Жанр: Драма
Волхв
... не ожидая результата, я дал объявление, каких
навалом в любой газете: лаконично сообщил, что готов заниматься чем и где
угодно, и получил несколько откликов. Кроме брошюрок с напоминаниями, что судьба
моя в руце Божьей, пришло три трогательных послания от прохиндеев, жаждущих
поправить дела за мой счет. И еще одно, предлагавшее нестандартную и
высокооплачиваемую работу в Танжере (владею ли я итальянским?)(2), но мое письмо
туда осталось без ответа. Надвигался сентябрь; я начал терять надежду. Скоро,
припертый к стенке, совсем отчаюсь и снова примусь перелистывать тлетворные
страницы "Эдьюкейшнл саплмент" - бесконечный блеклый список бесконечных блеклых
занятий. И однажды утром я вернулся на Дэвис-стрит.
Нет ли у них чего-нибудь в Средиземноморье? Моя знакомая с угрожающей
готовностью ринулась за картотечным ящиком. Сидя в приемной под кирпичнопомидорным
----------------------------------------
(1) Роудин-скул - привилегированная женская школа близ Брайтона.
(2) Танжер считается меккой гомосексуалистов.
[21]
Мэтью Смитом(1), я видел себя в Мадриде, в Риме, или в Марселе, или в
Барселоне... даже в Лиссабоне. За границей все иначе: там не будет учительской,
и я вплотную примусь за стихи. Вернулась. Безумно жаль, но хорошие места уже
заняты. Вот все, что осталось. Она показала мне запрос из Милана. Я покачал
головой. Она взглянула сочувственно.
— Ну, тогда самое последнее. Мы его только что напечатали. - Протянула
вырезку.
—
ШКОЛА ЛОРДА БАЙРОНА, ФРАКСОС
Школе лорда Байрона (Фраксос, Греция) с октября месяца требуется младший
преподаватель английского языка. Семейных и не имеющих высшего образования
просят не беспокоиться. Знание новогреческого не обязательно. Жалованье 600
фунтов в год в любом эквиваленте. Контракт заключается на два года с последующим
возобновлением. Плата за питание взимается в начале и в конце контрактного
срока.
Прилагаемый проспект конкретизировал объявление. Фраксос - остров в
Эгейском море, милях в восьмидесяти от Афин. Школа лорда Байрона - "один из
известнейших пансионов Греции, который ориентируется на традиции английского
среднего образования", - отсюда название. Ученикам и преподавателям, похоже,
предоставляются все мыслимые удобства. Учитель дает не более пяти уроков в день.
- У этой школы великолепная репутация. А сам остров - просто рай земной.
- Вы что, там бывали?
Ей было лет тридцать. Прирожденная старая дева, до того непривлекательная,
что в своих модных тряпках и обильном макияже выглядит просто жалкой, будто
незадачливая гейша. Нет, она не бывала, но все так говорят. Я перечитал
объявление.
- Что ж так поздно спохватились?
- Ну, если мы правильно поняли, они уже приглашали кого-то. Не через нас. В
итоге - скандал за скандалом. -
----------------------------------------
(1) Мэтью Смит (1870-1959) - художник, близкий к модернизму.
[22]
Я снова заглянул в проспект. - Вообще-то мы раньше с ними не работали. Так
что сейчас просто оказываем им любезность. - Она искательно улыбнулась; передние
зубы явно крупноваты. В самых утонченных оксфордских традициях я пригласил ее
позавтракать.
Дома я заполнил бланк, который она принесла в кафе, сразу же вышел и
опустил его в почтовый ящик. По необъяснимой причуде судьбы, в тот же вечер я
познакомился с Алисон.
3
Эпоха вседозволенности еще не наступила, и по тем временам я в свои годы
имел, по-моему, солидный любовный опыт. Девушкам - пусть и известного пошиба - я
нравился; у меня была машина - чем тогда мог похвастаться редкий старшекурсник -
и кой-какие деньжата. Я не был уродом; и, что еще важнее, был сиротой - а любой
ходок знает, как безотказно это действует на женщин. Мой "метод" заключался в
том, чтобы произвести впечатление человека со странностями, циничного и
бесчувственного. А потом, словно фокусник - кролика, я предъявлял им свое
бесприютное сердце.
