Жанр: Драма
Агафон с большой волги
...ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
После уборки ячменя прошли небольшие дожди, и снова установилась
жаркая погода. Созревшая пшеница настолько была густа, что местами
повалилась. Убирать было трудно. Как и ячмень, первые сотни гектаров
скосили раздельно, остальную пшеницу решили убирать сразу, на обмолот.
Если раньше для ячменя была опасной жара, сейчас синоптики предсказали
длительные дожди. С подборкой и обмолотом приходилось спешить. Несколько
подборщиков задержались длительное время на обмолоте полсотни гектаров
ржи. Дело в том, что осенью во время чернотропья ударили сильные морозы.
Рожь считали погибшей. А весной Ульяна, осматривая участок, заметила
оживающие ростки, подкормила их усиленной дозой удобрений, злаки ожили и
пошли в рост. Рожь вымахала в человеческий рост и хотя была редкой, но
имела зато крупный и полновесный колос. В погоне за лишними центнерами
соломы ее скосили чуть ли не под самый корень. Хлестнувший дождик прибил
валки к земле, и подобрать их стоило большого труда. Окончив это нелегкое
дело, Соколов и Голубенков приступили к косьбе пшеницы. Дело не шло.
Участились поломки. А тут еще Мартьян, как на грех, подсунул свое новое
изобретение. Пшеница настолько была густа, что приемные битеры отказывали.
Солома наматывалась на валок и задерживала прием массы из барабана.
Мартьян предложил удлинить первый битер, а иглы заменить лопастями. Во
время испытаний второй битер так забился, что солома едва не загорелась, и
к тому же лопнул шатун.
— Черт бы тебя побрал с твоим изобретением! — сердито бранился Михаил
Лукьянович.
На столе были разбросаны замасленные инструменты, запасные части. За
комбайнерским вагончиком золотисто колыхалась стенка пшеницы. В душном
мареве стрекотали кузнечики.
У нескошенной полосы уныло стоял с застывшими крыльями могучий
степной корабль
, словно с укором поглядывал на неудачливого
изобретателя.
— Как могло получиться? — недоуменно разводил руками Мартьян. —
Кажется, все до конца продумал...
— Не знаю, чем ты думал! А вот я, как дурак, уши развесил, поверил.
Надо было просто сменить нож, и все. Теперь будем чиниться... Вон Глафира
с Колькой работают без единой аварии. А мы, двое знаменитых, мало того,
что плетемся в хвосте, машину гробим. Не могу я допустить такого позора!
Повесят нам портянку...
— Хлеб очень густой, и стебель, как тростник, — вытирая замасленной
тряпкой руки, сказал Мартьян, не переставая думать о своем изобретении.
— Нашел оправдание. Лучше скажи, что будем делать?
— Думаю, что надо еще разок попробовать.
— Все твои думки к чертям!
— Ты погоди. Не горячись. Понимаешь, я ночью еще одну вещь
придумал...
— Нет уж, с меня довольно придумок! Ты мне лучше скажи, куда почти
каждую ночь отлучаешься и возвращаешься неизвестно когда?
— Это никого не касается, у всех свои дела, — сумрачно ответил
Мартьян.
— Не касается? Ошибаешься. — Соколов порывисто достал из кармана
комбинезона портсигар и закурил. — Вот что я тебе скажу, друг, брось ты
шляться по ночам возле Глафириного вагончика. Себя и семью нашу позоришь.
Простительно Федьке, а тебе...
— Извини, Михаил Лукьянович, говорить на такую тему не хочу, —
решительно заявил Мартьян.
...Полевой стан, где Глафира и Николай убирали на новом комбайне
пшеницу, находился на отдельном участке, в двух километрах от опытного
поля, где сейчас простаивали Соколов и Голубенков. В свободное от работы
время Мартьян частенько приходил туда на огонек и подолгу засиживался у
костра, слушая байки Архипа Катаурова, сторожившего по соседству бахчи и
горох. Иногда Архип Матвеевич приносил парочку бархатисто-гладких или
жестко-шершавых, чудесно пахнущих дынь, угощая механизаторов, говорил:
— Особый сорт, специально укрывал от постороннего глазу...
