Жанр: Драма
Агафон с большой волги
..., с остервенением пугая наседавших на малинник
воробьев; надергал пучок ярко-красных редисок и, подходя к веранде,
столкнулся лицом к лицу с Федькой.
— Заходи, жених, — огорошил он смутившегося парня с первых же слов. —
Значит, с законным браком?
— Вот мы, я и Даша... — По лицу Феди катились капельки пота. Рыжие
вихры сникли после воды и золотистыми струйками сползали на конопатый лоб;
светлые чистые глаза сконфуженно и виновато опустились вниз.
— Так вы на самом деле не шутите? — плюхаясь на стул, спросил Михаил
Лукьянович.
— А как же, дядя Миша! — как нечто само собой разумеющееся, ответил
Федя. — Все уж порешили.
— Порешили?! — Соколов всплеснул длинными руками и, оглядев жениха с
ног до всклокоченной головы, грозно добавил: — Ах ты, стервец рыжий! Я к
тебе вот с таких лет относился, как к родному сыну. А ты без поры, без
времени начал девчонку совращать, тихоня чертов! Марш отсюдова, чтобы духу
твоего тут не было! Она, дурак, еще только десятый класс кончила! А он
своим жениховством морочит голову.
— Да мы же, да я... — растерянно бормотал Федя.
— Ступай вон!
Соколов встал с заскрипевшего стула и отвернулся к стеклянной раме.
Сжимая в руках полотенце, Федька сбежал с крыльца и, не
останавливаясь на окрик Анны Сергеевны, исчез за каменным забором.
— Ты не мог с ним полегче? — накинулась она на рассвирепевшего мужа.
— Спасибо скажи, что ремнем не вытянул.
— Только этого и недоставало от героя и партийного секретаря! —
крикнула через окно Анна Сергеевна.
В этот же день, не глядя на протест и горькие слезы Даши, ее посадили
в машину и отвезли в далекую приуральскую станицу к бабушке, у которой она
гостила каждое лето.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Наступил июль, на Урале стояла на редкость хорошая погода,
позволившая вовремя управиться с сенокосом. Желтели стеной стоявшие хлеба,
а усатый ячмень уже побелел и почти совсем созрел для уборки.
В этом году Чебаклинский совхоз вместо оставленного в Сибири комбайна
получил новый, с ростовского завода.
Посоветовавшись с главным инженером, Молодцов решил назначить
комбайнером Глафиру Соколову, но не было для нее хорошего штурвального.
Сначала думали о Мартьяне Голубенкове, но потом порешили прикрепить его к
Соколову. Иван Михайлович считал их друзьями и думал, что они будут
отличными напарниками. Соколов в то время находился в отпуске и только
вчера возвратился с курорта. Перед его приездом сбежала от бабки Даша и
решительно отказалась возвращаться обратно. В доме Соколовых из-за этого
шла легкая перепалка. Приходила Агафья Нестеровна и поведала, что видела
их с Федькой за кузней, сидевших в обнимку. Они даже и не заметили, как
она прошла мимо, разыскивая сбежавшего телка.
Вечером Мартьян встретил Глафиру в клубе и пошел с ней вместе мимо
огородов.
— Получаешь новую машину? — спросил Мартьян.
— Ты ведь знаешь, а зачем-то спрашиваешь, — проговорила Глаша. —
Может быть, сердишься, что не тебе отдали? Так я могу и отказаться.
— Ну как тебе не стыдно, Глафира. Я рад и даже хотел проситься к тебе
штурвальным.
— Я была бы тоже рада, только из этого ничего не выйдет, — ответила
Глаша. — Об этом и думать не стоит.
— Мне и думать запрещено?
Мартьян долго готовился к такому разговору, но с первых же слов
почувствовал в ее тоне решительный отказ.
— Ты можешь думать одно, а люди — другое.
— Какие люди? — настраиваясь все более воинственно, спросил он.
— Будто не знаешь? — Глаше очень трудно было отказать ему в просьбе,
тем более что комбайн в Сибири оставил Мартьян, вернулся с Почетной
грамотой за отличную уборку, и все механизаторы полагали, что новую машину
получит он.
— А что я должен знать?
— Если мы станем вместе работать, то Варя и Агафья Нестеровна ощиплют
меня наголо, да и тебя тоже, — проговорила наконец Глафира и, словно
испугавшись своих слов, убыстрила шаг.
— Ах, вот оно что? Ну, мне на это наплевать.
— А мне нет. Извини, Мартьян, я тороплюсь домой.
