Жанр: Драма
Волхв
...он все-таки врач. Специализируется
в психиатрии. Даже похвастался, что был учеником Юнга.
- Это и я слыхал.
- Я в Юнге мало смыслю. Вы думаете, он...?
- Тогда я был уверен, что он не врет.
- Вот и мы в этом убедились. Волей-неволей. Но в тот раз он все уши
прожужжал, как с нашей помощью проникнет в иное пространство, где искусство
неотличимо от науки. В пространство уникального психологического и философского
опыта. Пройдет потайными тропами человеческого подсознания. Все это его слова.
Нас, естественно, интересовало, что эти красивые фразы означают на деле, - что
именно от нас требуется. Тут он впервые упомянул ваше имя. Он, дескать, намерен
создать ситуацию, в которой обеим нам достанутся роли, похожие на те, что
описаны в повести "Сердца трех". А вы, сами того не ведая, сыграете греческого
поэта.
- Господи боже, да как вы...
Склонила голову в поисках нужных слов.
- У нас ум за разум зашел, Николас. И потом ведь... догадаться-то и раньше
нетрудно было. Знаете, настоящие актеры в жизни, как правило, люди недалекие и
легкомыс[371]
ленные. А Морис... помню, Джун выразила ему свое возмущение. С чего он взял,
что, имея тугую мошну, может людей себе в пользование покупать. Тут он в первый
и последний раз чуть не взорвался. Видно, она ему наступила на мозоль. Долго,
без всякой позы, жаловался, что стыдится своего богатства. Что единственная его
страсть - открывать новое, умножать знание человеческое. Что единственная его
мечта
- воплотить в жизнь давно задуманное, и это не самодурство, не дикая
прихоть... чем дольше он рассуждал, тем увереннее себя чувствовал. Под конец
даже приказал Джун не перебивать.
- Вы не спрашивали, в чем заключается его замысел?
- Еще как спрашивали! Но он прибег к дежурной отговорке. Если он нам
скажет, пострадает чистота эксперимента. Его точные слова. Вывалил на нас целый
ворох метафор. В некотором роде это-де можно рассматривать как парадоксальное
развитие идей Станиславского. Вызываешь к жизни миры, гораздо более реальные,
чем мир существующий. Вам предстояло брести на зов таинственного голоса, нет,
многих голосов, сквозь чащу равноправных вероятностей - которые и сами не
сознают... ведь эти вероятности - мы с Джун... в чем смысл их равноправия.
Другая параллель
- пьеса, но без драматурга и зрителей. Только актеры.
- Но в итоге - мы узнаем смысл?
- Он сразу это пообещал.
- И я узнаю?
- Ему, верно, не терпится услышать, о чем вы в глубине души думаете, что
чувствуете. Вы же центральная фигура. Главный кролик.
- В тот раз он, очевидно, взял над вами верх.
- Мы с Джун проговорили всю ночь. Никак не могли решить, уезжаем мы или
остаемся. Наконец она придумала устроить ему маленькое испытание. Утром мы
спустились на виллу и заявили, что хотим домой, как можно скорее. Он нас
уламывал, уламывал, все без толку. Что ж, говорит, вызову из Нафплиона яхту и
отвезу вас в Афины. Нет, отвечаем. Сегодня, сейчас. Мы еще успеем на афинский
пароход.
- И он отпустил вас?
[372]
- Мы собрали вещички, он погрузил нас и чемоданы в лодку и повез на тот
берег. Молчал как рыба, ни слова не проронил. А у меня одно в голове: прощай,
солнце, прощай, Греция. Снова в Лондоне тухнуть. До парохода оставалось ярдов
сто. Мы с Джун переглянулись...
- И не устояли. - Кивнула. - Денег он с вас назад не требовал?
- Нет. Это нас совсем доканало. Но как же он обрадовался! И не упрекнул ни
разу. - Вздохнула. - Теперь, говорит, ясно, что я сделал правильный выбор.
Я все ждал, что она упомянет о прошлом - я-то наверняка знал: Кончис уже по
крайней мере три лета подряд "воплощает в жизнь давно задуманное", в чем бы оно
ни состояло. Знал, но помалкивал. Кажется, Жюли ощутила мой скептицизм.
