Жанр: Драма
Агафон с большой волги
...ему стул и, не
горячась, вместе обсудить все беды совхозного транспорта. Так примерно
думал Агафон, когда писал докладную, так мелькнуло у него в голове и
сейчас, когда он произносил эти идущие от сердца слова, не подозревая, что
они вызовут у начальства совершенно обратную реакцию. Так оно и вышло.
Спиглазов набросился на него с еще большей, чем прежде, яростью.
— Мы с вами? — выкрикнул он. — Ты еще только кандидат в коммунисты. А
я пятнадцать лет в партии, понял?
Агафон стоял молча. Что он мог сказать? Он даже и кандидат-то был без
году неделя. Спиглазов поглядывал на него свирепыми карими глазками —
очевидно, понял, что взял слишком круто, — и продолжил проработку уже на
более сдержанных нотах.
— Знаешь, Чертыковцев, я ни в какие рассуждения по твоей вот этой
стряпне, — кивая на докладную, говорил Спиглазов, — вступать не намерен.
Твое дело выписывать путевки и учитывать расход нефтепродуктов. А куда
ездят директора и главные агрономы, сколько жгут бензина, предоставь нам
знать.
— Сколько сжигают понапрасну бензина, в первую очередь знают шоферы и
мы, учетчики, — попробовал возразить Агафон.
— Если тебе, приятель, надоело учиться в институте и ты решил
заняться дебетом и кредитом, с богом! А уж руководство совхозом предоставь
нам, тут уж мы как-нибудь сами... Черт знает, что такое! Я, милый мой,
человек терпеливый, но такого не потерплю. Забери свою докладную и брось в
печку.
— И не подумаю даже, — упрямо и твердо ответил Агафон.
— Советую оставить этот заносчивый тон. Где ты ему научился? Надеюсь,
не в институте международных отношений... Надо еще проверить, почему ты
оттуда ушел.
— Потому ушел, что в дипломаты не гожусь, — глухо ответил Агафон. —
Там, например, прокурорским тоном со мной никто не разговаривал, не то что
здесь...
— Брось меня учить! Ты и в докладной пишешь, что у нас плохо с жильем
и тому подобное... А ты знаешь, что жилищным вопросом занимаюсь я лично,
персонально! Ты еще пешком под стол ходил, а я уже председателем
райисполкома работал. Ну что ты в этом деле смыслишь! В прошлом году вот
тут, на этом самом месте, сидел известный на всю страну писатель, я даже
его подключил к этому делу. Он два раза был у заместителя министра,
добился, чтобы нам выделили десять сборных домов и легковую машину. Уже
наряд получен. Должен прибыть из Адамовского района. Понимаешь, десять
стандартных домов!
— Эх, Роман Николаевич, сказал бы я вам...
— Говори, у тебя, я вижу, язык-то подвешен.
— Тут такое раздолье, пастбища такие! Пора думать не о стандартных
домишках финского образца... — Повернув голову, Агафон смотрел в окно.
Прямо перед глазами лежала желтая ковыльная гора с зеленоватым колком. От
нее шли тепло и свет. Здесь бы, на речке Чебакле, да построить... Мечта
налетела белым облачком и тут же померкла под окриком Спиглазова.
— О чем же прикажете нам думать? — спросил Роман Николаевич.
— Можно откармливать не только коз, но и крупный скот — десятками
тысяч голов. Построить промышленные корпуса и перерабатывать продукцию
прямо на месте, а не гонять свиней пешком за сто верст на бойню. Мне
ребята рассказывали...
— Гляди, какой мечтатель нашелся! — откровенно издевался Спиглазов.
Он напоминал Агафону бригадира одного из колхозов — Гаврилу, с которым он,
будучи студентом, теребил осенью лен. Тот всех называл артистами и
фантазерами и вплетал в свою речь такие словечки, что пришлось писать о
нем в газету. Ребята прозвали его Бонапартом. Таким же заносчивым и
властолюбивым оказался и Роман Спиглазов. Разве он может понять Гошкину
мечту?
Агафон любил мечтать и, не стесняясь, мог высказать свои фантазии
первому встречному. Работая в районной газете, завидовал сотрудникам
центральной прессы, которые отчаянно и смело заступались перед чиновниками
за такую красоту, как Байкал, воевали за сибирский кедр, за волжскую
стерлядку, за каргопольскую седую старину, за лебедей на Лекшме и Лаче, за
новые, самые современные цехи и Дворцы культуры. А здесь мечты Спиглазова
пока не шли дальше стандартного на кошаре домика... Агафону вдруг
захотелось раздразнить директора еще сильнее.
