только что созревшую на утренней зорьке.
Она сидит в дверях вагончика, на приступочке, чему-то радостно
улыбается и с завидным аппетитом уплетает мясистый, сочный и духовитый
кусок дыни.
— Может, Федюня, тебе отрезать кусочек?
— Не. Спасибо. Не хочу. — Федя склонился над старым кухонным столом,
украдкой увезенным из кладовки тетки Агафьи, и переписывает протокол
комсомольского собрания. Вчера было решено оказать помощь в уборке урожая
совхозу
Степному
. Туда сегодня должны выехать несколько агрегатов, в том
числе машина Глафиры и Мартьяна.
— Ну один ломтик! Умереть можно до чего вкусная! — Даша берет на
раскрытые ладони треснувшую от сока и спелости, почти развалившуюся
пополам дыню и подносит к раскрасневшемуся лицу.
— Только уж не помирай, пожалуйста, — замечает Федя и продолжает
писать.
Откинув на спину и без того съехавшую с головы голубенькую косынку,
Даша беспричинно и радостно смеется. Ее смех заражает и Федю. Бросив
писать, он кладет голову на стол и беззвучно хохочет. Эту парочку радует
сейчас все: жизнь, молодость, а самое главное — счастье первой любви. Они
родились и росли в трудные военные годы, а потом привольно мужали на этой
благодатной уральской земле, сызмальства зная, как пахнет весною бахчевой
целинный пар, а летом дыня-костянка с шершавой, лопнувшей от сока кожей,
как царапает голые икры ног колючее жнивье, когда ты сломя голову мчишься
по ней босиком, догоняя лязгающий гусеницами трактор, чтобы на ходу
забраться в кабину и боязливо присесть рядом с отцом на клеенчатое сиденье
или же вскарабкаться на площадку комбайна и глядеть с замирающим сердцем,
как ползет, буйно стрекочет хедер, крутятся, хлещут по колосьям крылья, а
нос забивается хлебной от молотильного барабана пылью. Сельским детям
жизнь доступна во всей ее первозданной красоте и трудности.
Блаженно прищурив лукавые глазки, Даша уплетает дыню и пристально
рассматривает стенную газету, в центре которой, на самом видном месте,
красочная карикатура на дядю Архипа. Прислонив к плечу двуствольное ружье,
он сладко и беспробудно спит. Из ружейного ствола выглядывает воробей и
ехидно подмигивает расклеванному ярко-красному арбузу. Это веселое
художество — изделие самой Даши. Она очень любит рисовать смешные
картинки. Улыбающаяся плутовка хорошо знает, что сейчас должен появиться и
сам виновник. Вон уже слышатся его слова про сад-виноград и зеленую
рощу... Даша с наслаждением вонзает молодые крепкие зубки в рассыпчатую
мякоть дыни и с нетерпением ждет, как начнет сейчас Архип Матвеевич
реагировать
на ее озорное художество.
Продолжая напевать, из-за домика на колесах степенно выходит
босоногий Архип Матвеевич, неся в руках единственный сапог. Вид у него
сегодня очень живописный. Одна штанина опущена и почти волочится по земле,
закрывая деревяшку с резиновым наконечником, вторая, на правой здоровой
ноге, закатана выше колена. Вся кожа на ступне розовая, словно кипятком
ошпаренная... Даша знает, что у Архипа есть новый, хороший протез, но он
его почему-то не носит и говорить об этом не любит. Деревяшку он выстругал
сам. Он многое умеет. Сейчас он сучил на голой ноге дратву. Он даже лески
сучит этим старым, допотопным способом.
— Привет комсомолии! — любуясь починенным сапогом, Архип
останавливается перед Федей.
— Здравствуйте, дядя Архип, — отзывается Федя и снова начинает бойко
водить по бумаге самопиской.
— Слушай, Федяша, нет ли у тебя тут молоточка и кусачек?
— Есть, наверное. Зачем тебе? — спрашивает Федя.