— Не спеши. Я тоже туда, к вам иду, главного соколика хочу потрепать,
пощипать у него перышки, — с задором сказал Мартьян.
Увидев его вместе со снохой, Соколов еще больше помрачнел. Он только
что воевал с Дашей и заступившейся за дочь Анной Сергеевной и проиграл
сражение. Михаил Лукьянович не знал еще, что руководство совхоза, не
спросив даже его мнения, лишило его такого отличного штурвального, как
Глафира. Сейчас он сидел на веранде и выправлял велосипедное колесо,
кем-то опять искривленное.
Расспросив, как он отдыхал и лечился, Мартьян сообщил о новых
наметках дирекции.
— Придется тебе, Миша, с Глафирой расстаться, — сказал Мартьян.
— Переманил, что ли? — с издевкой спросил Соколов.
— Не думал.
— Мне все твои думки известны. Пока я жив, этого не будет, — сумрачно
и глухо проговорил Михаил Лукьянович.
— Плохо, я смотрю, тебя там подлечили, совсем нервный стад, —
подзадоривал его Мартьян. — Куражишься, друг?
— Не куражусь, а над тобой, дурачком, потешаюсь. — Соколов все больше
и больше распалялся.
— Валяй! Иванушки-дурачки народ снисходительный. Меня, помню, в
детстве спрашивали:
Кем ты хочешь, Мартьянушка, быть — летчиком или
инженером?
А я им отвечал, бывало, на полном серьезе:
Иванушкой-дурачком
. Почему? Да потому, что Иванушки всегда побеждали и
на принцессах женились.
Вспомнив об этом, Мартьян усмехнулся горько и закурил сигарету.
— Наша Глафира тоже, полагаешь, вроде твоей сказочной принцессы? —
язвительно спросил Соколов.
— Возможно, — глубоко затягиваясь сигаретой и пожимая плечами,
ответил Мартьян.
— Конечно, кусок лакомый, да только не к твоему столу, принц
Голубенков. Ты вон и Варвару проворонил. Я ведь все знаю и вижу...
— У тебя золотая звездочка... А с высоты всегда дальше видно, Михаил
Лукьянович, — сказал Мартьян.
— По-твоему, я звезду незаслуженно отхватил? — окончательно вскипел
Соколов.
— Не спорю, комбайнер ты один из лучших. Давай же говорить
откровенно, мы ведь друзья?
— Ишь куда гнешь? Хочешь ко мне в штурвальные, так и скажи.
— Не напрашиваюсь. Но вот к Глафире сейчас просился, не скрою...
— В полюбовники, что ли? — с оттенком злорадного удовольствия спросил
Соколов. Неурядица с дочерью сделала его слишком сердитым и легко
возбудимым. Да и печень все еще пошаливала.
За окном веранды, заросшей зеленой вязью разноцветных вьюнков,
наплывал летний вечер, окрашивая притихший сад неярким розовым светом.
— Я смотрю, Михаил, курорт совсем тебя испортил. Начинаешь
необдуманные слова произносить, — после неловкого молчания проговорил
Мартьян.
— Это не там, а тут мне начали портить кровь... Едва расчухались с
твоей Варварой и Чертыковцевым... Ну, как он без меня, опять шумел?
— Он не шумливый, а правильный парень. Кстати, они тут с Яном
Альфредовичем нашу чайную расшуровали. Жуликов разоблачили и под суд
отдали. Варвару краешком пристегнули, выговором отделалась. Какие-то
накладные не глядя подписала... Чайной теперь не узнать, что твой
Метрополь
, десятки блюд готовят. И я там столуюсь.
— Ишь, бобыли! А у меня вон Даша за вашего Федьку замуж собралась. От
бабки сбежала...
— Да, я знаю, — засмеялся Мартьян. — Ну, а что это тебя так тревожит?
— Отец я аль нет? Колька тоже вон от птичниц не вылазит, какую-то им
механизацию мастерит.
— Ну и что?
— А то, что внучонки-то не в инкубаторе выводятся.
— Не устережешь, Миша. Ты, честное слово, завел какой-то свой
соколовский домострой. Всех опекаешь, всеми недоволен. Меня тоже лакомым
куском упрекнул. Ну ладно, я тебе тоже ломтик отрежу по-братски. Глафира
твоя тю-тю!..
— Ты меня брось разыгрывать! — Михаил Лукьянович даже вскочил.
— Да не бойся! Замуж не выходит. Получила новый комбайн, а я
попросился к ней штурвальным. Не берет!