Я не коллекционировал победы, но к концу учебы от невинности меня отделяла
по меньшей мере дюжина девушек. Я не мог нарадоваться на свои мужские
достоинства и на то, что влюбленности мои никогда не затягивались. Так виртуозы
гольфа в душе относятся к игре чуть-чуть свысока. Играешь сегодня или нет - все
равно ты вне конкуренции. Большинство романов я затевал на каникулах, подальше
от Оксфорда, ибо в этом случае начало нового семестра позволяло под удобным
предлогом сбежать с места преступления. Иногда следовала неделя-другая
назойливых писем, но тут я запихивал бесприютное сердце обратно, вспоминал об
"ответственности перед собой и окружающими" и вел себя как настоящий лорд
Честерфилд. Обрывать связи я научился столь же мастерски, как и завязывать их.
[23]
Все это может показаться - да и вправду было - холодным расчетом, но
двигало мной не столько бессердечие как таковое, сколько самолюбивая уверенность
в преимуществах подобного образа жизни. Облегчение, с каким я бросал очередную
девушку, так легко было принять за жажду независимости. Пожалуй, в мою пользу
говорит лишь то, что я почти не врал: прежде чем новая жертва разденется, считал
своим долгом выяснить, сознает ли она разницу между постелью и алтарем.
Но позже, в Восточной Англии, все перепуталось. Я начал ухаживать за
дочерью одного из старших учителей. Она была красива английской породистой
красотой; как и я, ненавидела захолустье и охотно отвечала мне взаимностью; я с
опозданием понял, что взаимность небескорыстна: меня собирались женить. Я
запаниковал: элементарная телесная потребность грозила сломать мне жизнь. Я даже
едва не капитулировал перед Дженет, круглейшей дурой, которую не любил и не мог
полюбить. С оскоминой вспоминаю бесконечную июльскую ночь нашего прощания:
попреки и завывания в машине на морском берегу. К счастью, я знал - и она знала,
что я знаю, - что она не беременна. В Лондон я ехал с твердым намерением
отдохнуть от женщин.
Большую часть августа в квартире этажом ниже той, которую я снимал на
Рассел-сквер, никто не жил, но как-то в воскресенье до меня донеслись шаги,
хлопанье дверей, потом музыка. В понедельник я встретил на лестнице двух
девушек, не пробудивших во мне энтузиазма, и, спускаясь, отметил, что в
разговоре они произносят открытое "е" как закрытое - на австралийский манер. И
вот наступил вечер того дня, когда я завтракал с мисс Спенсер-Хейг - вечер
пятницы.
Часов в шесть в дверь постучали. Это была та из виденных мною девушек, что
покоренастее.
- Ой, привет. Меня зовут Маргарет. Я внизу живу. - Я пожал ее протянутую
руку. - Очень приятно. Слушай, у нас тут выпивон намечается. Не присоединишься?
- Понимаешь, я бы с радостью, но...
[24]
- Все равно не уснешь - шуму будет!
Обычное дело: лучше уж пригласить, чем потом извиняться за неудобство.
Помедлив, я пожал плечами.
- Спасибо. Приду.
- Отлично. В восемь, ладно? - Она пошла вниз, но обернулась. - С девушкой
придешь или как?
- Я сейчас один.
- Ничего, мы тебе что-нибудь подыщем. Пока.
И ушла. Лучше бы я не соглашался.
Услышав, что народ собирается, я выждал немного и спустился, надеясь, что
все уродины - а они всегда приходят первыми - уже распределены. Дверь была
нараспашку. Я пересек маленькую прихожую и встал в дверях комнаты, держа
наготове подарок - алжирское красное. Я пытался отыскать среди гостей девушек,
встреченных на лестнице. Громкие голоса с австралийским акцентом; шотландец в
юбке, несколько уроженцев Карибского бассейна. Компания явно не в моем вкусе, и
я уже собирался потихоньку смыться, как вдруг кто-то вошел и остановился позади
меня.
Девушка примерно моего возраста, с рюкзаком за плечами и с тяжелым
чемоданом. На ней был светлый плащ, мятый и потершийся. Лицо загорело до
черноты; чтобы добиться такого загара, нужно неделями жариться на солнце.