- Этот вчерашний рассказ. Про Сейдварре. По-моему, там был ключ к разгадке.
Запретный эпизод судьбы. Ничего не принимай на веру. Ни о чем не суди
окончательно. Он и тут пробует утвердить эти принципы.
- А себе отводит роль господа бога.
- Но не из гордыни же. Из научного интереса. Как один из вариантов.
Дополнительный раздражитель для нас. И не просто бога, а различных божеств.
- Он твердит, что в жизни все зависит от случая. Но нельзя же совместить в
одном лице понятия Божества и Случайности.
- Наверное, он как раз и хочет, чтоб мы это поняли. - И добавила: - Порой
даже острит на этот счет. С тех пор как вы появились, мы с ним гораздо реже
общаемся. Нам все больше самим приходится решать, как себя вести. А он точно
устранился. Так и говорит. Людям не дано советоваться с богом.
Склоненное лицо, очертания тела, расстоянье меж нами; я словно услышал, как
говорю Кончису о том, что не всем в мире правит случайность, а он мне отвечает:
"Если так, почему вы сидите тут, рядом с этой девушкой?" Или: "Какая разница,
что правит миром, раз вы сидите тут, рядом с ней?"
- Джун сказала, он расспрашивает вас обо мне.
[373]
Возвела очи горе.
- Да нет же. Не только о вас. О моих собственных переживаниях. О том,
доверяю ли я вам... даже о том, что, на мой взгляд, происходит у него, Мориса,
внутри. Представляете?
- Разве с самого начала не видно было, что я никакой не актер?
- Вовсе нет. Я решила, что актер, причем гениальный. Виртуозно играете
человека, который не способен играть. - Перевернулась на живот, макушкой ко мне.
- Мы давно поняли: его первоначальная посылка - мы-де водим вас за нос - ложна.
Согласно сценарию, мы обманываем вас. Но на деле куда сильнее обманываемся сами.
- Сценарий существует?
- Да, только нигде не записан. Морис командует, когда нам появляться, когда
исчезать - будто ремарки "Входит", "Выходит". Задает настроение той или иной
сцены. Иногда диктует реплики.
- Например, для вчерашней теологической дискуссии?
- Да. Я заранее выучила, что говорить. - Извиняющаяся мина. - Правда, я
почти со всеми доводами согласна.
- Но в остальном вы действуете экспромтом?
- Он не устает повторять: если повернется не совсем так, как задумано,
ничего страшного. Главное, чтоб общий замысел не пострадал. Это к вопросу об
актерской технике,
- добавила она. - Как ведет себя человек, когда сталкивается с
непостижимым. Я вам рассказывала. Он считает, иначе можно провалить роль.
- Очевидно одно. Он нагнетает впечатление, что между мною и вами
воздвигнуты всевозможные препятствия. А потом спокойно следит, как мы эти
препятствия преодолеваем.
- Сперва и речи не было о том, что вы в меня влюбитесь
- ну, от силы чуть повздыхаете, как полагалось в эпоху первой мировой. Но
уже к следующей субботе он намекнул, что неплохо бы как-то примирить мое
фальшивое "я" пятнадцатого года издания с вашим, истинным, года пятьдесят
третьего. Спросил, что я стану делать, если вы пожелаете
[374]
меня поцеловать. - Передернула плечами. - На сцене часто приходится целоваться.
Ну, я и ответила: "Если совсем уж к стенке припрет". До воскресенья я не успела
нащупать рисунок роли. Потому и разыграла ту кошмарную сцену.
- Вовсе не кошмарную.
- Тот первый разговор с вами. Я была просто в шоке. В настоящем театре ни
разу так не мандражировала.
- Но все-таки позволили себя поцеловать.
- Мне показалось, иначе все рухнет. - Я любовался изгибом ее спины. Она
задрала вверх ногу в синем гольфе, уткнулась подбородком в ладони, избегая
глядеть на меня. - Похоже, он воспринимает мир как математическую формулу, -
сказала она. - Икс - это мы втроем, и нас можно всунуть в любую часть уравнения.
- Помолчала. - Нет, соврала маленько. Мне стало интересно, что я почувствую,
когда вы меня поцелуете.