— Очень даже правильно делает. Говоришь, новый комбайн? — с тревожной
растерянностью спросил он. Сухощавое лицо его угрюмо сморщилось.
Сумерки сгущались. На веранду с лейкой в руках вошла Глаша и начала
поливать цветы. Мартьян поднялся и направился к двери.
— Ты куда? Оставайся ужинать. У меня гостинец, винцо кавказское.
— Спасибо. В жару не пью.
Мартьян сухо простился и вышел. Михаил и Глафира остались одни и
напряженно молчали. Через раскрытое окно она частично слышала их разговор
и решила поговорить с деверем откровенно. Его постоянная опека начинала
угнетать Глашу.
— Тебя, выходит, поздравить надо, а ты помалкиваешь? — барабаня по
стеклу пальцами, спросил Михаил.
— Не успела сказать.
— Подкусываешь ты меня очень крепко.
— Почему же, Михаил Лукьянович? — Глаша поставила в угол лейку и
присела на стул.
— А потому. Мне нового человека приучать надо, а я только приехал, и
уборка на носу... Я понимаю, и ты хочешь самостоятельности. Все это верно.
В другое время я бы и возражать не стал. А сейчас ты меня сажаешь в
калошу, да и сама...
— Договаривайте, коли начали.
— Тут и договаривать нечего. Нового агрегата ты почти не знаешь,
можешь сорваться. Видела, какой нынче урожай? Пшеница стеной стоит. Такого
хлеба даже старики не видывали.
— Машину я уже опробовала. Работает сказочно!
— Кто ж у тебя будет штурвальным?
— Директор еще не решил.
— Интересно все ж получается! Меня не дождались... Может, и мне
штурвального наметили? — спросил Соколов.
— Да, был разговор. Вы вдвоем с Мартьяном можете гору свернуть,
лучшего вам не найти, — сказала Глаша.
— А чего ж ты его к себе не взяла? Он ведь просился...
Глаша вспыхнула и закусила губу, словно испугавшись, что выскажет не
то, что следует. Михаил Лукьянович был рассержен на сноху, и ему трудно
было сдерживаться. Пытливо поглядывая на ее покрасневшее лицо,
переспросил:
— Почему ж сама не взяла?
— Могла бы, конечно...
— Так в чем же дело?
— Как будто ты не знаешь... Одна тетка Агафья чего стоит, — в
замешательстве, не зная, что ответить, невольно призналась Глаша.
Отвернувшись, посмотрела в открытое окно на дремлющую зелень сада, где
вечерний прохладный воздух густо наполнялся запахом зрелой клубники.
— Я-то кое-что знаю, да помалкиваю... — Соколов стряхнул с папиросы
пепел в цветочную плошку, размышляя о том, как продолжить этот щекотливый
и неприятный для обоих разговор. — Вот курить надо бы бросить, да разве
тут бросишь...
— Вы что-то хотели мне сказать, Михаил Лукьянович? — осторожно
спросила она.
— Сразу, сношенька, не скажешь. Ломаю голову, кого б тебе в помощники
определить. Раз решилась стать самостоятельной — не хочу, чтобы ты
сорвалась. — Соколов говорил совсем не то, что ему хотелось сказать.
— Я думаю с нашим Колей попробовать, — неуверенно проговорила Глаша.
— Мальчишку за штурвал? Тоже нашла механизатора! — Голос Соколова
прозвучал вызывающе громко и насмешливо.
— Он же хорошо знает и любит машину, да и практика у него есть, —
возразила Глаша.
— Практика! Вы, может, нас с Мартьяном на соревнование вызовете?
— Возможно. А почему бы и нет? — Тон деверя не только сердил ее, но и
до крайности изумлял. Раньше она как-то привыкла и мирилась с его
непререкаемостью, а сейчас это уже было слишком.
— Валяйте! Мы вам вместо переходящего знамени Колькину портянку на
агрегат пришпилим. Так и в условиях запишем.
— Ну и пожалуйста! — задетая его оскорбительной насмешкой, кратко
ответила она.
— Нашла работягу! Он без меня, говорят, каждый день в футбол гонял да
вон с птичницами на ферме цыплят выводил.
— Он там всю электропроводку сменил. А в прошлом году, когда я
болела, разве не он меня заменил? Надо, отец, быть справедливым, а вы...
— Да, я отец, лучше знаю своего сына и с наждачком его продраю. Не
защищай. Вон Дашка замуж собралась! Это что ж такое?