— Да гвоздочек хочу в сапоге загнуть аль отгрызть!
— Колет, что ли?
— До кровищи расцарапал последнее копыто, самую что ни на есть пятку
ковыряет, подлец! — жалуется Архип Матвеевич.
— У-у! — чуть не захлебнувшись от хохота дынным соком, Даша
заваливается на спину и смешно болтает короткими, одетыми в синие штаны
ногами. Перевернувшись на бок, вкатывается внутрь вагончика.
— А у тебя, Федяша, невеста-то вроде как того, с дуринкой, —
сокрушенно качая головой, замечает Архип.
— Есть чуток... — нарочно соглашается Федя, чтобы не выдать себя и не
расхохотаться.
— Вот и гляжу, целый день одни хи-хи-хи. Так как насчет молоточка?
— Посмотри в инструментальном ящике.
— Это который под будкой?
— Он самый.
— Значит, уборку закругляем, — копаясь в ящике, говорит Архип
Матвеевич. — Молодцы! А Мартьян-то с Глашей! Мартьян-то! Кто бы мог
подумать! Утром раскрываю газету и гляжу: два портрета! Передовики, герои,
знаменосцы! А ведь я, можно сказать, в этом деле первым закоперщиком был.
— Это с какого же боку?
— А с такого... Всю эту самую мартьяновскую до думку я своими руками
всю ночь привинчивал. А ты в это время вон с той своей фитюлькой да с
Сенькой бахчи шуровали, негодники!
— Подумаешь, пару арбузов взяли...
— Хорошо хоть, сам признаешься. Ты что пишешь-то?
— Протокол переписывал, а сейчас заметку для стенгазеты.
— Про Мартьяна с Глафирой, конечно, тоже напишешь?
— Обязательно напишу.
— Упомяни и про меня. Черкани парочку словечков, что Архип, мол,
Катауров тоже принимал участие, и так далее. А то этот наш башковитый
студент про Мартьяна с Глафирой вон как расписал! Надо не забыть ихние
портретики на память выстричь...
— А ты лучше бы на свой взглянул! — высунувшись из вагончика,
крикнула Даша.
— На какой такой свой? Мой завсегда при мне.
— Ты, дядя Архип, назад оглянись, на доску Почета посмотри, —
сдерживая смешок, проговорил Федя.
— Ну и что? — Буравя деревяшкой землю, Архип проворно повернулся и
остолбенел. — Размалевали все-таки, лиходеи. — Он медленно приближался к
газете, удивленно приговаривая: — А ведь похож, едрена вошь! Ей-ей,
вылитый, моя физия, как две капли воды! Кто же это такое содеял?
— Редколлегия, — ответил Федя.
— Ты мне рисовальщика назови! — замахиваясь на Федю сапогом, крикнул
Архип.
— Ты сапожком-то не маши, дядя Архип! — визжала из вагончика Даша. —
Ты лучше обуйся.
— По-твоему, фитюлька, босиком вредно самокритику переживать? —
спросил Архип.
— Кому как! Это я тебя нарисовала, меня и казни, а Федора не трогай.
— Ты нарисовала?
— Мартьян факт рассказал, а я оформила, — с нескрываемой гордостью
проговорила Даша.
— Слова-то ведь какие казенные выдумали! — Архип Матвеевич покачал
головой. — Раз, как ты говоришь, оформила, серчать не стану. А вот насчет
Мартьяна — не токмо портрет его выстригать, цигарки из той газетенки не
скручу. Вместе, можно сказать, всю его муру ночью привинчивали, а он,
елки-палки!..
Архип присел на дышло и закурил.
— Правда, не сердитесь, дядя Архип? — жалостливо спросила Даша.
Поначалу ей было смешно, а потом вдруг стало от души жалко безногого
дядьку — бахчевого сторожа, который вот уж какой год угощал их первыми,
скороспелыми дыньками.