- Несмотря на гадости, которые он про меня наговорил.
- До того воскресенья он не говорил гадостей. Хотя и твердил, чтоб я не
принимала вас особенно близко к сердцу.
Она разглядывала коврик. Над нами запорхала желтая бабочка, улетела прочь.
- Объяснил, почему?
- Да. В какой-то момент мне, возможно, придется вас... отваживать. -
Потупилась. - Когда для вас наступит срок влюбиться в Джун. Точно как в глупой
книжке "Сердца трех". Ее герой, поэт, быстро менял привязанности. Одна сестричка
зазевалась, другая воспользовалась ситуацией и... понятно? Морис жутко вас
кроет, пока мы с ним втроем, - добавила она. - Будто просит у гончих прощения,
что лиса такая ледащая подвернулась. А это уж последнее дело. Особенно когда
облава в разгаре. - Вскинула глаза. - Помните монолог, который он сочинил для
Лилии - что вы пишете бездарные стихи? Шуток не понимаете и все такое? Могу
поспорить, он не только вас, но и меня имел в виду.
- С чего ж ему нас обоих унижать? Помедлила.
- Думаю, "Сердца трех" тут ни при чем. Но есть куда более известное
литературное произведение, и оно очень
[375]
даже при чем. - Выждала, не догадаюсь ли я, и шепнула: - Вчера днем, после моей
выходки. Один волшебник как-то уже посылал юношу за дровами.
- Мне не пришло в голову. Просперо и Фердинанд.
- Я вам читала отрывок.
- Во время первого визита он прямо сослался на "Бурю". Я тогда и не
подозревал о вашем существовании. - Она почему-то отводила глаза. Впрочем,
нетрудно понять, почему, учитывая финал шекспировской пьесы. Я тоже понизил
голос: - Не предполагал же он, что...
- Нет. Просто... - Покачала головой. - Хотел подчеркнуть, что я - его
рабыня, а вы - гость.
- Свой Калибан у него точно имеется.
Вздохнула.
- Имеется.
- Кстати. Где ваше укрытие?
- Николас, я не могу вам показать. Если за нами следят, все откроется.
- Это рядом?
-Да.
- Ну хоть скажите, где. - Она как-то нехорошо смутилась; опять спрятала
глаза. - Вдруг вам понадобится защита.
Улыбнулась.
- Если б нам грозила реальная опасность... мы б с вами сейчас тут не
беседовали.
- В чем дело? Вы дали обещание.
- И выполню его. Только не теперь, прошу вас. - Верно, она расслышала в
моем голосе мотки досады: подалась вперед, погладила меня по руке. - Извините. Я
за этот час успела столько раз обмануть доверие Мориса. Пусть ему хотя бы
последнее останется.
- Это так принципиально?
- Да нет. Он, правда, собирался как-нибудь позабавить вас с помощью нашего
укрытия. Не знаю точно, как.
Я был озадачен, несмотря на то, что этот отказ свидетельствовал об ее
искренности; исключение, подтверждающее правило. На всякий случай я помолчал -
лжецы мол[376]
чания не выносят. Но она выдержала испытание.
- С местными вы не общаетесь?
- Ас кем общаться? С Марией - смешно. От нее, как от Джо, слова не
добьешься.
- А команда яхты?
- Обычные греки. Вряд ли они догадываются, что тут творится. Джун вам
говорила, что за вами скорей всего и в школе шпионят? - внезапно спросила она.
- Кто?
- Морис однажды нам сообщил, что вы чураетесь других учителей. И они вас не
жалуют.
Я сразу подумал о Димитриадисе; до чего все-таки странно, что этот заядлый
сплетник помалкивает о моих походах в Бурани. Кроме того, я действительно
чурался учителей. Он был единственным из них, с кем я болтал на внеслужебные
темы. Какое счастье: я и ему соврал, что Алисон не смогла прилететь - не из
проницательности, а остерегаясь грязных шуточек.
- Нетрудно вычислить, кто это.
- С чем я никогда не могла смириться - с Морисовой страстью подглядывать. У
него на яхте кинокамера. С увеличительной насадкой. Якобы для птиц.
- Ну, пусть только старый хрыч...