Длинные волосы выгорели почти добела. Смотрелись они непривычно, ведь в моде
была короткая стрижка, девушки вовсю канали под мальчиков; а вокруг этой витал
аромат Германии, Дании - бродяжий дух с налетом извращения, греха. Отступила в
глубину прихожей, подзывая меня. Давно я не видел такой натянутой, лживой,
вымученной улыбки.
- Пожалуйста, отыщите Мегги и позовите ее сюда.
- Маргарет?
Она кивнула. Я продрался сквозь толпу и поймал Маргарет на кухне.
- А, явился. Привет.
- Тебя там зовут. Девушка с чемоданом.
- Здрасьте пожалуйста! - Переглянулась с какой-то женщиной. Запахло
скандалом. Она поколебалась и поставила большую бутылку пива, которую собралась
открывать,
[25]
на стол. Ее мощные плечи расчистили нам путь назад.
- Алисон! Ты же обещала через неделю.
- У меня деньги кончились. - Бродяжка посмотрела на старшую девушку
бегающим, настороженно-виноватым взглядом. - Пит вернулся?
- Нет. - И, предостерегающе понизив голос: - Но здесь Чарли и Билл.
- Ах, черт. - Оскорбленное достоинство. - Умру, если не приму ванну.
- Чарли ее всю забил пивом, чтоб охладилось.
Загорелая поникла. Тут вмешался я.
- У меня есть ванна. Наверху.
- Да? Алисон, познакомься, это...
- Николас.
- Вы правда позволите? Я только что из Парижа. - С Маргарет она говорила
почти как австралийка, со мной - почти как англичанка.
- Конечно. Я покажу, где это.
- Сейчас, только возьму что-нибудь переодеться.
В комнате ее встретили приветственными возгласами.
- Ото, Элли! Какими судьбами, подружка? Рядом с ней оказались два или три
австралийца, каждого она чмокнула. Маргарет - толстухи всегда покровительствуют
худышкам - живо их растолкала. Алисон вынесла смену одежды, и мы отправились
наверх.
- Господи боже, - сказала она. - Эти австралийцы.
- Где путешествовали?
- Везде. Во Франции. В Испании.
Мы вошли в квартиру.
- Надо выгнать из ванны пауков. Выпейте пока. Вот там.
Когда я вернулся, в руках у нее был бокал с виски. Она снова улыбнулась, но
через силу: улыбка сразу погасла. Я помог ей снять плащ. От нее шибало
французскими духами, концентрированными, как карболка; светло-желтая рубашка
сильно засалилась.
- Вы внизу живете?
- Угу. Вместе снимаем.
[26]
Молча подняла бокал. Доверчивые серые глаза - оазис невинности на продажном
лице, словно остервенилась она под давлением обстоятельств, а не по душевной
склонности. Остервенилась и научилась рассчитывать только на себя, но при этом
выглядеть беззащитной. И ее выговор, уже не австралийский, но еще не английский,
звучал то в нос, с оттенком хриплой горечи, то с неожиданной солоноватой
ясностью. Загадка, живой оксюморон.
- Ты один пришел? Ну, в гости?
- Один.
- Держись тогда за меня сегодня, хорошо?
- Хорошо.
- Зайди минут через двадцать, я управлюсь.
- Да я подожду.
- Нет, лучше зайди.
Мы неловко улыбнулись друг другу. Я вернулся в нижнюю квартиру.
Маргарет вскочила. Похоже, она меня дожидалась.
- Николас, тут одна англичаночка очень хочет с тобой познакомиться.
- Боюсь, твоя подружка меня уже застолбила.
Она уставилась на меня, оглянулась по сторонам, вытолкнула меня в прихожую.
- Слушай, не знаю как объяснить, но... Алисон, она невеста моего брата. А
тут, между прочим, его друзья...
- Ну, и?
- У них с ней старые счеты.
- Опять не понимаю.
- Просто не люблю мордобоя. Мне хватило одного раза. - Я притворился
идиотом. - Она должна быть верна ему, и друзья об этом позаботятся.
- Да у меня и в мыслях нет!
Ее позвали в комнату. Уверенности, что меня удалось вразумить, у нее не
было, но она явно решила, что дальнейшее от нее не зависит.