— Вот вы говорили о писателе. Встречался я с одним у нас, на Волге,
деловой, энергичный, такой все может. А вот вы. Роман Николаевич, выходит,
ничего сами не можете.
— Странная ты личность, погляжу я на тебя... — Спиглазов заерзал на
стуле. Агафон разил его своими тяжеловесными словами, которые он
выкладывал руководителю совхоза и члену партбюро без всякой боязни.
— Не потому, что не хотите, Роман Николаевич, а просто не можете, да
и права, признаться, у вас самые махонькие, а то и вовсе никаких.
— Ты отдаешь себе отчет, о чем ты говоришь? — Брови Спиглазова грозно
встопорщились.
— Вполне. Не похлопочи писатель, не было бы и этих домишек.
Писатель-то в министерство поднялся. Выходит, за вас писатель должен
думать, а еще сельхозуправление, исполком, обком — чем дальше, тем выше...
Эх, Роман Николаевич!
— Этак, милый, знаешь, до чего можно договориться?
— Говорю то, что думаю.
— Вредные твои думки, вот что я тебе скажу, — ревизионистские,
дорогой товарищ бывший районного масштаба литератор.
Спиглазов окончательно вышел из терпения и пригрозил, что продолжит
разговор на партийном бюро. Он еще не знал, чем завершилась у Чертыковцева
работа в районной газете и как он попал туда.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Сотрудники
Большой Волги
выезжали в колхоз теребить лен. Зима
застала ребят прямо на поле. Одеты были кто в чем. Одни посиневшими от
холода руками дергали ленок, другие копали картошку. Старшей над ними была
пожилая колхозница тетка Марфа, которую почему-то бригадир Гаврила
Бонапарт называл Марфушкой, грубо и властно распекал ее за малую
выработку, нисколько не стесняясь, допускал такие словечки, что девушкам
приходилось затыкать уши. Ребят это возмутило. Агафону, как редактору
стенной газеты, было поручено написать о грубияне фельетон и послать в
районную газету. Написал его Агафон в больнице, куда угодил после уборки
льна. Однажды, сдавая вместе с Виктором объявление о продаже путевок на
зимний период, Агафон разыскивал какого-то работника редакции и случайно
очутился в типографии. Он увидел, как одна умная машина печатала и
складывала развернутые листы какой-то брошюры, другая тискала готовые
полосы газеты со знакомым заголовком его фельетона. Это решило судьбу
Агафона. Возвращаясь домой, он категорически заявил отцу:
— Буду полиграфистом.
— С какого это боку? — усмехнулся Андриян Агафонович.
— Был в районной редакции.
— Наверное, переспал на подшивках газет у Карпа Петровича.
Карп Хрустальный, редактор газеты, был давний приятель Андрияна
Агафоновича по совместной охоте и рыбалке.
— Не смейся, батя. Мне даже тот писатель Петр Иванович советовал в
литературный институт поступить, — признался Агафон.
— Это за какие же такие таланты?
— Читал мои рассказы и стихи.
— И где же были напечатаны эти шедевры?
— Стих — в стенной газете. А фельетон... — Агафон протянул отцу
газету.
— Недурно! — прочитав фельетон, проговорил Андриян Агафонович. В
голосе отца слышались гордость и одобрение умной, не лишенной юмора
заметки. — Ну, а как же автодорожный институт?
— Времена, батя, меняются. Хочу в полиграфический...
— Тогда дай мне прочитать всю твою писанину. — Отец знал, что
переспорить сына можно только на фактах.
Ознакомившись с литературными опытами Агафона, Андриян Агафонович
одобрил их и на другой день позвонил Карпу Хрустальному. Так Гошку приняли
литературным сотрудником в районную газету.