- На виллу он ее не берет. Не иначе, это просто его пятьдесят лохматая
уловка.
Вглядевшись пристальнее, я заметил в ней признаки внутренней борьбы,
неуверенности, точно она надеялась вытянуть из меня нечто, идущее вперекор всему
нашему разговору. Я вспомнил, что говорила о ней сестра; и наудачу спросил:
- И все же вы хотите продолжать?
Покачала головой.
- Не знаю, Николас. Сегодня хочу. Завтра, может, расхочу. Со мной ничего
подобного раньше не было. А прояви я сейчас благоразумие и выйди из игры, ничего
подобного и в будущем не случится. Разве я не права?
Я заглянул ей в глаза; вот он, удобный момент. И выложил последний козырь.
[377]
- Не совсем правы. Ибо в прошлые годы это уже случалось, по меньшей мере
дважды.
Изумление помешало ей как следует расслышать. Она уставилась на мое
ухмыляющееся лицо, резко выпрямилась, уселась на пятки.
- Значит, вы тут... это не в первый... - Ощетинилась. Взгляд горький,
растерянный, упрекающий.
- Не я, а прежние преподаватели английского. У нее в голове не
укладывалось.
- Они вам рассказывали?.. Вы все это время знали?
-Знал, что в прошлом году на острове творилось нечто странное. И в
позапрошлом. - Я объяснил, как добыл эти сведения; как они скудны; что старик
подтвердил их. И не забывал следить за выражением ее лица. - Еще он сказал, что
вы обе были тут. И общались с теми двумя.
В смятении подалась ко мне.
- Да ни сном ни духом...
- Верю, верю.
Поджав ноги, повернулась к морю.
- У, проклятый. - Вновь посмотрела на меня. - И вы всю дорогу
подозревали...
- Не то чтобы всю. Одна его байка явно подгуляла. - Я описал ей Митфорда и
то, как он, по словам старика, в нее втюрился. Она забросала меня вопросами,
выпытывая мельчайшие детали.
- Что ж с ними взаправду-то случилось?
- В школе они, конечно, ни с кем не делились. Митфорд намекнул мне, что
дело нечисто, одной-единственной фразой. Я написал ему. Ответа пока нет.
Последний раз заглянула мне в лицо, потупилась.
- По-моему, это доказывает, что закончится все не так уж страшно.
- Сам себе то же твержу.
- Невероятно.
- Ему лучше не говорите.
- Нет, конечно нет. - Помолчала, робко улыбнулась. - Интересно, у него
неисчерпаемые запасы двойняшек?
- Таких, как вы - вряд ли. Даже ему это не под силу,
[378]
- с преувеличенной серьезностью ответил я.
- И что ж нам теперь делать?
- Когда он собирался вернуться? Или говорил, что собирается?
- Вечером. Вчера, по крайней мере, он так сказал.
- Увлекательная намечается встреча.
- Меня могут уволить за профнепригодность.
- Я подыщу вам место, - мягко заверил я. Воцарилось молчание; наши глаза
встретились. Я протянул руку - встретились и ладони; привлек ее к себе, и мы
улеглись рядышком, почти вплотную. Я провел пальцем по ее лицу... зажмуренные
глаза, переносица, кончик носа, линия рта. Она чмокнула палец. Я притянул ее
поближе и поцеловал в губы. Она ответила, но я ощущал ее душевный непокой,
метание от "да" к "нет". Чуть отодвинувшись, я залюбовался ею. Мнилось, ее лицо
не может надоесть, всегда будет источником желания и заботы; ни малейшего
изъяна, физического или духовного. Она разлепила ресницы и улыбнулась
- ласково, но безгрешно.
- О чем ты думаешь?
- О том, как ты прекрасна.
- Ты правду не встретился со своей подружкой?
- А если б встретился, ты бы ревновала?
-Да.
- Значит, не встретился.
- Встретился ведь.
- Честно. Она не смогла выбраться.
- А хотел?
- Разве что из любви к живой природе. И чтобы сказать, что ее дела плохи. Я
продал душу некой колдунье.
- Не некой, а кой.
Я поцеловал ее ладонь, потом шрам.
- Откуда он у тебя?
Согнула запястье, поднесла к глазам.
