Жанр: Драма
Волхв
...тановилась все резче, вовсе не следовало, что я собирался вести жизнь
праведника. И все проповеди г-жи де Сейтас, призывавшей отсечь верх от низа
взмахом скальпеля, были в каком-то смысле избыточны.
Но некая часть меня еще сопротивлялась. Басни, которыми г-жа меня
накормила, мертвым грузом лежали в желудке. Они противоречили не только
общепринятой морали. Нет, они вступили в конфликт с подсознательной
[709]
уверенностью, что никто, кроме Алисон, мне не нужен, а если все же понадобится
кто-то еще, то пострадают не одни лишь нравственность и принципы, но нечто
трудноопределимое, плотское и духовное одновременно, связанное с воображением и
смертью. Возможно, Лилия де Сейтас предвосхищала законы взаимоотношений полов,
какие установятся в двадцать первом веке; но чего-то не хватало, какого-то
жизненно важного условия - как знать, не пригодится ли оно в двадцать втором?
Все это легко сказать; труднее воплотить в жизнь, ведь век-то нам достался
двадцатый. Век, когда инстинкты отпущены на свободу, чувства и желания - все
скоротечнее. Викторианцу моего возраста ничего не стоило дожидаться возлюбленной
хоть пятьдесят - что там дней! - месяцев и при этом ни разу не согрешить даже в
мыслях, не то что в делах своих. С утра мне еще удавалось подражать
викторианцам; но днем, стоя в книжной лавке рядом с очаровательной девушкой, я
молил бога, в которого не верил, чтобы она не повернула головы, не улыбнулась.
И как-то вечером в Бейсуотере улыбнулась-таки; поворачивать голову ей не
потребовалось. Она сидела напротив меня в закусочной и болтала с приятелем; я
смотрел во все глаза, забыв о еде: обнаженные руки, высокая грудь. Похожа на
итальянку; черноволосая, волоокая. Приятель ушел, девушка откинулась на спинку
стула и взглянула на меня с недвусмысленной, обезоруживающей улыбкой. Она не
была потаскухой; просто сигнализировала: хочешь познакомиться? Вперед!
Я неуклюже поднялся, пошел к выходу и топтался там, пока не расплатился с
официанткой. Мое позорное бегство отчасти объяснялось чрезмерной
подозрительностью. Девушка с приятелем вошли после меня и сели так, чтобы
наверняка попасться мне на глаза. Чистое безумие. Я вот-вот поверю, что любая
женщина, попавшаяся на пути, послана мучить и искушать; теперь перед тем, как
войти в кафе или ресторан, я заглядывал в окно и заранее намечал себе место в
закутке, где не услышу и не увижу этих ужасных тварей. Я все больше и больше
походил на шута и злился, что не в
[710]
силах вести себя иначе. И тут появилась Джоджо.
Это было в конце сентября, с Лилией де Сейтас мы распрощались две недели
назад. Под вечер, измаявшись от безделья, я пошел на старый фильм Рене Клера.
Плюхнулся рядом с какой-то нахохлившейся фигурой и стал смотреть бессмертную
"Соломенную шляпку". По гнусавым придыханиям я догадался, что сосед, словно
сошедший со страниц Беккета - женщина. Через полчаса она попросила огоньку. Я
различил круглое лицо, не тронутое косметикой, рыжеватые, прихваченные резинкой
волосы, густые брови, руку с грязными ногтями, держащую бычок. В перерыве она
принялась со мной заигрывать, так неумело, что я ее даже пожалел. На ней были
джинсы, засаленный серый свитер с широким воротом, древнее мужское шерстяное
пальто; но три вещи в ней вызывали неожиданную симпатию: зияющая ухмылка,
хриплый шотландский выговор и такая бесприютная слезливость, что я сразу узнал в
ней родственную душу и сердце, достойное нового Мэйхью(1). Ухмылка казалась
неестественной, словно кто-то невидимый растягивал ей рот пальцами. Похилившись
набок, как расстроенный карапуз, она безуспешно пыталась вытянуть из меня, чем я
занимаюсь, где живу; и тут, то ли сжалившись над ее жабьей ухмылкой, то ли
потому, что уж с этой-то стороны опасность явно не грозила (наша встреча, вне
всякого сомнения, случайна), я пригласил ее выпить кофе.
Мы отправились в кафе. Я заявил, что голоден, и предложил ей порцию
спагетти. Сперва она наотрез отказалась; затем призналась, что истратила
последние деньги на билет в кино; затем набросилась на еду так, что за ушами
трещало. Я преисполнился умиления, точно хозяин, кормящий собаку.
Продолжили мы в баре. Она приехала из Глазго изучать искусство - два, что
ли, месяца назад. В Глазго вращалась в кругах маргинально-выморочной кельтской
богемы, здесь не вылезала из кафе и кинотеатров, "благо ребята деньжат
подбрасывают". С искусством она завязала; типичная бро-
----------------------------------------
(1) Генри Мэйхью (1812-1887) - публицист, автор очерковых книг из жизни
лондонского "дна".
[711]
дяжка из захолустья.
Я все больше убеждался, что за свою нравственность с ней могу быть спокоен;
может, потому мы и подружились так быстро. Она была забавная, с характером,
сипатая, начисто лишенная какой бы то ни было женственности. Как, впрочем, и
эгоизма; зато отзывчивости хоть отбавляй. Я довез ее до меблирашек в Ноттингхилле,
и она решила, что я ожидаю приглашения. Но я разочаровал ее.
- Так мы больше не увидимся?
- Ну почему... - Я оглядел ее поникшую фигурку. - Тебе сколько лет?