За ту первую и настоящую в своей жизни работу Агафон ухватился с
присущим ему азартом и темпераментом. За пять месяцев он увидел столько,
сколько другой не увидит за пять лет. Такова уж газетная работа. Агафон
весь свой район излазил вдоль и поперек. Мало того, часто пересекал
границы соседних районов и выхватывал из жизни, как ему казалось, самый
острый и злободневный материал. После каждой поездки он выкладывал на стол
хитрого, оборотистого редактора пачку едких, как ему казалось, и
убийственных для плохих хозяйственников заметок и фельетонов. Кого бы ни
критиковал Агафон, получалось, слишком ругательно и многословно — словом,
пока неумело и сыро. Правда, иногда ему удавалось написать деловую,
броскую статью с хорошими мыслями и меткими наблюдениями, но тут на пути
стоял редактор газеты Карп Хрустальный. Из статьи на десять страниц он
выкраивал заметочку на четыре абзаца. Ловко орудуя редакторскими
ножницами, он говорил растерянному корреспонденту:
— Ты самый трудяга, сотрудник, любовь моя! Но твои статьи и
фельетончики похожи на не допеченную в золе картошку... Их надо
раскусывать железными зубками, да осторожненько, чтобы не сломать... А у
меня еще, парнишечка, все зубки пока свои костяные, и я вовсе не хочу их
терять, да и не желаю в саже пачкаться... А у тебя, крошка моя, сплошная
копоть!
— Все, что я здесь написал, Карп Петрович, истинная правда! —
возмущался Агафон.
— Это не тот фаянс, дитятко мое! Если все, что ты пишешь, я буду
печатать, то меня вызовут туда и скажут, шо дядя редактор шутит... мне
вырвут зубки, а из твоих капилляров выпустят всю дурную кровь... У тебя,
парень, слишком много этой нездоровой крови.
— А вы беззубый, как и ваша газета. Почитайте, как с этими
замазушниками и показушниками расправляются
Известия
и
Комсомольская
правда
.
— Москва не Калязин, мой птенчик, а Калязин не Москва! — пустословил
Хрустальный. — В Москве снял телефонную трубочку да и согласовал. Можно
утрясти любую щекотливую темку. А мы же, дружочек, только районный
масштаб! Мы не можем кувыркаться через свою голову. Тебе еще просто не
хватает политической зрелости.
— Подождите, скоро дозрею и тогда уж докажу! — грозил Агафон и
уходил.
Он снова брал командировку, мотался с фотоаппаратом по району,
заводил знакомство с механизаторами, иногда целыми днями практиковался
водить тракторы и автомашины. Тут очень пригодились трудовые навыки,
привитые еще в школе и техникуме. Вождение машин он освоил удивительно
быстро и даже во время уборочной подменял возивших на элеватор зерно
шоферов. Дружба с шоферами, трактористами, бригадирами, животноводами
давала свежие, яркие факты. Карп Хрустальный радовался, подмигивал
Агафону, хлопал его по плечу и безжалостно перекраивал своими ножницами
положенные на его стол статьи, доводя Агафона до белого каления. А тот все
писал и писал, просиживая до рассвета, стучал на машинке сначала одним
пальцем, потом двумя, а вскоре овладел этим искусством не хуже заправской
машинистки, Послал несколько статей в областную газету. Два самых
острейших материала по разоблачению очковтирателей
толкнул
в центральные
органы. Но ни из области, ни из центра ответов не было. Парень и понятия
не имел, что тогда редакции всех газет, как центральных, так и областных,
стихийно были завалены такими материалами.
Однажды Агафон несколько дней ездил по району, проверяя жалобы
колхозников на сектантов. Собрав материал, он написал большую статью —
писал ее вдумчиво и горячо.
Прочитав написанное, Карп Хрустальный покрутил своей лохматой башкой
и, беря авторучку, проговорил:
— А вы знаете, черт побери, тут уже что-то есть. Вы скоро, приятель,
научитесь печь настоящий картофель... Пойдет материальчик, пойдет!
— Когда? — чувствуя под рубашкой приглушенный стук сердца, спросил
Агафон.
— В следующий номер. Только мы его слегка подсократим, аккуратненько
выправим и залпом грохнем по мракобесию...
Самописка Карпа Хрустального так быстро и резко забегала по печатным
строчкам, что у Агафона от негодования захватило дух. Бережно и чисто
отработанный материал стал превращаться в лохмотья. Агафон ерошил волосы.
Казалось, что ручка редактора вонзается ему в сердце, которое только что
так радостно трепетало... Разгневанный и взлохмаченный, как сам Карп
Хрустальный, Агафон вскочил со стула, сграбастал со стола статью и,
свернув ее жгутом, сунул в карман.
Редактор, подняв с носа очки, смотрел на взбешенного сотрудника
ошалелыми, широко раскрытыми глазами. Спросил тихо и зловеще:
— Это что такое?