- Веселая история. Но ты хоть усек, что я сказала?
- Вполне.
Она понимающе взглянула на меня, уныло кивнула и
[27]
ушла. Я минут двадцать постоял в прихожей, выскользнул, поднялся на свой этаж.
Позвонил. После долгого перерыва из-за двери донеслось:
- Кто там?
- Двадцать минут прошло.
Дверь открылась. Алисон собрала волосы в пучок и завернулась в полотенце;
шоколадные плечи, шоколадные ноги. Убежала обратно в ванную. Забулькала вода в
сливе. Я крикнул:
- Мне сказали, чтоб я к тебе не клеился.
- Мегги?
- Говорит: не люблю мордобоя.
- Корова гнойная. Может стать моей золовкой.
- Да знаю.
- Изучает социологию. В Лондонском университете. - Молчание. - Уезжаешь и
думаешь, что за это время люди изменятся, а они все те же. Глупо, правда?
- Что ты хочешь этим сказать?
- Подожди минуточку.
Я подождал, и не одну. Наконец она вышла. Простенькое белое платье, волосы
снова распущены. Без косметики она была в десять раз красивее.
Улыбнулась, закусив губу:
- Ну как?
- Королева бала. - Она не отводила глаз, и я смешался. - Спускаемся?
- Налей на донышко.
Я налил как следует. Глядя, как виски течет в бокал, она проговорила:
- Не знаю, почему я боюсь. Почему я боюсь?
- Чего боишься?
- Не знаю. Мегги. Ребят. Землячков своих ненаглядных.
- Тот мордобой вспомнила?
- Господи. Дурость полнейшая. Пришел клевый парень из Израиля, мы просто
целовались. На пьянке. Больше ничего. Но Чарли стукнул Питу, они к чему-то
прицепились и... господи. Ну, знаешь, как это бывает.
[28]
Мужская солидарность.
Внизу нас поначалу оттеснили друг от друга. Всем хотелось с ней поболтать.
Я принес выпить и передал ей бокал через чье-то плечо; речь шла о Канне, о
Коллиуре и Валенсии(1). В дальней комнате поставили джаз, и я заглянул туда.
Темные силуэты танцующих на фоне окна, за которым - вечерние деревья, бледноянтарное
небо. Я остро ощущал, как далеки от меня все эти люди. Из угла робко
улыбалась подслеповатая очкастая девушка с безвольным лицом - из тех доверчивых,
начитанных созданий, какие назначены на поругание разным мерзавцам. Она была без
пары, и я понял: это и есть англичаночка, которую Маргарет приготовила для меня.
Губы слишком ярко накрашены; в Англии таких что воробьев. Отшатнувшись от нее,
как от пропасти, я пошел обратно, сел на пол, взял с полки книжку и притворился,
что читаю.
Алисон опустилась на колени рядом со мной.
- Что-то я расклеилась. Вредно пить виски. На-ка. - Это был джин. Она тоже
села на пол, а я покачал головой, думая о бледной англичанке с вымазанными
помадой губами. Алисон хоть настоящая; без затей, но настоящая.
- Молодец, что приехала.
Она хлебнула джина и посмотрела оценивающе.
Я не отставал:
- Читала?
- Будь проще. Книги тут ни при чем. Ты умный, я красивая. Дальше
подсказывать?
Серые глаза издевались. Или молили.
- А Пит?
- Он летчик. - Она назвала известную авиакомпанию. - Бывает редко. Понял?
- Ну да.
- Сейчас он в Штатах. На переподготовке. - Уставилась в пол, на миг
посерьезнев. - Мегги врет, что я его
----------------------------------------
(1) Упоминание о Коллиуре и Валенсии в связи с Алисон - прямая отсылка к
персонажу предыдущего романа Фаулза "Коллекционер" Миранде Грей, которая
вспоминает о поездке в эти места со своим приятелем Пирсом.
[29]
невеста. Ничего похожего. - Быстрый взгляд. - Полная свобода рук.
Кого она имела в виду: меня или своего жениха? И что для нее эта свобода -
маска? символ веры?
- Где ты работаешь?
- Когда как. В основном сфера обслуживания.
- В гостинице?
- Не только. - Поморщилась. - Меня тут берут в стюардессы. Потому я и
ездила во Францию и Испанию - практиковаться в языке.