Соколов вскочил, потом снова сел и достал из пачки вторую сигарету.
— Но ведь должно же это когда-нибудь случиться, — сказала спокойно
Глаша, мысленно посмеиваясь над вспышкой деверя, припоминая непоколебимую
Дашину настойчивость, с которой она вот уже длительное время отстаивала
свою любовь к Феде Сушкину и воевала с родителями. Откуда что взялось.
Глаша даже немножко гордилась племянницей.
— Не хочу, чтоб такое случилось, как у Мартьяна с Варварой. Он из
угла в угол мечется и тебе проходу не дает. Не хотелось мне о том
говорить, но приходится...
— И не следовало, Михаил Лукьянович. — Глафира поднялась со стула и
направилась к двери.
— А я желаю поговорить. Это всей нашей семьи касается.
— Это касается только меня одной, — твердо проговорила Глаша и,
схватив лейку, выбежала в сад.
— Это, папаша, уже невыносимо! — раздался из горницы голос Николая.
Он ловко выпрыгнул через окно из комнаты на веранду и остановился против
отца, взбудораженный и рассерженный. — Я протестую, старик!
— Ты откуда взялся? — удивленно и немного растерянно заговорил Михаил
Лукьянович.
— На ракете, из космоса! — выпалил Николай.
— Как ты с отцом разговариваешь?
— А как ты со снохой калякал? Знатный комбайнер! Сила! Наверное, на
Марсе было слышно... Как тебе, батя... ай-яй-яй!
— Замолчи!
— Не намерен больше молчать! — петушился перед отцом Николай,
широкоплечий и длинный. — Портянкой грозишься, а мы вот рванем с Глашей и
тебе на самую трубу мешковину повесим, так и знай!
— Тебя вон тянет гонять в футбол и в дурачка, сынок, играть. А ты в
механизаторы лезешь, — поддразнивал его отец.
— Смотри, как бы ты сам не остался с последним козыришком. Зазнался
ты, батя, вот что я тебе скажу.
— Колька! — рявкнул Соколов.
— Чего вы на весь дом раскричались? — спросила вошедшая Анна
Сергеевна.
— А ты спроси его, мама, до чего он тетю Глашу довел. Она убежала вся
в слезах, — сказал Николай.
— Ну что с тобой, Миша! Не успел приехать, кидаешься на всех...
— Он, как наш покойный дед, Никифор Иванович, скоро начнет на каждого
палкой махать.
Метода воспитания
называется... — не унимался Николай.
— Замолчишь ты или нет, школяр? — разворчался родитель.
— Я не школяр, папа. Мне уже осенью в армию. И ты на меня не шуми,
штурвалить все равно буду, — упрямо проговорил сын.
— Анна, уйми его, а то я за себя не ручаюсь...
— Ну, остынь, отец, и скажи, что у вас тут произошло? — спросила Анна
Сергеевна. Ей очень неприятен был этот содом, начавшийся в доме с приездом
мужа и возвращением Даши.
Сейчас русая голова дочери с накрученными в волосах бумажными
завитушками все время мелькала в открытом окне; Даша с любопытством
выглядывала из-за косяка: она явно подслушивала и была в курсе всей
перепалки.
— Глафира получает новую машину и уходит от меня. А этого молодца, —
кивая на сына, говорил Соколов, — берет к себе в помощники.
— Ну и что тут такого? — спросила Анна Сергеевна.
— Она-то хочет иметь персональную славу! А он, видишь, начал
пестренькие галстучки носить, ботиночки остроносенькие, об офицерском
училище мечтает, с Раисой Спиглазовой сценки репетируют... Куда ж ему за
штурвал, такому артисту! У него после первого же загона рубашонка от пота
развалится, если работать так, как это делает его отец.
— Ну, погоди же, папаха! — Шагая по веранде, Николай все время
закидывал за уши длинные светлые пряди волос. Он на самом деле похож был
на артиста, разучивающего плохо усвоенную роль. — Погоди, знаменитый, мы
тебя так обставим! Мы тебе покажем работенку!
— И правда, чего ты ерепенишься, отец. Он же убирал с тобой в прошлом
году, не хуже других работал, — возразила Анна Сергеевна.
— То еще была не работа, а детская забава. Через каждый гон к бочке с
водой бегал... Нынешний год штурвальному некогда будет водичкой
прохлаждаться! Хлеб-то вон какой вымахал!
— Ну что, мама, с ним спорить? Я все равно к Ивану Михайловичу
пойду, — нетерпеливо проговорил Николай.