— Все, Карп Петрович, все! Если бы вы были немножко помоложе... —
Гнев Агафона вдруг перешел в неистребимое мальчишеское озорство, удержать
которое не было никакой возможности. — Если бы вы были хоть чуточку моложе
да посильнее, я бы вас отредактировал и выправил на всю полосу.
Гошка выхватил из кармана жгут смятой бумаги, стукнул им по краю
стола и добавил:
— Будьте здоровеньки, товарищ Хрустальный, и скажите спасибо, что я
еще сегодня добрый!..
Уже не помня себя, носком огромного ялового сапога Агафон задел стул,
где только что сидел, и неловко откинул его чуть ли не до самой стены.
Стул с грохотом шлепнулся на пол.
Вот так неожиданно и несуразно закончилась газетная карьера Гошки
Чертыковцева.
Была уже осень. Пароход
Селигер
, на котором возвращался Агафон,
медленно приближался к пристани Большая Волга, шлепая лопастями колес. Дул
северо-западный ветер, косо брызгал на палубу дождь. На волжских островках
березняк скучно оголился, опустели берега с жалким, скрюченным ивняком,
корявой ольхой и лещиной. На серо-свинцовых волнах не было видно
крутоносых чаек и черных быстрокрылых стрижей, а только уныло и одиноко
покачивались бакены.
Подплывая к пристани, Агафон заметил, что его встречает вся семья. Он
еще не знал, что Карп Хрустальный успел позвонить отцу и рассказал о всех
художествах сынка. Родитель с батожком в руках ожидал у входа. В сторонке,
у забора, кутаясь в теплую оренбургскую шаль, стояла Клавдия Кузьминична,
чуть подальше маячил Митька.
Цепочкой выстроились, будто я удирать
собираюсь
, — с горечью подумал Агафон. Теперь он уже не сомневался, что
дома все известно. Это видно было по недобро опущенным отцовским усам и
грустно согнувшейся фигуре матери, а братишка сунул в карман кулачки,
словно прятал там полученную в школе двойку.
— Ну, пошли, — едва кивнув на приветствие сына, чуть ли не одними
губами проговорил Андриян Агафонович.
Мать прижалась к лицу сына холодной щекой, еще плотнее поджала губы и
нервно обернула конец платка вокруг шеи. Она пошла рядом, ни о чем пока не
спрашивая. Отец размахивал полами синего прорезиненного плаща и, опираясь
на суковатый батожок, размашисто шагал впереди — он даже ни разу не
оглянулся на свое провинившееся чадо.
— Как же это, Гоша, у тебя получилось? — не выдержав напряженного
молчания, спросила Клавдия Кузьминична.
— Ничего особенного не случилось, мама, — ответил Агафон. Ему жаль
было мать и хотелось ее успокоить. Хмурая и нарочитая отцовская
надменность раздражала и обостряла чувство внутреннего сопротивления.
Хотелось возражать, спорить, защищаться.
Шли через старый парк, шурша опавшими мокрыми листьями. Вокруг темной
стеной угрюмо выстроились высокие раздетые липы. Парк был пустым,
обнаженным, и только на тонконогих рябинах розовыми бусинками пламенели
одинокие ягодки.
— Отец, видишь, как распалился, — продолжала Клавдия Кузьминична.
— Даже палку схватил, — заметил Митька.
— Это еще что такое, мама? — Агафон решительно остановился и легко,
будто игрушку, перебросил чемодан из одной руки в другую. — Если он... Ты
ему скажи, мама! Ты с ним поговори!
— Этого еще не хватало, чтобы с палкой... — сказала Клавдия
Кузьминична.
— Грозился обломать до комелька... Ну что ты там натворил? — спросил
Митька.
— Не твое дело! — огрызнулся Агафон.
Миновали парк, вышли к административному корпусу. Дождь перестал. С
крыльца конторы с красным под мышкой зонтиком легко и ловко сбежала
высокая белолицая Зинаида Павловна. Она приветливо, с какой-то радостной,
загадочной улыбкой помахала Агафону своим ярко-красным зонтиком.
Бухгалтерша, видимо, поджидала директора; поравнявшись с ним, остановила
его и, как-то очень вольно взяв за руку, отвела в сторону. Насупившись,
Андриян Агафонович покорно шел за нею.
Как бычок на веревочке
, —
неприязненно подумала Клавдия Кузьминична.