— Ну, не обижайтесь! — просительно добавила она. — Я ведь за дурочку
ни капельки не сержусь!
— Ладно уж... возьму оформление твое себе и дома на стенку повешу.
Мне в этой картинке больше всего воробушек нравится, он такой же, как и
ты, еще глупый и несмышленый.
— Значит, я все-таки глупышка? Вот же вредный! — крикнула Даша.
Архип Матвеевич не ответил, заглянул в голенище, потом сунул туда
руку, пошебуршил внутри и снова полез рукой в инструментальный ящик за
кусачками. Проклятый гвоздь не давал ему покоя.
Солнце уже свернуло с полудня и спустилось ближе к горам, продольно
освещая сверкающую в лучах кожуру арбузов. На хлебном поле кучами
возвышалась солома. За ближайшим увалом, куда убегала вдоль загона
накатанная машинами дорога, звучно громыхали гусеницами мощные тракторы,
которые должны были тащить комбайны в совхоз
Степной
. Неожиданно из-за
бугра выкатился велосипедист, спугнув своим появлением притаившихся в
высокой стерне тетеревят. Они шумно взмыли над полем и тут же неподалеку
приземлились за соломенной копежкой.
Архип знал, что скоро тетеревушки начнут копаться в соломе сотнями,
но подползти к ним на ружейный выстрел все равно не дадут. Вот ежели на
машине да из мелкокалиберки — разлюли малина, бей сколько хошь.
Велосипедистом оказалась Варвара. Увидев ее, Даша заслонила ладошкой
глаза и тут же скрылась в вагончике.
— Варваре Корнеевне наше нижайшее! — приветствовал ее Архип
Матвеевич.
— Здравствуйте кого не видела, — слезая с машины, хмуро ответила
Варвара.
— Магарыч с тебя причитается, — вытряхивая из сапога мусор,
проговорил Архип.
— С меня-то за что? — прислоняя велосипед к крышке старого кухонного
стола, спросила она.
— За подвиг мужний и прочее, — подмигнул Архип Матвеевич.
— Ты, босоногий, не юли! — отвязывая с багажника небольшой
чемоданчик, огрызнулась Варвара.
— Юли не юли, а прикатила... Газетку-то сегодняшнюю, поди, читала? —
пытал Архип.
— Мне не до чтения... У меня вон мать пропала. Третий день нету, —
кривя губы и намереваясь заплакать, ответила Варвара.
— Как это пропала? — поднимая от стола голову, удивился Федя.
— Вот так и нет... Тут не была она?
— Не была, — ответил Федя.
— Мамашу ищешь? — Держа в руке кусачки, Архип, как в подзорную трубу,
заглядывал в голенище, отыскивая свой несчастный гвоздок.
— Ну ищу! — косясь на него, отозвалась Варвара. — Может, ты видел?
— Конечно, видел. Позавчера ехала на почтовой летучке, сидела за
решеткой, будто тюремщица...
— Не шути, Архип! — взмолилась Варвара.
— Какие там шутки! Мамаша твоя в район покатила, жалобу на своего
зятька повезла.
— Врешь!
— Никодим Малый сочинил за пол-литра.
— А может быть, ты сам? — крикнула Варвара.
— Цыц, баба! — Архип погрозил ей кусачками. — Ты на меня голос не
поднимай. На меня даже сам эскадронный командир голоса не завышал!
Отойдя в сторонку, он присел на дышло и стал переобуваться.
Варвара, немного успокоившись, открыла свой чемоданчик, выложила на
стол поджаренную до румянца курицу, несколько, штук яичек и стопку шанег,
завернутых в промасленную бумагу.
— Вам с Мартьяном настряпала, ешьте, — часто помаргивая черными
ресницами, суетилась она. — Почему домой не приходишь? Сколько уж дней в
бане не был! — укоряла она Федю.
— Да я тут мылся.
— Все равно тебе надо домой... Мы говорили с мамашей про твою свадьбу
и решили бычка зарезать. Боковушку тоже оклеить нужно...