— Прячешь, значит? — поедая дыню, спрашивал Николай. У костра его
могли задержать только дыни. Сменившись, он быстро переодевался и гнал на
велосипеде на птицеферму. Там у него завелись свои делишки...
— А как же, сад-виноград! Испокон веков, первые дыньки и арбузики
должен отведать караульщик. Тут уж он сам царь-государь... Вот недавно
приезжает главный с мамзелью, спрашивает, нет ли спеленькой. Рановато,
говорю, чуток попозже — милости просим. Идут мимо и не видят, как из-под
сухой травки дынька-то на них желтым глазком поглядывает... Я даже дух ее
слышу, а им и невдомек. Сжалился я потом над дамочкой, раскисла вся в
жаре. Кукурузу он, что ли, ей показывал, шут ее знает. Повел я их к
шалашу. Учуяли все-таки запах. Лежали у меня в сене две штучки, да только
не такие, как эти. Те были подвернуты в стебельке, для скороспелости...
Попотчевал и проводил до речки. Дамочке искупаться захотелось. Оно
понятно, жарища!
Архип Матвеевич резал мясистую дыню на аккуратные дольки, сопровождал
угощение прибаутками, но сам не ел.
— Почему же вы не едите? — спрашивала Глафира.
— Эк невидаль! Иногда утром побалуюсь холодненькой, чтобы натощак не
курить, а так не особо тянет.
На костре медленно догорали тонкие осиновые сучья и сухой коровий
кизяк, набранный около колка. Знакомо и отрадно пахло хлебом, дынной
кожурой и сухими травами. В колке, за родничком, неугомонно верещал
коростель, наполняя воздух звучным, свистящим перезвоном.
Покончив с дыней, Николай вставал, отряхивал помятые брюки, шел к
будке, садился на велосипед и скрывался в темноте. То же самое на стане
Соколова почти каждый день проделывал Федя Сушкин. Михаил Лукьянович,
конечно, знал, куда мотается парень, скрепя сердце мирился с этим. Федя
работал исправно, и трактор, таскавший комбайн, всегда находился в
порядке, так что придраться было не к чему. Отлучки же Мартьяна раздражали
Соколова все больше и больше. При встречах Глафира смотрела на деверя
виновато и отчужденно. Может, не зря Агафья Нестеровна злословила о зяте,
приплетая к нему Глафиру?
Мартьян все это отлично знал и понимал, но от встреч с Глафирой
удержаться не мог. Иногда ловил на себе ее глубокий, пристальный взгляд,
приводивший его в замешательство. Это бывало так редко и мимолетно, что
Мартьян не доверял даже своему ощущению. Дома он появлялся только по
субботам. Стараясь не встречаться с Варварой, выслушивал очередные упреки
тещи, торопливо брал, что ему было нужно, шел в баню, мылся и стирал там
же свое белье. Разрыв уже вполне определился. Сюда, на стан Глафиры,
тянуло его непреодолимо.
Глаша мало принимала участие в мужском разговоре. А после отъезда
Николая она поднялась, сухо попрощалась с мужчинами и ушла в вагончик. В
отблеске костра Мартьян с тоской проводил ее высокую, складную в брюках
фигуру и, заслышав скрип двери, склонился к костру.
— Вот же, пропадает бабеночка, сад-виноград, — помешивая обгорелой
палкой тлеющую золу, говорил Архип.
— Помолчал бы, старый, — сдерживая приступ ярости, отвечал Мартьян,
чувствуя, что ему надо уходить, но у него не хватало сил подняться.