- Мне было десять. В прятки играла. - Шутливо распустила губы. - Уроки
учить не хотелось. Я забралась в сарай, зацепила какую-то штуку вроде вешалки,
загородилась рукой. - Она показала, как. - А это была коса.
[379]
- Бедненькая. - Снова поцеловал запястье, опять притянул ее к себе, но
вскоре оторвался от губ, усеял поцелуями глаза, шею, ключицы - до самого выреза
платья; вернулся к губам. Мы пристально посмотрели друг на друга. Неуверенность
еще дрожала в ее глазах; но в глубине их что-то растаяло. Вдруг она смежила
веки, губы ее потянулись к моим, точно не найдя подходящих слов. Но не успели мы
раствориться друг в друге, не сознавая ничего, кроме движений языка и тесной
близости чужого тела, как нас прервали.
На вилле зазвенел колокольчик - мерно, однообразно, - и настойчиво, будто
набат. Усевшись, мы стыдливо осмотрелись: вроде никого. Жюли повернула мою руку,
чтобы взглянуть на часы.
- Это, наверно, Джун. Обедать зовет.
Я наклонил голову, поцеловал ее в макушку.
- По-моему, проще остаться.
- Она ведь искать пойдет. - Напустила на себя уныние. - Большинство мужчин
считает, что она привлекательнее меня.
- Ну так большинство мужчин - остолопы. Звон прекратился. Мы все сидели на
коврике, и она разглядывала мою руку.
- Просто то, чего они добиваются, от нее легче получить, чем от меня.
- Это от любой можно получить. - Она продолжала изучать мою руку, точно та
не имела ко мне никакого отношения. - А тип с фотографии получил это от тебя или
нет?
- Я хотела, чтоб получил.
- Что же не заладилось?
Покачала головой, словно в затруднении. Но потом проговорила:
- Дело не в девственности, Николас. Тяжело было другое.
- Мучиться?
- Быть... вещью.
- Он плохо с тобой обращался?
Колокольчик заблажил опять. Она запрокинула голову, улыбнулась.
[380]
- Это долгая история. Потом.
Быстро поцеловав меня, встала, прихватила корзинку; я скатал коврик и
перекинул его через локоть. Мы направились к дому. Но не успели углубиться в
сосны, как я заметил краем глаза какой-то промельк слева, ярдах в семидесятивосьмидесяти:
темный силуэт, прянувший в гущу нависших ветвей. Я узнал не самого
человека, а скользящее движение его тела.
- За нами следят. Этот хмырь Джо.
Мы не остановились; она лишь покосилась в ту сторону.
- Ничего не поделаешь. Не обращай внимания. Но отрешиться от пары глаз,
тайно наблюдающих за нами сзади, из-за деревьев, было немыслимо. Оба мы, будто
стремясь загладить провинность, напустили на себя подчеркнуто независимый вид.
Чем ближе я узнавал истинную Жюли, тем сильнее мне мешала навязанная извне
отчужденность меж нами, и все мое существо воспротивилось непрошеному чувству
вины; все, за исключением той его части, где с детства поселился злорадный
лицемер, принявший это чувство как должное. Сговор за чьей-нибудь спиной всегда
окрашен сладострастием. Мне бы ощутить другую вину, посущественней, мне бы
почуять иные глаза, глядящие сквозь заросли подсознания; а может, при всем
самодовольстве, я и ощутил их, и почуял - к вящему своему злорадству. Прошло
много времени, прежде чем я понял, почему некоторые люди, например автогонщики,
питают болезненное пристрастие к скорости. Смерть не заглядывает им в лицо, но,
стоит остановиться, чтобы прикинуть дальнейший маршрут, - всякий раз дышит в
затылок.
47
С освещенных солнцем ступеней колоннады поднялась голоногая фигурка в
рубашке кирпичного цвета.
- Еле вас дождалась. Живот подвело.
