Жанр: Драма
Агафон с большой волги
...ешь опротиветь может. А он мужик здоровый и
по-своему даже не глупый. Ему именно такая деловая подружка нужна, баба
вроде Варвары. Ну и, как говорится, бог с ними! Разойдемся, и каждый
начнет жизнь по-новому. Детей у нас нет, никто здесь не пострадает. А
Раечка подцепит какого-нибудь уполномоченного... Так нет, он трусит, до
смерти боится, что партбилет может потерять. Тогда надо за штурвал
садиться, а он не привык да и не умеет.
— Ты очень злой, Мартьян. Такое говоришь! — грустно покачала головой
Глаша.
— Правду говорю! Пусть он меня не опасается. Я решил уехать. Жалко,
конечно. Прожил здесь лучшее время молодости, научился чему-то. Что-то
сделал хорошее. Недавно еще одну штучку смастерил, да не докончил
немножко. Бросать жалко. А в другом месте знаю, что не доделаю...
— Ах, Мартьянушка! Золотая у тебя голова. — Глаша неожиданно
протянула руку и ласково потрепала его волосы. Быстро отдернув руку,
прибавила: — А выпил-то сегодня зачем?
Мартьян опустил плечи и съежился. Не ответив на ее вопрос, проговорил
с грустью:
— Золотые головы бывают только у идолов, а я человек, Глаша.
— В том-то и загвоздочка, Мартьян, — понимающе сказала она и
задумалась. Ей было тоже грустно и жаль его.
— В чем загвоздочка? — осторожно спросил он.
— В нашей жизни, Мартьян. От каждой царапинки душа болит.
Задумчиво помолчав, спросила:
— Ты все сказал?
— Все, что есть, тут, — Мартьян постучал себя по груди. — Все, что
накопилось, сразу не выскажешь...
— Значит, уедешь? — словно не слушая его, проговорила она.
Мартьян ждал затаенно. Вдруг она скажет желанные слова, единственные:
Я тоже с тобой!
Но она не произнесла этих слов, вместо них добавила:
— Раз уж решил, то на счастливую дорожку много слов говорить не надо.
— Счастливые дорожки бывают только в сказках. А я напрямки иду, через
бурелом. Не только душу поцарапал, но и сердце.
— Мне жаль тебя, Мартьян. — Глаша участливо, с нежностью посмотрела
на него, но он этого не заметил, а только почувствовал одну, унижающую его
самолюбие жалость. В таком возбужденном состоянии он не понимал ни ее, ни
себя. Ответил со скрытой обидой:
— И на том спасибо. А я жалею об одном, что не меня тогда в Пеште
стукнула пуля, а Колю...
— Перестань, Мартьян! — выкрикнула она тоскливо.
Но ему уже трудно было сдержаться.
— Лежал бы сейчас, ни тоски тебе, ни заботушки. И жалеть некому...
— Замолчи, ради бога!
— Нет уж, выговорюсь напоследок. Как сейчас, помню веселое застолье.
Вы молодые, муж и жена, счастливые. Каюсь, позавидовал ему тогда, а теперь
его смерти завидую. Вот оно как получается. Он понял все, да и ты тоже.
Решили и меня тогда счастливым сделать, Варю сосватали. А мы как чуяли,
что в бой пойдем. Отпуск короткий, быстро сладились. Все произошло, как по
боевому расчету... Я рассказал ей про свою погибшую семью, про детский
дом. Она пожалела меня, уступила. А выходит, рано пожалела. Жизнь за
жалость расплаты требует. А платить-то нечем... Так что жалеть меня не
надо.
Мартьян достал папиросы и закурил. Огонек спички осветил его бледное,
взволнованное лицо.
Глаша низко опустила голову и молчала. Не спеша вынула из сумочки
забелевший в руке платочек, вытерла им горячий лоб, спросила тихо:
— Скажи, что ты от меня хочешь?
— Думаю, что не стоит говорить.
— А ты скажи!
— Хочешь знать правду?
— Смотря какую. Говори, говори! — комкая в руках платочек, Глаша
потупилась.
— Скажу одно: нельзя же все время, годами, только жалеть друг друга и
по головке гладить. А мы только и делаем, что сочувствуем самим себе. Ты
мне, а я тебе. Невыносимо это, как-то даже странно, Глаша, словно сердца
наши высохли и сжались в маленькие комочки. Природу нельзя
законсервировать. Это противоестественно. Жизнь всегда ищет и требует
обновления, — торжественно и немного напыщенно заключил Мартьян.