— Ты, конечно, глаз косишь на молодку, известное дело... — будто не
слыша слов Мартьяна, продолжал Катауров. — На чужую тянет, как на первую
дыньку. Только свою, яловую, куда денешь? Она у тебя вона какая,
Варька-то. Разве ей такой мужик нужен? Ей гвардеец под стать, чтобы усищем
пощекотал, до визгу...
Над горами, словно заблудившись в набегающих тучках, плавала ущербная
луна, нащупывая блеклым светом длинную от вагончика тень.
— А ты, Мартьян, такой же гвардеец, как я, например!
Слушая болтовню Архипа, Мартьян злился на себя и на весь белый свет.
— Мы с тобой что? Ты хромаешь на одну, а я на другую ногу. Мы оба
порченые, брат, шабаш! Вот какая мы гвардия. Спутанные меренки мы с тобой,
едрена корень... — заключил Архип и, скрипя протезом, встал и пошел к
своему шалашу.
Возвращаясь к своему стану, Мартьян знал наперед, что скажет ему
Соколов. Так и теперь...
— Ты не извиняйся, а выслушай.
— Слушал, Михаил Лукьянович, не раз. На один и тот же мотив поешь.
— У меня одна песня. Не тронь Глафиру. У тебя жена есть.
— Черствый пирожок и начинка старая. Оставим, Миша, разговор для
другого раза.
Но разгневанному Соколову уже трудно было остановиться.
— Глафира — начинка не для твоего пирога, понял! Посадил себе царька
в голову и блажишь? Последний раз хочу добром предупредить.
— Говори уж все, — попросил Мартьян.
— Если не я скажу, так партийная организация выразит свое мнение.
— Решил создать персональное дело, так, что ли? — грустно
усмехнувшись, спросил Мартьян.
— Ежли жену бросишь, придется... Так не оставим. В сущности, Варвара
права. Тошно ей, поди, от твоей мудреной философии, потому и жену
проглядел, теперь за Глашу цепляешься. Не выйдет, Мартьян. Я этого не
допущу. Сегодня же к ней съезжу и круто поговорю. Про вас в Дрожжевке
девчата уже частушки сложили. Глафира пока живет в моей семье, и не хочу
я, чтобы на нас пальцем тыкали.
Михаил Лукьянович пустился в рассуждение о коммунистической морали, о
поведении в семье, тем более когда в ней муж и жена коммунисты, как,
например, у него и Голубенкова.
Мартьян слушал его и молча поглядывал на небо. Над хребтом грузно
клубилась темная, синяя туча, прорезаемая сверкающей молнией. Налетевший с
гор ветер погнал на хлебном поле золотом блеснувшие на солнце пшеничные
волны. Почувствовав боль в ноге, Мартьян потер коленку, дождавшись конца
воспитательной речи Михаила Лукьяновича, сказал:
— Ладно, Миша, персоналку заведешь на меня потом. А сначала дай мне
провести испытание в последний раз. Я заменю иглы и на втором битере.
Понимаешь теперь, в чем наша ошибка?
— Оставь свои фантазии. Слушать не хочу.
— Уверяю тебя!
— Вздор! Вон сюда главный инженер едет. Будет нам баня.
Соколов шагнул к приближавшейся машине.
— Стоите, знаменитые? — вылезая из кабинки, крикнул Спиглазов.
Он был очень расстроен. Серые глаза смотрели строго и недружелюбно.
— Кукарекуем, Роман Николаевич. — Соколов объяснил причину поломки,
взглянув на Мартьяна, добавил: — А тут еще у меня изобретатель нашелся.
Снял иглы...
— Почему же нож не поставили? — прервал его Спиглазов.
— Нож ставили, все равно полотно забивается. Агрегат не приспособлен
к такой соломе, — ответил Мартьян.
— Ты уж, изобретатель, помалкивай. Я сам объясню, — сказал Соколов.
— Если мы еще план уборки сорвем, гроб нам всем.