Под расстегнутой рубахой виднелось темно-синее бикини. Слово, как и сам
покрой купальника, тогда было в новинку; честно говоря, до сих пор я встречал
бикини только
[381]
на газетных снимках и немало смутился... голый живот, стройные ноги, коричневая,
с золотым отливом, кожа, нетерпеливое любопытство в глазах. При виде этой юной
средиземноморской богини Жюли поморщилась, но та лишь улыбнулась еще шире. Идя
следом за ней к столу, передвинутому в тень аркады, я вспомнил сюжет "Сердец
трех"... но подавил свою мысль в зародыше. Джун вышла на угол колоннады,
кликнула Марию и повернулась к сестре.
- Она пыталась что-то объяснить мне по поводу яхты. Я ни черта не поняла.
Мы уселись, и появилась Мария. Заговорила с Жюли. Я почти все разбирал.
Яхта прибудет в пять часов, чтобы забрать девушек. Саму Марию Гермес до завтра
отвезет в деревню. Ей нужно к зубному. "Молодой господин" должен вернуться в
школу: на ночь дом запрут. Жюли спросила, куда отправится яхта. Ден гзиро,
деспина. Не знаю, госпожа. Она повторила: "В пять часов", точно тут-то и
заключалась вся соль рассказа. Присела в своей обычной манере, скрылась в
хижине.
Жюли перевела сказанное для Джун.
- Сценарий этого не предусматривает? - спросил я.
- Я думала, мы останемся здесь. - С сомнением поглядела на сестру, та в
свою очередь, на меня, а затем сухо обратилась к Жюли:
- Мы верим ему? Он нам верит?
-Да.
Джун усмехнулась:
- Что ж, добро пожаловать, Пип.
Я растерянно взглянул на Жюли.
- Вы вроде говорили, что в Оксфорде изучали английскую литературу, -
прошептала она.
В ее голосе вдруг послышался отзвук былых подозрений. Я встряхнулся, набрал
в грудь воздуха:
- Шагу не ступишь, чтоб не наткнуться на аллюзию. - Улыбнулся. -
Бессмертная мисс Хэвишем?
- И Эстелла.
Я перевел глаза с одной на другую:
- Вы это серьезно?
[382]
- Мы так шутим между собой.
- Ты шутишь, - поправила Жюли.
-И Мориса уговаривала с нами поиграть, - сказала Джун. - Результат нулевой.
- Облокотилась на стол. - А ну-ка, поведайте, к каким выводам вы пришли сообща.
- Николас рассказал нечто невероятное.
Мне представился еще один случай убедиться, что сестры не ожидали от
старика подобного двуличия, - Джун не столько удивилась, сколько рассвирепела.
Пока мы в очередной раз раскладывали все по полочкам, я сделал открытие, до
которого легко было дойти и раньше, сличив их имена: из двух близняшек Джун
появилась на свет первой. Ее старшинство угадывалось в том, как
покровительственно она обходилась с Жюли - в силу самостоятельности и лучшего
знания мужской психологии. В режиссуре спектакля использовались истинные
различия их характеров: одна разумная, другая неразумная, точнее, одна покрепче
духом, другая послабее. Я сидел между ними, лицом к морю, следя, не мелькнет ли
где-нибудь тайный соглядатай, - но, если он и продолжал шпионить, присутствия
своего не обнаруживал. Девушки принялись выведывать мою подноготную.
И мы сосредоточились на Николасе: на его родителях, его чаяниях, его бедах.
Третье лицо тут кстати, ибо я вел речь о своем выдуманном "я" - жертве
обстоятельств, сочетавших в едином человеке притягательность беспутства с
неистребимой порядочностью. От расспросов об Алисон я быстро отделался. Свалил
вину на случай, на судьбу, на законы избирательного сродства, на внутреннюю
неудовлетворенность; и, в подражание Жюли, дал понять, что не хотел бы вдаваться
в детали. Кончено и забыто, жизнь не стоит на месте.
Все это - неспешная трапеза, вкусная еда и рецина, бесконечные споры и
догадки, вопросы сестер, близость обеих, одетой и почти обнаженной, новые
подробности их прошлого (добрались до отца, до детства, проведенного под кровом
мужской школы, до матери: перебивая друг друга, они взахлеб припоминали, как та
садилась в калошу) - было точно на славу протопленная комната, в которую
попадаешь
[383]
после дальнего пути сквозь стужу; тепло камина, тепло соблазна. К десерту Джун
освободилась от рубашки, а Жюли в ответ - от сестринской нежности, что вызвало
лишь самодовольную ухмылку. Тело Джун все более властно притягивало взгляд.