— Что-то ты очень замысловато слова жуешь, — с откровенной насмешкой
сказала она. — Нельзя ли попроще...
Глафира отлично понимала, куда он клонит, но не хотела признаться в
этом. Такой разговор возникал между ними не раз, только несколько в иной
форме. Выпивши, Мартьян бывал резковат и более откровенен. Сейчас он
старался быть сдержанным.
— Проще? Можно и проще. Семья, вот в чем вопрос. Надо ведь не только
комбайны водить, но и детей родить. Например, Варвара об этом и слышать не
хочет. Ей красивую фигуру жалко. Мало ли таких! Я знаю, ты не такая. С
тобой случилась беда. Я все понимаю. Со мной тоже жизнь поступила не очень
ласково, но я борюсь и буду крепко сражаться, чтобы хоть людям легче
жилось.
— Да, ты настоящий борец, Мартьян. Чего-то ищешь, чего-то хочешь,
ждешь... За это и уважаю тебя. Но ты знаешь хорошо, что я не борец, ни с
кем я не боролась, кроме своего горя.
— Ты выдержала. Пора и о другом подумать.
— Я думаю. Ой, сколько еще думаю!
— Вот и хорошо. Пора снимать траур. В вечном трауре ходят только одни
монашки, а ты женщина русская, сильная.
— Может быть, — загадочно проговорила Глафира. — Ты всерьез решил
уезжать?
— Могу и не уехать... — Мартьян с волнением ждал ее ответа и
дождался.
— Нет, тебе надо уехать, — твердо сказала она и, повернувшись,
быстрыми шагами пошла назад.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
В воскресный день Агафон завтракал вместе с Мартьяном. Накануне
Варвара пришла откуда-то поздно ночью и долго нежилась утром в мягкой
постели. В другие дни Мартьян с Федей вставали рано, брали с собой еду и
торопились в мастерские. У Агафона же совпадало так, что ему приходилось
садиться за стол с Варварой. Агафья Нестеровна готовила для них сытную и
вкусную еду, получая с жильца львиную долю его зарплаты. Сама она садилась
с ними редко и больше всего торчала около топившейся русской печи, орудуя
огромным ухватом и большими, пузатыми чугунами. Скотину и прожорливого
хряка надо было кормить.
— Зачем, Варвара Корнеевна, вы заставляете мамашу столько работать? —
как-то спросил Агафон. — Она уже в годах...
— А кто ее заставляет? Я, что ли? — удивилась Варя. — Она всю свою
жизнь так...
— А зачем столько животины иметь? Ведь на нее столько нужно,
извините, чертоломить!
— Мы привыкли... — уткнувшись в тарелку, сказала Варвара.
— Да она одна все делает, — возразил Агафон.
— Ну это неправда, — вспыхнула Варвара. — Мы тоже помогаем — и огород
обрабатываем, и сад. А раз есть сад, то корову обязательно надо держать,
для удобрения навоз нужен.
— Предположим, что так. А овцы, козы, хряк, бычок, телка? — перебирал
Агафон.
— Вы меня простите, Агафон Андриянович, но вы сами сейчас едите
яичницу с салом от нашего хряка. Мартьян с Федей тоже каждое утро отрезают
по шмотку, да еще по три вареных яйца, по соленому огурчику, а еще обед...
Скажете, можно в чайной столоваться? Бросьте! Вы там хоть раз обедали?
Агафон заходил туда единственный раз, и ему там не очень понравилось.
Сейчас он признался в этом, но все же стал возражать, ссылаясь на то, что
общими усилиями можно добиться, чтобы чайная была образцовой.
— Пробовали... Меня все равно от такой пищи тошнит, — брезгливо
проговорила Варвара. — Эту проблему надо еще решать. У нас сотни
нерешенных проблем. Повара, подавальщицы, самообслуживание, качество
продуктов.
— Все это можно самим решить, — твердо проговорил Агафон. Он забыл,
что эту же проблему поваров даже в доме отдыха отец решает десятилетиями и
никак не может решить.
Слушая Агафона, Варвара смотрела на него смеющимися глазами и сыто,
снисходительно улыбалась.
— Знаете что, Агафон Андриянович, — вытирая салфеткой яркие,
чувственные губы, начала она. — Перестаньте меня агитировать. Ей-богу, я
много слышу такого от моего муженька. У него столько всяких проблем,
сколько на макушке волос... Вы лучше поухаживайте за какой-нибудь
девушкой. У нас здесь столько интересных женщин. А вы, я смотрю, живете
монахом, даже удивительно! Имейте в виду, это тоже проблема.