Спиглазов мрачно насупился. Взглянув на Соколова, прибавил со
вздохом:
— Мне с тобой поговорить нужно. Пойдем. Такие дела творятся!..
Спиглазов взял Соколова под руку и повел по заросшей ковылем меже.
Мартьян, собрав в сумку инструменты, направился к комбайну.
— В
Известиях
, говоришь? — ошеломленно спрашивал Соколов. — И опять
Чертыковцев?
— Подписал полностью, — растерянно жуя в губах папиросу, ответил
Спиглазов. — Статья чуть ли не на половину полосы. Все руководство рубанул
под корень. Дирекцию, партийную организацию.
— Что же Молодцов? — спросил Михаил Лукьянович.
— Он как прочитал и сразу в постель — приступ!
— Наповал, значит?
— Прочитаешь — почувствуешь, что это такое. Позор на весь Советский
Союз. По сравнению с этим пасквилем заметка
Арбузная трасса
— детский
лепет...
— Почему же ты газету не захватил?
— Второпях на столе забыл. Недаром, значит, недавно какой-то газетчик
наведывался, меня обхаживал. У Яна Альфредовича полдня сидел.
— Наверное, нужно срочно партбюро собрать, — сказал Соколов.
— Само собой. Говорил тебе тогда, нечего с ним миндальничать. Надо
было дать по зубам так, чтобы на всю жизнь запомнил, склочник.
— Что ж теперь говорить! Надо сначала самому прочесть, — задумчиво
проговорил Соколов.
— Вагалянская прислала телеграмму. Министерство протестует.
Опровержение будет писать.
— Что написано пером... — Соколов не договорил и глубоко вздохнул.
У него еще первая заметка до сих пор в печенках сидела.
Ходили по меже часа два, советовались, решали, но так ничего пока и
не решили. Небо заволокли тучи. Погода явно портилась.
— Что с комбайном думаешь делать? — спросил Спиглазов.
— Голубенков с Сушкиным меняют, наверное, шатун. Поставим новый нож.
А то приходится вручную стриженую солому вычищать.
— Поспешить нужно!
— Как будто я сам не знаю, — обиженно ответил Соколов.
Спиглазов попрощался и уехал. Михаил Лукьянович вернулся на стан и
неожиданно встретил там Глафиру.
— Ты почему здесь? — удивленно спросил деверь.
— Стою. Пшеница такая, что машина захлебывается. А тут еще Николая в
военкомат вызвали. Уехал и не вернулся.
— Значится, в армию? — Соколов присел на ступеньку вагончика и
торопливо закурил.
— Раз вызвали, наверное, призовут, — ответила Глаша.
— Наверное! — подтвердил Михаил Лукьянович. Он внимательно
пригляделся к ее миловидному опечаленному лицу, заметив аккуратно
выглаженную коричневую юбку, чистенькую тенниску салатового цвета,
подумал:
Как на свадьбу вырядилась
. Подавив неприязнь, вслух сказал:
— Мы тоже стоим.
— А у вас что случилось? — озабоченно посматривая на деверя, спросила
Глаша.
— У меня изобретатель нашелся...
— Поломались, что ли?
— Наш Мартьян от воды пьян.
— Неужели напился? — тревожно спросила Глаша.
За последнее время она видела и чувствовала, что творится в душе
Мартьяна, жалела его, но, боясь себя, упорно отказывалась от встреч
наедине, отлично зная, что такие встречи для нее теперь далеко не
безопасны... Посещения Мартьяна участились. Он молча, но упрямо и
настойчиво шел к цели, нисколько не щадя ни ее, ни самого себя. А тут еще
история с Дашей, после которой внезапно обнаружилось весьма щекотливое
последствие... Но как ни странно, Глаша в душе завидовала отчаянной
смелости племянницы, откровенно признавшейся, что она ждет ребенка.