— Сходи, сходи, жалобу на отца напиши...
Михаил Лукьянович поднялся, повертел в руках велосипедное колесо и,
откатив его в угол, вышел.
Закат празднично освещал деревья в саду и слепил через стекла веранды
уставшие за день глаза Анны Сергеевны. Сутулая широкая спина мужа в
полосатой пижаме скрылась за углом. Она понимала, что он пошел в беседку
проверять стойкость своего упрямства. День выдался для него нелегкий.
— Ты, Коля, отца не больно дразни, — тихо сказала она сыну.
— Сама слышала: он третирует меня, как мальчишку!
— Ему с Глафирой трудно расстаться, ты что, не знаешь?
— Понятно!.. Глафира не хуже его комбайн знает, курсы механизаторов с
отличием закончила. Он теперь нас боится, вот и все! — заключил Николай.
— Ну, положим, его запугать не так просто. Ты не очень фырчи на отца.
Прошу тебя, не зли его. Тут вон еще и Дарья... Беда с вами, — вздохнула
Анна Сергеевна.
— А я-то что? При чем тут я? — Поправляя на висках бумажные рогульки,
Даша высунула голову из окна. — Думаете, что я все еще малышка, да?
— Подслушиваешь? — Николай обернулся и встретился с гневно
прищуренными глазами сестры.
— Очень мне нужно подслушивать! — Даша вызывающе тряхнула нелепо
торчащими в волосах бумажками. — Вы так кричите, что на всю улицу
слышно...
— Значит, прихорашиваешься, под венец собираешься?.. Так, так... —
Николай подмигнул матери и лукаво улыбнулся.
— А тебе-то что? — Даша вспыхнула, лениво передернула круглыми
плечиками и отвернулась.
— Ну и затеяла... Ох, невеста, — вздохнул Николай и покачал головой.
— Отстань! — крикнула Даша.
— Не трогай ты ее, ради бога! — вмешалась Анна Сергеевна. — С ума
меня сведете. Вон к нам, кажется, гости идут.
Николай посмотрел в открытую дверь. В калитку входили Молодцов и
Спиглазов.
— Иди зови отца, — сказала Анна Сергеевна Николаю и пошла гостям
навстречу. Приветливо поздоровавшись, она рассадила гостей на плетеные
стулья и побежала ставить самовар.
— Ну, как дела, курортник? — когда вошел Соколов, спросил Иван
Михайлович.
— Отдохнул малость, — мрачно смотря себе под ноги, ответил Михаил
Лукьянович. Он был сердит на директора и главного инженера за то, что не
дождались его и решили вопрос о закреплении комбайнеров самостоятельно.
Молодцов это понимал, потому и пришел. Разговор поначалу вертелся на
мелких хозяйственных делах и явно не клеился.
— Комбайн новый получили? — спросил Соколов.
— Да. Отличная машина! — сказал директор.
— Слыхал, и решение приняли, — искоса поглядывая на Спиглазова,
проговорил Михаил Лукьянович.
— Предварительная наметка пока, — сказал Спиглазов. — Если ты не
согласен, можно и пересмотреть.
— Пересматривать поздно. Ячмень уже косить надо. — Молодцов насупил
клочковатые брови. — Ты что, против своей снохи? — спросил он, обращаясь к
Соколову.
— В принципе нет, а вот что мой Колька будет у нее штурвальным, тут
уж извиняйте... — Соколов встал и, взяв со стола сигареты, снова присел.
— Она сама попросила, ну, мы уважили, — нерешительно сказал
Спиглазов. Он не хотел спорить с Соколовым и готов был пойти на любые
уступки, тем более что речь шла не о ком-либо, а о сыне секретаря
партийной организации. Он отец, ему и решать...
Директор совхоза, наоборот, придерживался совсем иного мнения. Ему
хотелось, чтобы на новом агрегате работала молодежь. Соколов-младший ему
очень нравился.
— Дело тут не только в уважении, — возразил Молодцов.
— А в чем же? — спросил Михаил Лукьянович.
— Сколько твоему Николаю лет?
— Предположим, девятнадцать. Что из этого?
— Он у тебя что? Маменькин сынок? — не скрывая насмешки, напирал
директор.
— Просто еще мальчишка, и доверять такому новый агрегат...
Соколов шумно выдохнул табачный дым и сплюнул в открытое окно.
— Мы тут без тебя хотели Чертыковцева принять в члены партии. Он,
по-твоему, тоже мальчишка?
— Сравнял! — не то осуждая, не то возмущаясь, ответил Соколов.