— Пытался однажды... — сорвалось у Агафона.
— Что пытались, Агафон Андриянович? — живо и заинтересованно спросила
Варвара.
Агафон сразу посуровел и подозрительно долго молчал, рассеянно
ковыряя вилкой остатки яичницы.
Варвара поняла, что парень пережил, видимо, глубокий душевный
конфликт и принадлежит к малознакомому ей типу людей, то слишком
откровенных, то чересчур замкнутых.
Уж не в меня ли влюбился? — подумала
она весело. — Каждый день встречаемся за столом, шутим. А он все пытает
меня про разные дела и спит за тоненькой перегородкой, слышно даже, как
шуршит ночью книжными листами и частенько по ночам вздыхает
.
— Заикнулись и сникли!.. Не хотите отвечать — не надо. Наверное,
обожглись на молочке, теперь на сметану дуете, — грубовато добавила она.
Агафону необходимо было что-то ответить и перевести разговор в шутку.
Поднимаясь из-за стола, он сказал:
— Было... Вы угадали. Учуяли и то, что говорить не хочу. Потому как
больше учен на книжках, чем на практике...
— Практика — дело наживное... — усмехнулась она. — Не дуйтесь, как
бычок на горячее пойло, и не берите пример с моего хромоножки... Он ищет
необыкновенную любовь... А где она? Где она, эта красивая любовь? —
повторила она.
— Не знаю, — пугаясь ее вызывающего взгляда, ответил Агафон.
— Не знаешь? Тогда как-нибудь, темной ноченькой, постучи мне в
стенку... А я приду тепленькая и покажу тебе, какая она есть, любовь...
Тоже мне, нашел проблему!.. — шепнула ему Варвара. Она вскочила, сорвала с
себя белый передник, скомкав его в смуглых руках, захохотала и, не
взглянув на ошеломленного жильца и покачивая бедрами, вышла из столовой.
С этого дня их совместные завтраки кончились. Он стал сторониться
молодой хозяйки, даже думал переменить квартиру, но с жильем в поселке
было по-прежнему плохо.
Несколько дней Агафон тревожно чего-то ждал, беспокойно прислушивался
к каждому стуку и только тогда успокоился, когда смастерил и крепко прибил
к двери своей боковушки внутренний крючок.
Как-то Мартьян сам зашел к Агафону в боковушку, присел на кушетку и
начал сдержанно расспрашивать о делах конторы. Своей личной жизни он
никогда не касался, только по-прежнему высмеивал тещу, критиковал порядки
и руководство совхоза, склоняя Спиглазова во всех падежах. Вечерами, как
узнал Агафон, Мартьян иногда заходил к Соколовым и засиживался там
допоздна. Теперь, с наступлением теплых дней, он снова оборудовал себе
кабинет в чердачной горенке, поставил там письменный стол и кровать,
готовясь к экзаменам по заочному факультету механизации при
Сельскохозяйственной академии. Учился он там уже два года, и, кажется,
довольно успешно.
Агафон рассказал ему о своем столкновении со Спиглазовым, но о том,
что несколько дней назад отправил в редакцию статью, не заикнулся ни
словом, стыдясь того, что не очень-то лестно намекнул там и на некую
даму...
— Это хорошо, что ты подсунул ему свою докладную, — выслушав Агафона,
сказал Мартьян. — Но имей в виду, этот демагог злопамятен и обязательно
начнет тебя ущемлять. До того как переехать сюда, он был управляющим
конторой Сельхозснаб, завалил там дело и попал к нам главным инженером.
Диплома я его не видел, но знаю, что в технике он мало смыслит. Обворожил
Молодцова чем-то и ждет, когда добряк Иван Михайлович уйдет на пенсию. В
прошлом году я покритиковал Спиглазова на партийном собрании за какие-то
дела, и он мне вскоре это припомнил. Командировали меня с комбайном на
уборку целинных земель Алтая. Приказ министерства был такой, что мы должны
поработать там и оставить им комбайны. Спиглазов тогда, также временно,
замещал директора. Вызывает меня и говорит, чтобы я взял не свой агрегат,
а комбайн Борисова. Был у нас такой механизатор, за два срока расхлестал
вдрызг новую, совершенно новую машину. Даже на второй год она не столько
работала, сколько стояла на ремонте. Я, конечно, возмутился и от этой
рухляди отказался.