- Сходим куда-нибудь завтра?
На дверной косяк навалился амбал австралиец, лет за тридцать.
- Да ладно, Чарли, - крикнула она. - Он просто уступил мне ванну.
Успокойся.
Медленно кивнув, Чарли погрозил заскорузлым пальцем. Принял вертикальное
положение и, пошатываясь, скрылся.
- До чего мил.
Она разглядывала ладонь.
- Ты вот сидел два с половиной года в японском лагере для военнопленных?
- Нет. С какой стати?
- Чарли сидел.
- Бедный Чарли.
Мы помолчали.
- Пускай австралийцы жлобы, зато англичане - пижоны.
- Ты не...
- Я над ним издеваюсь, потому что он влюблен в меня, и ему это приятно. Но
другим запрещаю издеваться над ним. В моем присутствии. - Опять молчание.
- Прости.
- Ладно, проехали.
- Так ты ничего не сказала про завтра.
- А ты ничего не сказал про себя.
Постепенно, хоть я и обиделся на преподанный мне урок терпимости, она
заставила меня разговориться: задавала прямые вопросы, а мои попытки отделаться
пустыми фраза[30]
ми пресекала. Я рассказал, что значит быть генеральским сынком, рассказал об
одиночестве - на сей раз гонясь не столько за тем, чтобы произвести впечатление,
сколько за тем, чтоб объяснить подоходчивей. Мне открылось, во-первых, что за
бесцеремонностью Алисон - знание мужской души, дар виртуозного льстеца и
дипломата; и во-вторых, что ее очарование складывается из прямоты характера и
веры в совершенство собственного тела, в неотразимость своей красоты. Порою в
ней проявлялось нечто антианглийское - достоверное, истовое, неподдельно
участливое. Наконец я умолк. Я чувствовал, что она наблюдает за мной. Выждал
мгновение и посмотрел. Спокойное, задумчивое лицо: ее словно подменили.
- Алисон, ты мне нравишься.
- И ты мне, наверное. У тебя красивые губы. Для пижона.
- Ни разу не был знаком с девушкой из Австралии.
- Англик ты мой.
Осталась гореть лишь тусклая лампа, и парочки, доведенные до нужного
градуса, как обычно бывает, расположились где придется, в том числе и на полу.
Выпивон вступил в заключительную стадию. Мегги куда-то пропала. Чарли дрых в
спальне. Мы танцевали, все теснее прижимаясь друг к другу. Я поцеловал ее
волосы, потом шею; она сжала мне руку и придвинулась еще ближе.
- Пошли наверх?
- Ты иди. Я приду через минуту. - Она выскользнула из моих объятий, и я
пошел к себе. Через десять минут она появилась. Хитровато улыбаясь, стояла в
дверях, в белом, худенькая, невинная, продажная, грубая, нежная, бывалая,
неопытная.
Она вошла, я захлопнул дверь, мы начали целоваться - минуту, две, в полной
темноте, не отходя от порога. Послышались шаги, двойной требовательный стук.
Алисон зажала мне рот ладонью. Снова двойной стук, снова. Тишина, сердце.
Удаляющиеся шаги.
- Иди ко мне, - сказала она. - Иди, иди.
[31]
Проснулся я поздно. Она еще спала, выставив голую коричневую спину. Я
приготовил кофе и принес в спальню, где меня встретил прямой холодный взгляд изза
края покрывала. Я улыбнулся - безрезультатно. Вдруг она отвернулась и
натянула покрывало на голову. Усевшись поближе, я принялся неуклюже
допытываться, в чем дело, но покрывало не поддавалось; наконец мне надоели эти
похлопывания и увещевания, и я решил выпить кофе. Скоро она села, попросила
закурить. И рубаху, какую не жалко. Смотреть на меня она избегала. Натянула
рубашку, сходила в ванную и снова залезла в постель, отмахнувшись от меня
движением головы. Я сел в ногах и стал наблюдать, как она пьет кофе.
- Чем я провинился?
- Знаешь, сколько мужчин у меня было за эти два месяца?
- Пятьдесят?
Она не улыбнулась.
- Если б пятьдесят, я не мучилась бы с выбором профессии.