Удивительно противоречивое чувство возникло у Глафиры. Она всю ночь в
субботу после бани размышляла о своем одиночестве, додумалась один бог
знает до каких сокровенных мыслей и увидела сон, что эта история случилась
не с Дашей, а с ней самой... Нелепый сон нисколько не огорчил, а даже как
бы обрадовал. Но самым удивительным было то, что отцом ребенка
во сне
оказался не кто другой, а именно он, Мартьян. Правда, для нее лично это не
было каким-либо особым открытием, но все же почему-то стыдновато было и
неловко стоять под пристальным, словно изучающим, взглядом деверя.
— Лиха беда, если бы выпил, — продолжал Соколов.
— Что же он натворил?
— Он решил, что умнее всех конструкторов. Иглы выкинул, битер удлинил
и машину гробанул. Вот стоим и загораем в хорошую погоду, слякоти
дожидаемся. Вот и тучки начинают заходить. По ночам, наверное, изобретал,
до вторых петухов где-то пропадает.
Глаша вспыхнула и, глубоко вздохнув, отвернулась. Темная туча
вполнеба надвигалась с гор, заслоняя полуденное солнце. Дробно и гулко
ударил отдаленный гром.
— Ты-то чего вздыхаешь? — поднявшись с крыльца, спросил Соколов.
— Запела бы, да не поется... — Глаша подошла к столу и стала
перебирать в руках запасные от полотна ножи.
— Подголоска твоего, конечно, забреют в солдаты как пить дать. Вы с
Колькой хорошо бы потянули.
— Зато вы с Мартьяном не очень-то, видно, спелись. Вот на каких ножах
живете. — Глафира со звоном бросила нож на стол.
— Хвастать нечего. Грыземся...
— Хотите, скажу начистоту? — Глафира круто повернулась к деверю. —
Только не обижайтесь.
— Постараюсь.
— Вы думаете, Михаил Лукьянович, что с вами легко работать?
— Ты пять лет работала. Тебе лучше знать. — Соколов присел к столу и
с волнением начал складывать ножи в ровную стопочку. Сноха вела себя, как
ему показалось, несколько необычно. Чувствовалось, что настроение Глафиры
чем-то взвинчено. Михаил Лукьянович насторожился.
— Со мной работать одно, а с ним другое.
— Ну, это не новость!
— Может быть... Но вы, Михаил Лукьянович, не понимаете его характера.
— Скажите пожалуйста, какая особенная личность.
— Не личность, а человек, и... умный человек! — плохо владея собой,
подчеркнула она.
— Вот как ты заговорила!
Отодвинув ножи, Соколов встал. Сорвал висевшее на веревке полотенце,
швырнул его в открытую дверь вагона. В душной степи упали первые капли
дождя. Синяя туча заволокла верхушки гор и прохладно дыхнула разгулявшимся
ветерком.
Глафира шла к деверю с двумя намерениями: сообщить об отъезде Николая
и поговорить о случае с Дашей. На это ее уполномочила Анна Сергеевна,
первая чутьем матери угадавшая, что с дочкой происходит не совсем ладное
дело... Глаша охотно и смело решилась выполнить эту печальную миссию, но
только теперь поняла, какую труднейшую она взяла на себя обязанность. Как
ему сказать об этом?
— Ты зачем сюда пришла? — повернувшись к снохе, спросил Соколов
раздраженно. — Может быть, хочешь его вместо Николая взять? Уступаю! Мне
сейчас все равно. Я возьму вон Дарью и за штурвал посажу. А про вас пусть
доярки частушки складывают. Небось слышала?
— Мне не очень интересно всякую чепуху слушать, — тоже не без гнева
ответила Глафира.
— Ты в порядочной семье живешь...
Неизвестно, что еще мог наговорить разбушевавшийся деверь. Слова его
прервались звуками работающего комбайна.
— Завел все-таки, дьявол упрямый!