Ты же его все равно там оставишь
, — заявил он. А я ему говорю, что
это обман государства, очковтирательство. Привезти туда
гроб
и загорать
с ним. Причем по паспорту машина новая, в утиль ее не спишешь, значит,
целинники замену получат не скоро. Наш же совхоз взамен оставленного там
агрегата получает новенький, но и мой еще работал тогда замечательно. Я
его берег, как свое сердце. На зиму пригонял домой под окна, закрывал
разными тряпками и заваливал снопами соломы. Ты поезжай по другим
хозяйствам и посмотри, как хранится наша техника! Под снегом, дождем.
Металл коробится, деформируется, а весной начинаешь приступать к ремонту,
глядишь, некоторые самые важные части отвинчены и украдены. Попадаются
всякие нечестные люди. Ну и сцепились мы с ним. Он приказывает, а я ни в
какую. А вечером я взял да позвонил на квартиру секретарю райкома партии.
Нашего Романа вздули. Но пакость он мне все-таки устроил.
— Какую же? — настороженно спросил Агафон, начиная предполагать, что
вот сейчас Мартьян поделится своими сокровенными делами.
— Просто сыграл со мной скверную штуку... Он тогда лично, по заданию
райкома, должен был вовремя обеспечить погрузку машин в эшелон. Мы в это
время были где-то на слете. Погрузка происходила без нас. Ехали что-то
очень долго. Надоело. Все уже по работе соскучились. Приезжаем, начинаем
разгружаться. Вижу, комбайн мой здесь, а соломокопнителя нет. Мне
целинники говорят:
Ты что, милый, на курорт сюда приехал?
Срамота!
Пришлось копаться в старой рухляди и собирать соломокопнитель. Конечно,
нашлись и еще такие спиглазовы, прислали столько разного барахла, что на
станции образовалось кладбище машин. Местничество заедает, а отсюда такие
позорные для нас факты.
— А напомнил ему потом о копнителе? — спросил Агафон.
— Ясное дело! На партийном собрании. Он выступил и заявил, что в
спешке произошла ошибка. Тем дело и кончилось.
Перед Агафоном все больше и шире раскрывались люди совхоза, жившие
здесь, в горах, где зимой люто бушуют метели, замазывают кручеными вихрями
снега глубокие долины и овраги. А летом, наверное, беспощадно палит
солнце, горячие лучи которого охлаждает прохладный горный ветер. Агафону
казалось, что здесь и любят и ревнуют как-то по-иному... Ему очень
хотелось знать, что же думает об этом Мартьян, но тот, как будто нарочно,
ускользал от такого разговора.
День был так хорош и ясен, что они распахнули застекленную дверь
настежь и вышли на веранду.
Мимо ограды неторопливо прошла Глаша Соколова в легком кремовом плаще
и в цветной, по-весеннему яркой косынке. Она была естественно проста и
по-девичьи легка и миловидна. Укоротив шаг, Глаша повернула голову и
помахала им рукой.
Агафон, наблюдая за Мартьяном, видел, как он отвернулся, быстро смял
окурок и тут же достал новую папироску.
— Все-таки бросать надо, — когда Глаша скрылась за углом, проговорил
Мартьян, глубоко, со свистом затягиваясь дымом табака.
— Курить, что ли? — спросил Агафон.
— Нет. Места эти...
Мартьян низко опустил голову и решительно встряхнул густыми, хорошо
ухоженными волосами.
— Черт его знает! — добавил он с сердцем. — Как будто цепями здесь
прикован... Ведь знаю, что не уживусь тут, а все-таки торчу.
— В чем дело, Мартьян Савельевич? — не вытерпел Агафон.
— Комплекс, — загадочно ответил Мартьян и сразу же перевел разговор
на совхозные дела и творящиеся в них беспорядки.
Он долго говорил и о других совхозах Урала, хвалил новые, целинные,
зерновые и молочные, бранил животноводческие. А про свой личный
комплекс
отделался юморком: рассказал лишь о жене Спиглазова, примерно повторив то,
что говорил накануне Глаше.
Агафон понял, что этим метким юмором он маскирует свое волнение, а на
душе-то, видимо, кошки скребли.
К концу их разговора на веранду вбежал Федя, помахивая зажатой в руке
газетой, громко и растерянно крикнул:
— Ну и пропесочили!
— Что такое? — повернувшись к нему, спросил Мартьян.