- Хочешь еще кофе?
- Когда мы вчера познакомились, я уже через полчаса поняла: если лягу с
тобой, значит, я точно развратная.
- Премного благодарен.
- У тебя такие подходцы...
- Какие?
- Как у дефлоратора-маньяка.
- Детский сад да и только.
Молчание.
- Расклеилась я вчера, - сказала она. - Устала. - Окинула меня взглядом,
покачала головой, закрыла глаза. - Извини. Ты клевый. Ты очень клевый в постели.
Только дальше-то что?
- Меня это как-то не волнует.
- А меня волнует.
- Ничего страшного. Лишнее доказательство, что не надо выходить за этого
типа.
[32]
- Мне двадцать три. А тебе?
- Двадцать пять.
- Разве ты не чувствуешь, как в тебе что-то схватывается? И уже никогда не
изменится? Я чувствую. До скончания века буду австралийской раззявой.
- Глупости.
- Хочешь, скажу, чем Пит сейчас занимается? Он мне все-все пишет. "В
прошлую среду я взял отгул, и мы весь день фершпилились".
- Что-что?
- Это значит: "Ты тоже спи с кем хочешь". - Она посмотрела в окно. - Всю
весну мы жили вместе. Знаешь, мы притерлись, днем были как брат и сестра. -
Косой взгляд сквозь клубы табачного дыма. - Где тебе понять, что это такое -
проснуться рядом с типом, с которым еще вчера утром не была знакома. Что-то
теряешь. Не то, что обычно теряют девушки. Нет, еще плюс к тому.
- Или приобретаешь.
- Господи, да что тут можно приобрести? Может, просветишь?
- Опыт. Радость.
- Я говорила, что у тебя красивые губы?
- Не раз.
Она затушила сигарету и откинулась назад.
- Знаешь, почему мне сейчас хотелось зареветь? Потому что я выйду за него.
Как только он вернется, я за него выйду. Большего я не заслуживаю. - Она сидела,
прислонясь к стене, в рубашке, которая была ей велика, тонкая женщина-мальчик со
злобным лицом, глядя на меня, глядя на покрывало, окутанная безмолвием.
- Это просто черная полоса у тебя.
- Черная полоса начинается, когда я сажусь и задумываюсь. Когда просыпаюсь
и вижу, кто я есть.
- Тысячи девушек скажут тебе то же самое.
- А я - не тысячи. Я - это я. - Она сняла рубашку через голову и снова
зарылась в постель. - Как хоть тебя зовут-то? Я имею в виду фамилию.
- Эрфе. Э-Р-Ф-Е.
[33]
- А меня - Келли. Твой папка правда был генерал?
- Правда был.
С несмелой издевкой "козырнув", она протянула загорелую руку. Я
придвинулся.
- Думаешь, я шлюха?
Может, именно тогда, глядя на нее вблизи, я и сделал выбор. И не сказал,
что просилось на язык: да, шлюха, хуже шлюхи, потому что спекулируешь своей
шлюховатостыо, лучше б я послушался твою будущую золовку. Будь я чуть дальше от
нее, на том конце комнаты, чтобы не видеть глаз, у меня, наверное, хватило бы
духу все оборвать. Но этот серый, упорный, вечно доверчивый взгляд, взыскующий
правды, заставил меня солгать.
- Ты мне нравишься. Очень, честное слово.
- Залезай, обними меня. Ничего не делай. Только обними.
Я лег рядом и обнял ее. А потом впервые в жизни занялся любовью с рыдающей
женщиной.
В ту субботу она несколько раз принималась плакать. Около пяти спустилась к
Мегги и вернулась со слезами на глазах. Мегги выгнала ее на все четыре стороны.
Через полчаса к нам поднялась вторая жилица, Энн, из тех несчастных женщин, у
которых от носа до подбородка абсолютно плоское место. Мегги ушла, потребовав,
чтобы в ее отсутствие Алисон собрала вещи. Пришлось перенести их наверх. Я
поговорил с Энн. К моему удивлению, она по-своему - скупо и рассудительно -
сочувствовала Алисон; Мегги явно не желала замечать художеств братца.