— Правильно было бы, если бы приняли, как ты считаешь, секретарь
партийной организации? — настаивал Иван Михайлович.
— Думаю, поторопились бы... — не очень уверенно проговорил Соколов.
— Я тоже так считаю, — вставил Спиглазов.
— Ну, ты-то, понятно,
против
голосовал бы, а тебе, Михаил
Лукьянович, непростительно, — сказал Молодцов. — Парень понял вас и забрал
заявление.
— Выходит, я не могу иметь своего собственного мнения? — норовисто
спросил Соколов. — Вон у меня Дашка еще в куклы играть не перестала, а уж
замуж за Федьку Сушкина собралась, — совсем неожиданно прорвалось у
Михаила Лукьяновича.
— Вот это колобок! — восхищенно крикнул Иван Михайлович и звучно
расхохотался.
— Ничего смешного! — нахмурился Соколов.
— А что? Чем Федя не жених? Парень хоть куда!
— Сурьезный вы человек, Иван Михайлович, а тоже говорите глупости,
чушь. — Михаил Лукьянович от волнения смял в пальцах окурок и швырнул его
в кусты, спугнув сидевшего на ветке воробья.
— Почему же чушь?
— А потому... У них у обоих молоко еще на губах не обсохло, — ответил
Соколов.
— Смотрю я на тебя и думаю: рано ты, брат, стареть начал, трещинку,
Миша, дал... — с сожалением проговорил Молодцов. — А может быть, печенка
шалит опять? Советую бросить курить. Я вот перестал глотать этот яд и
сразу себя молодым почувствовал. Сознаюсь вам по секрету, даже на
агрономшу Ульяну поглядываю... Ну до чего же хороша девушка! Жаль, младший
женат, лучшей снохи не сыскать!
— Ты всех переженить хочешь, — заметил Соколов.
— Хочу! Люблю на свадьбах песни петь. А ты вот захирел, а может быть,
мы все тут зачванились? Да, да! Ты погоди, не ерзай на стуле, а послушай,
что я сказать хочу. Начну с тебя, Михаил Лукьянович. Ты знаменитый на всю
область комбайнер и к тому же исполняешь обязанности секретаря партийной
организации. Почет, слава и должность ко многому обязывают. Не кажется ли
тебе, что ты на людей стал смотреть не с площадки комбайна, а с Уральского
хребта?
— С чего ж это ты взял, директор? — напряженно спросил Соколов.
— Это ерунда, Иван Михайлович, — крутя светловолосой головой, вставил
Спиглазов.
— Ты, Роман, помолчи чуть-чуть, — продолжал Молодцов. — Тебя тоже
надо немножко пригладить... Все мы только и способны гнуть вашу молодежь и
не хотим доверить ей больших дел. Соколов не доверяет уже своим детям.
Сыну, дочери. Ему даже для снохи новый комбайн жалко... Он хоть и молчит,
но я его мысли чую... Не оправдывайся, Михаил Лукьянович, все равно не
поверю. Ну хорошо, дочка преждевременно замуж собралась... Тут дело
семейное, щекотливое. У каждого родителя, как говорится, свой нрав. Но
зачем же выгонять парня и орать на дочь так, что у нас в доме слышно?
Почему нельзя спокойно, без крика, объяснить молодым людям, что любовь и
брак — дело не шуточное. К чему эта отцовская спесь? Неужели вы не
чувствуете, что наступают совсем иные времена и приказным порядком великих
дел не свершишь? Теперь каждый чумазый мальчишка и даже напомаженная
девица в кокетливых штанцах требуют не хворостины, а добротных,
убедительных слов. Сколько я писал приказов о варварском использовании
транспорта и техники, наказывал, а что было толку? Стоило появиться
заметке в газете, в полсотни строк, и мы взбунтовались, а хвостики
все-таки поджали: бензину за последние месяцы сожгли вдвое меньше. Теперь
уже не каждый хватает
персональный грузовик
, а с оглядкой: то с попутной
доедет, а то и на коне пузо протрясет... Правда, вы с Романом, оберегая
свою честь, решили создать на молодого коммуниста Чертыковцева
персоналку
, но в конце концов сами же и опозорились. Вы еще и сейчас
занимаете позу обиженных. Но имейте в виду — говорю вам не как директор, а
как старый коммунист, — если станете продолжать
позировать
, вытащу вас
на открытое партийное собрание и той же самой молодежи пособлю отхлестать
вас пастушеч
...Закладка в соц.сетях