— Наш совхоз продернули в газете! Ну и ну!..
Мартьян взял у него из рук газету, и начал читать вслух:
—
Арбузная трасса
...
Агафон заглянул через его плечо. Увидев свой псевдоним, обомлел.
Заметка не только была напечатана полностью, но и расширена и даже
сопровождена карикатурой. Художник нарисовал большую, с порожним кузовом
грузовую машину; вместо прицепа за машиной катилась детская коляска, в
которой лежали пестрый арбуз и дыня. Следом прытко бежали два козленка с
початками кукурузы в зубах. За рулем сидел солидный улыбающийся мужчина,
рядом дама с пышной прической. У водителя вместо шляпы была надета на
голову половинка арбуза, а у дамы — половина дыни... Да, статья называлась
Арбузная трасса
. Она заканчивалась хлесткими фразами, критикующими не
только Спиглазова, но и партийную организацию. У Агафона таких фраз не
было. Заметку его усилили, сделали очень злой и едкой.
— Кто же это такой, Амирханов? — спросил Федя.
— Кто бы ни был, все равно молодец! — повеселел Мартьян.
— Что же теперь будет? Надо что-то с ней делать. Может быть,
обсудить? — спрашивал Федя.
— Можно и обсудить, — согласился Мартьян. — Только это и без тебя
сделают. А вот что, Федя: повесь-ка ее в конторе на стенд, чуть пониже
доски Почета. Завтра люди придут на работу, прочтут и обсудят...
Мартьян не вытерпел — безудержно захохотал на всю веранду. Сквозь
смех решительно проговорил:
— Нет. Теперь я отсюда не уеду.
Агафон, читая газету, всеми силами старался сдержать волнение. Он
никак не ожидал, что так скоро напечатают его критику.
— А удобно ли будет, Мартьян Савельевич? — колебался Федя. — Может,
все же...
— Ты комсомольский вожак и делай, как тебе советуют, — сказал
Мартьян. — Это же такой случай! А кстати, вот Агафон Андриянович, ваш шеф
от парткома. Думаю, возражать не станет, — посматривая на Агафона, добавил
Голубенков.
— Я не возражаю, — не отрываясь от газеты, ответил Агафон,
представляя себе, как увидит и взбесится Роман Спиглазов.
— А дама-то вроде похожа... — заговорил было Федя.
— Похожа сама на себя, и гадать тут нечего, — резко прервал его
Мартьян. Ему стало стыдно, но ничего поделать было нельзя. Весь поселок
знал, как она разъезжала со Спиглазовым по бахчам.
— Как раз все твои мысли о неправильном использовании транспорта
подмечены, — обращаясь к Агафону, проговорил Мартьян.
— Даже больше того...
Агафону было очень неприятно скрываться за вымышленным именем. Это
походило на трусость. Хотел вначале тут же признаться Мартьяну в своем
авторстве, но не решился. Понял, что безымянную даму Спиглазова приняли за
Варвару.
А я и не знал, что наговоры окажутся правдой. Хорошо еще, что в
фельетоне она безымянная...
— смущенно подумал он и ушел из дому.
Все дальнейшие события разыгрались на следующее утро в конторе. Федя
выставил заметку на видном месте, а Даша — любительница таких карикатур —
для большей привлекательности обвела столбец коричневой тушью. Любуясь,
она восторженно, чтобы поддразнить Федю, говорила:
— Ну прямо прелесть этот Амирханов! Не то что наши некоторые
активисты... Прямо расцеловала бы этого Амирханова. Такой умный и
смелый!..
— Не знаю еще, что из этого выйдет, — не обращая внимания на
подковырки своей подружки, отвечал Федя.
Утром первой, кто увидел газету, была секретарша Мария Петровна.
Прочитав заметку, она ойкнула и схватилась за сердце. Потом стали
приходить остальные сотрудники, появились шоферы, механики, зоотехники,
чабаны. Они на разные лады комментировали статью и карикатуру, сопровождая
обсуждение разными остротами и хохотом.
— А початки-то зачем у козленков в зубах? — спросил кто-то.
— Не видишь, машина пустая, ну и догоняют грузовичок, чтобы в кузов
положить.
Мария Петровна пыталась увещевать комментаторов, оттереть их от
стенда, выпроводить куда-нибудь и даже обратилась за содействием к
появившемуся Агафону. Улыбнувшись, он только развел руками:
— А что я с ними поделаю? Уж если вывесили, значит, все должны
прочесть.