Михаил Лукьянович не выдержал и побежал в поле. Глаша собрала
разбросанную одежду и внесла в вагон. По крыше дробно ударили капли дождя
и тут же резко оборвались. Неожиданно затих и комбайн. Розовая,
запыхавшаяся, на велосипеде подъехала Даша.
— А где отец? — слезая с седла, спросила она.
— Около машины, — ответила Глаша.
— Я за ним приехала. Николая в армию забирают. Сегодня вечером
провожать будем. А мы, знаешь, на днях с Федей распишемся, — ставя
велосипед около угла будки, как ни в чем не бывало тараторила Даша. — Мы
еще в то воскресенье подали потихонечку заявление.
— Ох, Даша! — вздохнула Глафира.
— А чего ты охаешь! Все уже кончено. Я стану Сушкина.
— А жить-то где будете? Дома?
— Да, у нас. Где же еще! Колькина комната пустая. Уберу ее, прелесть
будет!
— А отец? — спросила Глаша.
— Ты ему еще не сказала?
Глаша отрицательно покачала головой.
— Ладно, я сама скажу, — решительно заявила Даша. Глафира видела, что
эта заметно подросшая девчонка идет на все с легким сердцем. Не как она,
трусиха!..
— Он очень сердит. С Мартьяном и со мной рассорился, — сказала
Глафира.
— Ну и пусть! Ничегошеньки он с нами не сделает. Пусть партийный
секретарь на себя поглядит, как его, и прочих, и весь наш совхоз студент в
газете расчихвостил!
— В какой газете? — Глаша шагнула к племяннице и встряхнула ее за
крепкое, упругое плечо.
— А ты что, не знаешь? В московской газете. Вот таких четыре
столбца! — Даша широко развела руками.
— Какой студент? — тормошила ее Глафира.
— Да наш, международный, Агафон Чертыковцев, бухгалтер, так и
подписано черными буковками, очень даже солидная статья. Федя сказал, что
очень правильная.
Дождик пошел сильнее, загнав женщин в вагон. Неожиданно появился
Архип.
— Здравствуйте, кого не видал, — стряхивая с пиджака воду, заговорил
он. — Ну и хлестнул, родимый! По нёбышку прет такая махина, все, поди,
зальет, едрена корень. Говорил халяве, так нет, не послушалась, проквасит
добро-то!
— Вы про кого это, дядя Архип, так выражаетесь? — спросила Даша.
— Про Мартьянову тещу, про кого же еще. Сена два воза привезла и
раскидала на задворках сушить. Я ей, как порядочной, толкую, что надо в
копешку сложить, чтобы не намочило.
Ты что за предсказатель такой? —
спрашивает она меня. — Ходишь и бубнишь, как радио!
—
Предсказатели, —
говорю, — из радио и соврать могут, а мой бубен всегда без промашки
. Вот
брызнул, а!
— Идите сюда, а то намокнете, — сказала Глаша.
— Не сахарный, — посматривая на небо, ответил Архип. — Я так думаю,
что минует нас, сторонкой пойдет. А где Лукьяныч? С него магарыч за сына
полагается. Пришел известить, да вижу — опоздал.
Дождь внезапно перестал. Туча, дымно клубясь под вершинами гор,
плеснула на пшеничное поле левым краешком и, громыхая, покатилась на
север. В охлажденном воздухе вкусно запахло помидорной ботвой и огурцами.
С поля доносился в вагончик громкий, сердитый голос Соколова:
— Довольно! К черту!
— На кого это он? — прижимаясь к Глафире, спросила Даша.
— Наверное, на Мартьяна. На кого же больше, — ответила Глаша.
— Вот же любит пошуметь папаша!
— Он и работать любит, — вступился за него Архип.