Ей хотелось спросить про Мартьяна и Глафиру. В Дрожжевке про них
плели бог знает что.
— Не надо оклеивать, — возразил Федя. — Михаил Лукьянович сказал, что
мы у них будем жить.
— Федя! — выглянув из вагончика, громко и властно крикнула Даша.
— Ну, вот я, ну? — отозвался Федя.
— Собирайся живо! Нам уже пора. Скоро Ульяна и Чертыковцев трактор
пригонят. Слышь, мотор работает!
Запихивая в рюкзак свои и Федькины вещички, Даша зорко поглядывала на
Варвару и подслушала весь разговор до единого словечка. Можно было
послушать еще, да времени не хватило. Вместе с отцом и Мартьяном они
уезжали в совхоз
Степной
. Агафон, как начальник комсомольского поста,
был выделен ответственным за сборы и своевременный выезд. Где-то
поблизости, за ближайшим бугорком, гудел трактор, который должен был
тащить их жилой вагончик.
— Машина подходит, слышишь? — поторапливала Дашутка.
— Слышу, слышу, — охотно откликнулся Федя.
— Раз слышишь, иди скорей!
— Даша, попробуй шанежек, — предложила Варвара.
— Нет уж... — Не только шанежек, ей даже не хотелось, чтобы Федор
торчал и балясничал около этой злюки. — Ты идешь или нет? — Подняв дынную
кожуру, она с презрением швырнула ее к столу с намерением попасть в
неслуха Федьку или в табунок лежащих на столе яичек.
Федя аккуратно сложил свои бумаги и направился к своей неугомонной,
требовательной подружке. С бугра скатывался трактор и приближался к стану.
Впереди лихо пылили рысью два всадника. Поравнявшись с вагончиком, они
повернули к нему, сдерживая резвый ход разгоряченных лошадей.
— Ну, как вы тут, готовы? — спросил Агафон, гарцуя на высоком рыжем
коне, высоко задирая ему белолобую голову.
— У нас все в порядке! Мы готовы! — крикнула Даша.
— Ну где же готовы? — подъезжая к стану, спокойно заметила Ульяна. —
Ни одного арбуза не погрузили.
— Сейчас, Яновна, справимся, — пообещала Даша. — Становись, Федюня! —
приказала она своему женишку и, выхватив из кучи крупный белый арбуз,
подкинула его на руках и бросила Феде. Тот ловко подхватил и осторожно,
катышком пустил в вагончик.
Варвара сидела за столом и молча, отчужденно наблюдала, словно дела
этих беспокойных людей совсем ее не касались.
Увидев бывшую хозяйку, Агафон резко остановил коня и с заметной, как
показалось Ульяне, поспешностью крикнул:
— Добрый день, товарищи! — и, тут же обернувшись к Голубенковой,
быстро, но уже негромко, с подчеркнутым вниманием произнес: —
Здравствуйте, Варвара Корнеевна.
Все заметили, как Варя вздрогнула, словно ее подстегнули. Сверкая
темными зрачками, она взглядывала то на Ульяну, то на Федю, то снова на
Агафона, не зная, куда спрятать глаза.
— Здравствуй... Здравствуй, — удивленно и растерянно проговорила она,
настороженно продолжая коситься на подъехавшего Агафона. Он рассматривал
бывшую хозяйку с нескрываемым любопытством, как-то по-особенному сдержанно
и благожелательно улыбался.
Вот и пойми таких!
— подумала Варвара, смущаясь все больше и
больше. Разве могла понять она, как прекрасны были те новые чувства,
которые завладели парнем после всего пережитого с такой девушкой, как
Ульяна?