Словно нарочно красуясь высокой и стройной фигурой, Зинаида Павловна
о чем-то заговорила, игриво касаясь зеленой перчаткой суковатой палки,
которую грозно держал перед собой сердитый директор
Большой Волги
.
Клавдия Кузьминична не очень жаловала Зинаиду Павловну. Она знала,
что эта особа совсем недавно разъехалась с мужем, бросила большую
московскую квартиру и ответственную работу в Министерстве пищевой
промышленности. Откровенно восторженная и ослепительная улыбка бухгалтерши
приводила Клавдию Кузьминичну в смятение, белое, темноглазое, без единой
морщинки лицо наводило бог знает на какие мысли... Зинаида Павловна так же
приветливо и ласково поклонилась директорше, а в ответ получила едва
заметный кивок, как будто Клавдия Кузьминична кивала не Зинаиде Павловне,
а ее розовому заграничному, блестевшему после дождя синтетическому плащу.
Бухгалтерша одевалась красиво — не зря же несколько лет работала вместе с
мужем за границей, в торгпредстве.
Клавдия Кузьминична, поправив на плечах оренбургский платок, подарок
жены бывшего бухгалтера Яна Хоцелиуса, прошла с сыновьями мимо. За углом
конторы им повстречался начальник гаража и приятель Агафона по рыбалке
Виктор Маслов.
Прищурив умные серые глаза, он выслушал Гошку...
— Вот что, друг, поступай-ка лучше к нам в гараж. Моторы ты любишь.
Мы из тебя, знаешь, какого механика сработаем! — предложил Виктор.
— Тоже дело. Я не против. С машинами и там возился. Как папаша
посмотрит. Он ведь помнит ту проклятую аварию.
— Ну что папаша... — Виктор хотел сказать, что его недавно избрали
секретарем парторганизации, но промолчал, постеснялся.
— Вон, видишь, стоит наш директор с Зинаидой Павловной, березовым
батожком машет... Для меня приготовил...
— Шутишь?!
— Законно! Меня ведь с треском выпроводили. Папаша на расправу вел, а
бухгалтерша задержала. Бывай здоров, я подумаю.
Агафон подхватил чемодан и пошел вслед за матерью, прямо к своему
дому, где за сосновым бором, в зелени остроконечных верхушек, блестела
голубая полоса просвета, Тучи рассеивались.
А Зинаида Павловна, умышленно задерживая директора, все доказывала
ему, что Гоше теперь пригодится его практика в бухгалтерии.
— Это каким же путем? — с иронической настороженностью спросил
Андриян Агафонович.
— У меня в бухгалтерии есть вакантное место счетовода. Надя Рудакова
в декрете и сказала, что больше не вернется. Почему бы Гоше у меня не
поработать до института? Еще Владимир Ильич говорил, что учет — это тоже
социализм. Человеку любой профессии надо быть в курсе учета.
Зинаида Павловна понимала, что говорит излишне много, но сдержаться
не могла. Попытка прикрыть волнение многословием ей никак не удавалась.
— Ладно, дорогая Зинаида Павловна. Спасибо, догадалась, хоть
политграмоте поучила, — с насмешливой снисходительностью ответил директор.
Семейный суд состоялся спустя полчаса, уже без батожка.
Андриян Агафонович грузно вошел в избу, шумно посапывая, стал снимать
мокрый плащ. Не глядя на сына, сказал:
— Спасибо скажи бухгалтерше да дружку. Уговорили не казнить тебя, а
отдать к ним на выучку. Выбирай: гараж или бухгалтерия?
Гошка выбрал тогда бухгалтерию — ради Зины, на свою голову.
А теперь ему пригодилась и газетная выучка Карпа Хрустального.
Угроза Спиглазова нисколько не испугала его — наоборот, он решил
написать и о других фактах, похлестче.
Придя домой, он заперся в свою боковушку и начал обдумывать статью
для газеты. Писал он ее до поздней ночи, с присущим ему темпераментом и
расчетливой жестокостью фельетониста, причем использовал с виду шутливый,
но довольно коварный метод Карпа Хрустального. Заключался он в следующем.
Если Карпу необходимо было
протереть и почистить
, как он выражался,
руководящего деятеля на селе, он сначала собирал о нем все сведения,
вплоть до того, когда и к какой вдовушке тот забегал вечерком на огонек.