Несколько дней, опасаясь Мегги, которую почему-то воспринимала как
заброшенный, но все еще грозный монумент крепкой австралийской добродетели на
гиблом болоте растленной Англии, Алисон выходила из дому лишь поздно вечером. Я
приносил продукты, мы болтали, спали, любили Друг друга, танцевали, готовили
еду, когда придется, - сами по себе, выпав из времени, выпав из муторного
лондонского пространства, раскинувшегося за окнами.
Алисон всегда оставалась женщиной; в отличие от многих
[34]
английских девушек, она ни разу не изменила своему полу. Она не была красивой, а
часто - даже и симпатичной. Но, соединяясь, ее достоинства (изящная мальчишеская
фигурка, безупречный выбор одежды, грациозная походка) как бы возводились в
степень. Вот она идет по тротуару, останавливается переходит улицу, направляясь
к моей машине; впечатление потрясающее. Но когда она рядом, на соседнем сиденье,
можно разглядеть в ее чертах некую незаконченность, словно у балованного
ребенка. А совсем вплотную она просто обескураживала: порой казалась настоящей
уродкой, но всего одно движение, гримаска, поворот головы, - и уродства как не
бывало.
Перед выходом она накладывала на веки густые тени, и, если они сочетались с
обычным для нее мрачным выражением губ, похоже было, что ее побили; и чем дольше
вы смотрели на нее, тем больше вам хотелось самому нанести удар. Мужчины
оглядывались на нее всюду - на улице, в ресторанах, в забегаловках; и она знала,
что на нее оглядываются. Да и я привык наблюдать, как ее провожают глазами. Она
принадлежала к той редкой даже среди красавиц породе, что от рождения окружена
ореолом сексуальности, к тем, чья жизнь невозможна вне связи с мужчиной, без
мужского внимания. И на это клевали даже самые отчаявшиеся.
Без макияжа понять ее было легче. В ночные часы она менялась, хотя и тут ее
нельзя было назвать простой и покорной. Не угадаешь, когда ей снова вздумается
натянуть свою многозначительную маску, усеянную кровоподтеками. То страстно
отдается, то зевает в самый неподходящий момент. То с утра до вечера убирает,
готовит, гладит, а то три-четыре дня подряд праздно валяется у камина, читая
"Лир", женские журналы, детективы, Хемингуэя - не одновременно, а кусочек
оттуда, кусочек отсюда. Всеми ее поступками руководил единственный резон:
"Хочу".
Однажды принесла дорогую ручку с пером.
- Примите, мсье.
- Ты что, с ума сошла?
- Не бойся. Я ее сперла.
[35]
- Сперла?!
- Я все краду. А ты не знал?
- Все?!
- Не в лавках, конечно. В универмагах. Не могу удержаться. Да не переживай
ты так.
- Вот еще. - Но я переживал. Стоял как столб с ручкой в руке. Она
усмехнулась.
- Просто хобби.
- Посмотрим, как ты повеселишься, когда тебя засадят на полгода в Холлоуэй.
Она наливала себе виски.
- Твое здоровье. Ненавижу универмаги. И буржуев, но не всех, только
англиков. Одним выстрелом двух зайцев. Да ладно, расслабься, выше нос. -
Засунула ручку мне в карман. - Вот так. Ты похож на загнанного казуара.
- Дай-ка виски.
Взяв бутылку, я вспомнил, что и она "куплена". Посмотрел на Алисон - та
кивнула.
Пока я наливал, она стояла рядом.
- Николас, знаешь, отчего ты так серьезно относишься ко всяким пустякам?
Потому что ты к себе слишком серьезно относишься. - Одарив меня поддразнивающенежной
улыбкой, ушла чистить картошку. И я подумал, что, сам того не желая,
обидел ее; да и себя тоже.
Однажды во сне она кого-то звала.
- Кто такой Мишель? - спросил я наутро.
- Один человек, которого мне нужно забыть.
Об остальном она не умалчивала: о матери, англичанке по рождению,
сдержанной, но деспотичной; об отце, начальнике станции, умершем от рака четыре
года назад.
- Вот откуда мой глупый промежуточный выговор. Всякий раз, как открою рот,
мама и папа начинают лаяться в моей глотке. Наверно, потому я и ненавижу
Австралию, и люблю ее, там несчастна, а здесь тоскую п
...Закладка в соц.сетях