Из-за облаков снова выглянуло солнце и ярко осветило поле радужными,
всех цветов, полосами. С крыши вагончика скатывались капли, звонко и шумно
разбивались о днище опрокинутого ведра. Быстро шагая по мокрой траве,
мрачный и расстроенный, к стану подошел Михаил Лукьянович. Увидев дочь,
сказал:
— А-а, и ты тут поспела!
— За тобой приехала. Николая...
— Знаю! — Михаил Лукьянович махнул рукой. — Сейчас поедем. Все равно
ненастье, да и дела есть.
Соколов устало присел на скамью, разминая папиросу жесткими,
испачканными в мазуте пальцами, искоса посмотрев на Глашу, продолжал:
— Изобретатель снова гробанул машину. Точка! Расстаемся. В сущности,
давно уже нужно было... Посадил в калошу...
Глаша нервно поправила на голове косынку и промолчала.
— Пусть идет куда хочет, мне теперь все равно, — снова проговорил
Михаил Лукьянович и, обращаясь к Даше, добавил: — А тебе хватит
невестничать. Как только погода установится, посажу за руль трактора, а
Федьку за штурвал. Посмотрю на вас, какая вы пара.
Растерянно и счастливо моргая глазенками, Даша отошла от Глафиры,
взялась за ручки велосипеда и отвела его от угла будки. Отвернувшись,
вытащила из-за пазухи розовенький платочек и начала старательно вытирать
велосипедное седельце.
— Чего молчишь? — спросил отец.
— Я не знаю, папа, — смущенно опустив голову, ответила она.
— И не жалко тебе, Лукьяныч, такую красавку на трактор гнать? —
спросил Архип.
— Не замуж гоню, а работать учу.
— Ты железный, знаем...
— Хорошо поработает, и замуж отдам. Правда, на водовозку-то не всякий
позарится, — подмигнув Архипу, проговорил Михаил Лукьянович.
— Само собой! — охотно подтвердил Архип.
—
Само собой
! — протяжно передразнила Даша. — На бочке ли буду
ездить, или на тракторе, а может, и на козе, вам-то что? А замуж-то я уж
как-нибудь сама.
Даша быстро вскочила на велосипед и укатила.
— Видел, какая! — восхищенно сказал Архип. — Нынче они все, брат,
характерные. Вон у меня тоже, как только подросли, так и стрельнули из
дому, кто куда.
— Ну, у меня не особо стрельнешь, я вожжи-то не очень распускаю, —
самонадеянно проговорил Михаил Лукьянович, не зная, что ему скоро придется
изображать скороспелого дедушку...
Детскую колясочку покупай, дедуся
, — хотелось подшутить Глафире, но
она постеснялась Архипа. Чтобы не расхохотаться, отошла за вагончик и
стала глядеть на поле.
За ковыльной межой, словно вцепившись колесами в жнивище, уныло стоял
комбайн. Прилизанно лоснилась на солнце буйно поваленная кругами мокрая
пшеница. Но в большей части она еще стояла, покачиваясь на ветру ласковой
и горделивой волной. В конце межи, около велосипеда, маячили две
склонившиеся друг к другу фигурки. Надо полагать, Даша и Федя решали свою
судьбинку... Глафира искала глазами Мартьяна, но его около комбайна не
было. Значит, ушел. Глафира судорожно вздохнула и, не оглядываясь,
медленно побрела к своему стану, пытаясь разобраться в странной и
удивительной путанице своих чувств и желаний.
Обычно Антон Николаевич приходил в райком рано. Работы с каждым днем
становилось все больше. Он знал о нареканиях, что секретарь не всех
граждан принимает по личным вопросам, а переадресовывает часть дел своим
помощникам. Даже если сутки растянуть на несколько часов, все равно не
хватит времени. Недавно стало известно, что предстоит большая
реорганизация — в промышленности, сельском хозяйстве, в советском и
партийном аппаратах. Даже шел разговор, что сельские и промышленные обкомы
опять сольют, а райкомы восстановят и даже усилят
...Закладка в соц.сетях