Лифчик едва скрывал грудь; трусики же не спадали с бедер только благодаря
тонюсеньким белым завязкам. Я понимал, что Джун нарочно смущает мой взор и
беззлобно кокетничает, - вероятно, в отместку за то, что ее так долго томили за
кулисами. Будь я котом, непременно бы замурлыкал.
Около половины третьего мы решили улизнуть из Бурани на Муцу и искупаться,
- интересно, попытаются нам воспрепятствовать или нет? Я пообещал, что если Джо
заступит нам дорогу, я не стану с ним связываться. Ни у меня, ни у девушек не
было сомнений, кто в этом случае одержит верх. И вот мы побрели по колее,
уверенные, что у ворот нас, как когда-то Джун, вынудят повернуть назад. Однако
никто не появлялся; только сосны, жара, стрекот цикад. Мы расположились посреди
пляжа, у окруженной деревьями часовенки. Я расстелил два коврика там, где
хвойный покров сменялся галькой. Жюли - перед уходом она ненадолго отлучалась
- содрала девчачьи гольфы, через голову стянула платье, осталась в белом
купальнике с низким вырезом на спине и вовсю застеснялась своего жидкого загара.
- Что б Морису еще и семерых гномов обеспечить, - ухмыльнулась ее сестра.
- Молчи уж, хитрюга. Теперь я, конечно, не наверстаю.
- Скуксилась. - Ведь я все это фигово плавание просидела под тентом, а она
знай себе... - Отвернулась, сложила платье.
Обе собрали волосы пучком, мы спустились по раскаленному пляжу к воде,
отплыли от берега. Я посмотрел вдоль кромки прибоя в направлении Бурани: никого.
Мы одни-одинешеньки, три головы на прохладной голубой глади; я снова взмывал к
вершинам блаженства, терял ориентацию, не зная, как все обернется, и не желая
знать, целиком растворяясь в настоящем: Греция, укромная бухта, ожившие нимфы
античных легенд. Мы вылезли на берег, вытерлись, улеглись
[384]
на подстилки; я и Жюли (она не мешкая взялась натираться кремом для загара) на
одну, Джун на другую, как можно дальше от нас; вытянулась ничком, положив голову
на руки и глядя в нашу сторону. Я подумал о школе, о затюканных учениках и
смурных преподавателях, о мучительной нехватке женского общества и здоровой
чувственности. Речь у нас вновь зашла о Морисе. Жюли нацепила темные очки,
перевернулась лицом вверх; я лежал на боку, подпираясь локтем.
Наконец разговор иссяк; выпитое вино, одуряющий зной. Джун завела руку за
спину, расстегнула лифчик, приподнялась, вытянула его на гальку рядом с ковриком
- сохнуть. Пока она выгибалась, я разглядел нагую грудь; стройная золотистая
спина, отделенная от стройных золотистых ног тугой темно-синей тряпочкой. На
лопатках ее не было белой полосы, грудь загорела так же, как и все тело; похоже,
она все лето жарилась на солнце без купальника. Жест ее был легок и небрежен, но
к тому моменту, когда она опять вытянулась, повернув голову к нам, мой взгляд
отсутствующе блуждал в морских далях. Я в очередной раз стушевался: это даже не
последний писк сегодняшней моды, а преждевременный - моды грядущей. Неприятнее
всего, что она при этом смотрит на меня, как бы предлагая выбор или наслаждаясь
моим замешательством. Через несколько секунд зашевелилась, повернулась затылком.
С ее коричневого тела я перевел взгляд на тело Жюли; тоже лег на спину и нащупал
ладонь лежащей рядом девушки. Ее пальцы переплелись с моими, затрепетали,
сжались. Я зажмурился. Тьма, их двое; древний греческий грех.
Но вскоре моим грезам пришел укорот. Минуты через две откуда-то донесся
резкий нарастающий треск. В первое мгновение я всполошился, вообразив, что
рушится вилла. А затем распознал рокот низко летящего самолета, судя по всему,
военного; в небе Фраксоса я их ни разу
...Закладка в соц.сетях