Перечисляя в статье служебные грехи провинившегося, Хрустальный легкими,
безобидными на первый взгляд намеками касался щекотливого со вдовушкой
дела. Газету с заметкой посылал в партийную организацию учреждения или
колхоза и просил вывесить полосу на видное место. Ничто так не привлекает
толпу доморощенных сельских остряков, как интимные делишки своего
руководителя. Если это был председатель колхоза, как это нередко
случалось, то колхозники с ухмылочкой косили на злополучную статейку
глаза, кивали на председателя и многозначительно перемигивались, а если
там еще была напечатана карикатура, то начинали чуть ли не на всю улицу
хохотать. Часто виновник оказывался женатым... После такой
протирки
несчастный греховодник обходил вдовий огонек за версту, а то и забывал
навсегда. Порой, не выдержав насмешек, герой статьи или фельетона
заявлялся в редакцию и покаянно просил, чтобы сняли со стенда его позор,
от которого ему не было житья от своих односельчан. Уж комукому, а им-то
хорошо были известны все председательские грехопадения...
Именно в таком духе писал свою корреспонденцию Агафон, со ссылкой на
то, что исполняющий обязанности директора совхоза, главный инженер С.,
используя грузовую машину, катается в район на колхозный рынок, иногда
прихватывает с собой чернобровую казачку. А летом, опять же рядышком с
нею, часто завертывает на совхозные бахчи, сам пробует и даму сердца
угощает скороспелыми ароматными уральскими дынями.
Вечером, когда в конторе никого не было, Агафон еще раз тщательно
выправил статью и перепечатал на машинке. А утречком с легким сердцем
опустил пакет в почтовый ящик с адресом солидной областной газеты. К
статье приложил небольшое письмо, в котором, рассказав о себе, давал
согласие быть постоянным рабкором, одновременно заверил редактора, что за
факты ручается головой. На этот раз он избрал себе псевдоним:
А. Амирханов.
Агафона угнетало и то, что до сего времени он не удосужился написать
родителям ни одного письма. Докладные и статьи кропает, а родительского
гнева боится; Зину забыть не может и пишет украдкой стишки о неудачной
любви. Думать и вспоминать об этом не хотелось. А тут еще Ульяна
посмеивается над ним при каждом удобном случае и глядит в душу такими
глазами, что спрятаться хочется.
Теперь, когда он отлично справился с учетом транспорта, Ян
Альфредович поручил ему учет молодняка как нынешнего, так и прошлогоднего,
со всеми племенными производителями и валухами. Это такое канительное
дело, что Агафон и спать ложился с книгой С. И. Неделина
Бухгалтерский
учет в совхозах
. Чертил формулы производственной калькуляции по разделу
Учет молодняка овцеводства и козоводства
. Учебник объемный, умный,
написанный простым, доходчивым языком, работать над ним и познавать тайны
социалистического учета очень интересно, но ведь хочется читать литературу
не только об учете валухов... А тут еще ему партбюро поручило, как
кандидату в члены КПСС, взять персональное шефство над работой молодых
животноводов и подготовкой к весеннему севу в совхозе. Недавно попросил
Федю собрать ребят, чтобы поговорить о том же учете молодняка и подготовке
к весеннему севу.
Народу собралось много: зоотехники, птичницы, доярки, штурвальные,
трактористы, шоферы, учетчики, две молоденькие учительницы, медсестра.
Пришли Марта с Ульяной. Явилась и Даша Булка, поправила кокетливую
прическу, уморительно серьезно сложила губы, уселась на передней скамье и
взирала на высокого Агафона лукавыми глазенками.
Федя открыл собрание и попросил избрать президиум. Избрали Федю,
Ульяну, зоотехника Валю, чернявенькую, тихую, дружно проголосовали и за
Агафона. Марта сделала сообщение о ходе прироста молодняка и потребовала
помощи для отбраковки. Решили единодушно помочь.
Выступил Агафон и начал не с козлят, а с клуба.
— Скучно живете, ребята, хотя каждый вечер занимаетесь танцульками. А
кружки посещаете плохо. Посмотрите, какая в клубе грязища...
Дальше он сказал, что комсомольцы-механизаторы часто приходят в клуб
на танцы в нетрезвом виде, ведут себя развязно, пристают к девушкам. А
дружинники с повязками на рукавах как будто не замечают этого, словно
ожидают, когда дело дойдет до драки.
Говорил горячо, справедливо, называл вещи своими именами. Перейдя к
зооте
...Закладка в соц.сетях