Именно здесь, на этом стане, произошло примирение, когда они
приезжали сюда, поздравили Глафиру и Мартьяна с окончанием уборки и
устроили на бахчах у Архипа маленькую пирушку. Это был радостный,
незабываемый для них день с коротким, но яростным ливнем и громовыми
раскатами, под которые Архип Матвеевич своим удивительно приятным голосом
затягивал песню о Ермаке. Ульяне было немножко грустно, что стан
разорялся. Он был расположен на ее любимом месте, неподалеку от березового
колка с неуемным, веселым родничком на опушке. Понравился стан и Варваре.
Все это было ей знакомо по прежней работе, когда на весь край гремело ее
звено. Хорошо знала она и зеленый вагончик с крылечком, ружье Архипа на
колышке стволом вниз, а раньше так висело ружье Мартьяна... Как и прежде,
стенная газета на щитке, едва державшаяся на одном гвоздике... Бахчи на
склоне бугра, солнечный блеск крутобоких арбузов. А какое здесь ясное и
синее небо над вершинами гор; и как смешливы Федя и Даша, кидавшие с рук
на руки арбузы и шершавые дыни с неповторимым запахом; даже Гошка и
приветливая девушка агроном Ульяна здесь слились неразлучно. От самого
стана и молодых людей, тесно жавшихся друг к другу, веяло чем-то уютным,
домашним. У Вари защемило в груди.
Склонившись с седла, Агафон сказал Феде и Даше, чтобы они
поторопились с погрузкой; помахав им концом Повода, он круто завернул коня
и поехал навстречу громыхавшему трактору.
Ульяна догнала Агафона уже на пригорке, с которого некруто сбегала в
широкий, золотистый от жнивища дол хорошо укатанная дорога.
— Все-таки ты, Гоша, пожалел Варварушку, — поравнявшись с его конем,
сказала Ульяна.
— Просто так, по-человечески... — ответил Агафон. — Она такая
потерянная...
Дол наполнялся прохладой. Горный воздух становился оживляюще свежим и
ласковым.
— А себя ты уже перестал жалеть? — спросила Ульяна.
— У меня сейчас, Ульяша, такое в душе... Хочется, чтобы все были
счастливыми, как Федя и Даша. Мне даже стан этот, и вагон, и родничок —
все жаль до смерти.
— Почему? — тихо спросила она.
Он ответил не сразу.
— Ты вспомни, как приезжали поздравлять наших комбайнеров, какая
гроза была, Архипушка пел...
Ульяна подняла коротенькую плетку и поправила концом черенка
выбившуюся из-под синего берета прядь волос.
— Да, здесь очень хорошо, — по-прежнему тихим голосом подтвердила
она. — Этот чудо-родничок, лесок березовый прелесть! А весной цвели такие
подснежники! Ты хотел бы здесь жить всегда?
— Очень хотел бы!
— И в таком же вот вагончике?
Да, с тобой
, — хотелось ответить ему, но сказал он совсем другое:
— В таком вагончике не хочу жить.
— Да? — Ульяна вскинула брови и, натянув поводья, придержала
Белоножку. — Ты только что говорил...
— Говорил и сейчас скажу, что для каждой совхозной фермы нужно
выбирать именно такие места, около родников, речушек, лесков.
— Истина!
— Да, но нам нужно давно уже строить здесь не вагончики, не времянки
финского образца, а постоянные здания, чтобы жить в них круглый год — и в
суровую зиму — с полными удобствами.
— В тебе сидит горожанин, — попробовала возразить Ульяна. — Однако
тебе нужен дворец?
— Нет! — горячо запротестовал Агафон. — Дело не в дворце. Но строения
должны быть самые современные, легкие, ажурные, из стекла и пластика.
Особенно главный корпус, где будут размещены жилые комнаты, агрокабинеты,
лаборатории и обязательно оранжерея. Я вижу и цветы, и бассейн, и
зрительный зал с киноаппаратурой, телевизионными установками. При
теперешней технике все это можно очень быстро собрать из легких дешевых
панелей. Кончать нужно с этими общежитиями, где даже, извини, рубахи негде
выстирать.
— А ты прав! Нам надо думать, как лу
Закладка в соц.сетях