— Разве можно было такую срамоту вывешивать? — нервно вороша на столе
бумаги, сказала Мария Петровна.
— Почему же срамота?
— Ужас! Дама какая-то... Ни стыда, ни совести! — прижимая ладони к
вискам, возмущалась она.
— У газеты нет совести или у дамы? — спросил Агафон.
— Да ну вас всех! Неужели вам нравится этот скандальчик на всю
область? Роман Николаевич — женатый человек...
— Вот с женой и нужно бы на бахчи ездить, — посмеиваясь, сказал
кто-то из шоферов.
— Что за галдеж? — спросил у секретарши вошедший Спиглазов.
Читатели сразу притихли и замолчали. Сторонясь, нарочно приоткрыли
стенд для более удобного обозрения.
Роман Николаевич даже не взглянул на щиток; униженно и неловко
улыбнувшись, прошел в кабинет. Он уже знал, читал заметку и теперь
поджидал Соколова, чтобы переговорить с ним, обсудить событие.
— Кто мог написать такой пасквиль? — спросил он у прибывшего
Соколова.
— Ума не приложу, кто бы мог это сделать! — пожимая плечами, ответил
Соколов. Заметка ему тоже не понравилась, особенно упрек партийной
организации, которую он временно возглавлял.
— Когда у нас последний раз были газетчики? — спросил Спиглазов,
бегая по кабинету из угла в угол.
— После того писателя вроде бы никого не было, — припоминая, сказал
Соколов. — А может, он и тиснул?
— Не поверю, чтобы такой порядочный человек мог так оскорбительно
писать о людях, принявших его как друга.
— Кто его знает, — усомнился Соколов. — Он тоже на наших грузовичках
в грязи загорал у Черной речки. Один раз трактором вытаскивали...
— Постой! — останавливаясь перед Соколовым, выкрикнул Роман. — Я,
кажется, кое-что начинаю соображать...
— Припомнил кого-нибудь?
— Думаю, что это новенький бухгалтер! — злобно и торжествующе заявил
Спиглазов. По знакомому обороту речи в заметке он интуитивно понял, что
попал на верный след.
— Не может этого быть, — возразил Соколов.
— А я говорю — он, — настаивал Спиглазов. — Все факты взяты из его
докладной записки.
— Какой такой записки? — спросил Соколов.
— Писал он мне, да не знаю, куда я ее задевал, — торопливо роясь в
столе, проговорил Спиглазов. — Кажется, изорвал, дурак! Ну ладно, мы его
сейчас вызовем и спросим...
— Этого ж нельзя делать, Роман Николаевич, — возразил Соколов.
— Почему? — удивился Спиглазов.
— Потому, это ж будет похоже на расправу с рабкором. А может, вовсе и
не он. Тогда совсем получится черт знает что!
— Я ручаюсь, что он!
— Ну, предположим... Да ты сядь, не кипятись.
Теперь уже Соколову не нравилась озлобленность Спиглазова и вообще
его поведение во всем этом деле. Погладив влажный лоб, он продолжал:
— В сущности, ежли разобраться по-честному, по-партийному, фактики-то
соответствуют действительности.
— Ну, знаешь!.. — возмутился Спиглазов.
— Тут и знать нечего: используем машины хуже некуда.
— Значит, меня смешали с грязью, сплетню сделали общественным
мнением, и ты считаешь — правильно? — презрительно, с трясущимися губами
спросил Спиглазов.
— Видишь, какое дело, Роман, — после длительного размышления начал
Соколов. — Я ведь тебя насчет
сплетен
-то предупреждал. Помнишь?
Спиглазов опустил голову и ничего не ответил. Разговор такой
действительно был.
— А потом
сплетня
-то, дорогуша, — употребляя свое любимое выражение
в сущности
, продолжал Михаил Лукьянович, — имеет под собой реальный
факт. Завернул ты, Роман, не в ту борозду...
— Все давным-давно кончено! — насупившись, сказал Спиглазов.
— Допустим, в заметке использован старый факт. Но, в сущности, ты
ничем не докажешь, что тебя оклеветали... Ведь заметку-то нужно обсуждать,
подтверждать факты или опровергать. А как ты ее опровергнешь?
— Значит, надо, по-твоему, выносить на общее собрание чабанов и
доярок и у всех на виду прополоскать директорское белье?
— В сущности, может, так и придется... — сказал Соколов.
— Утешил, нечего сказать. Называется, поддержал авторитет
руково
...Закладка в соц.сетях