- Двадцать один.
- Не ври.
- Двадцать.
- Восемнадцать?
- Пошел к черту. Двадцать, правда.
- Хочу сделать тебе предложение. - Фыркнула. - Да я не то имел в виду. Дело
в том, что я сейчас дожидаюсь одну... девушку... она в Австралию уехала. И на
ближайшие две-три недели не отказался бы от компании. - Улыбнулась до ушей. - Я
тебе работу предлагаю. В Лондоне куча агентств этим занимается. Подыскивает
сопровождающих и компаньонов.
Она все ухмылялась.
- Что ты мне мозги пудришь?
- Нет... я правду говорю. Ты сейчас за бортом. Я тоже. Давай вылезать
вместе... деньги - моя забота. Никакой постели. Просто дружба.
Она сделала движение, будто намылила руки; снова ухмыльнулась, пожала
плечами: психом больше, психом меньше.
И мы стали встречаться. Если они следят за мной, должны отреагировать.
Вдруг хоть это поможет форсировать события.
Джоджо была странное создание, флегматичное, как дождь (лондонский дождь:
она редко мылась), добродушное и безвредное. С предложенной ролью справлялась
прекрас[712]
но. Мы шатались по киношкам, барам, выставкам. Иногда с утра до вечера сидели у
меня. Но ближе к ночи я всякий раз отвозил ее домой. Мы могли часами сидеть за
столом в полном молчании, читая газеты и журналы. Через семь дней у меня
появилось чувство, что мы знакомы семь лет. Я платил ей четыре фунта в неделю,
предлагал купить кое-что из одежды и оплачивать ее грошовую квартиру.
Отказалась, взяла только темно-синий вязаный жакет от Маркса и Спенсера.
Большего и желать было нельзя: она отпугивала от меня девушек, а я взамен уделял
ей толику своей сублимированной верности.
Она не роптала, довольствуясь малым, будто старая дворняга; терпеливая,
кроткая, ни на что не претендующая. На вопросы об Алисон я не отвечал, и Джоджо,
похоже, перестала верить в ее существование; смирилась с тем, что я "слегка
чокнутый", как мирилась со всем на свете.
Как-то в октябре, ощутив приближение бессонницы, я предложил махнуть куда
ее душе угодно, только чтобы за ночь обернуться. Поразмыслив, она, бог знает
почему, выбрала Стоунхендж(1). И мы отправились в Стоунхендж, бродили там в три
часа ночи под пронизывающим ветром, натыкаясь на менгиры; чайки ерзали над
нашими головами в своих гнездах из водорослей, полных лунного света. Потом мы
залезли в машину и подкрепились шоколадом. Я едва различал ее лицо: темные
кляксы глаз, наивная кукольная улыбка.
- Чему смеешься, Джоджо?
- Я такая счастливая.
- Не устала?
- Нет.
Я наклонился, поцеловал ее в висок. Раньше я никогда не целовал ее; быстро
включил зажигание. Вскоре она заснула и медленно сползла мне на плечо. Во сне
она казалась
----------------------------------------
(1) О Стоунхендже, древнем языческом храме-обсерватории, Фаулз написал
документальную книгу; именно сюда приведет своих спутников загадочный мистер
Бартоломью из романа "Личинка" (1985) - приведет, дабы устроить им первую
встречу со сверхъестественными существами-пришельцами, носителями Знания.
[713]
девочкой лет пятнадцати-шестнадцати. Пряди ее волос, давно не мытых, касались
моего лица. И я ощутил к ней почти то же, что к Кемп: нестерпимую нежность,
подспудное желание.
Через несколько дней мы отправились в кино на вечерний сеанс. Кемп,
считавшая, что у меня не все дома, раз я сплю с такой никчемной уродкой -
объяснить ей, что к чему, я даже не пытался, - но довольная, что хоть с этим у
меня наконец наладилось, присоединилась к нам, и после фильма мы зашли в ее
"мастерскую" залить глаза какао и остатками рома. Около часу Кемп нас выставила;
ей хотелось спать, да и мне тоже. Мы с Джоджо остановились в подъезде. Это была
первая по-настоящему промозглая осенняя ночь, к тому же лило как из ведра. Мы
выглянули на улицу.
- Ник, я переночую у тебя, в кресле.
- Нет. Все в порядке. Подожди-ка. Я подгоню машину. - Машину я оставил в
переулке. Сел, затаив дыхание, завел мотор, тронулся с места, но уехал недалеко:
переднее колесо спустило. Я вылез под дождь, осмотрел шину, чертыхнулся, сунулся
в багажник. Насоса там не было. В последний раз я пользовался им дней десять
назад, так что неизвестно, когда его сперли. Я захлопнул крышку и побежал
обратно в подъезд.
- Наверху полный бардак.
- У тебя настоящие хоромы.
- Спасибо.
- Не психуй. Лягу на твое старое кресло.
Разбудить Кемп? Но выслушивать ее смачную ругань что-то не хотелось. Мы
поднялись по лестнице, миновали пустое ателье и вошли в квартиру.
- Ложись-ка в кровать. А я как-нибудь перекантуюсь. Кивнув, она вытерла нос
тыльной стороной руки; отправилась в ванную, оттуда - в спальню, легла, натянула
на себя свое потрепанное пальто. В глубине души я злился на нее, я устал как
собака, но сдвинул два стула и улегся. Прошло пять минут. Она выглянула из-за
двери.
- Ник!
[714]
- У-у?
- Иди.
- Куда?
- Сам знаешь.
- Нет.
Она не уходила. Обдумывала следующий шаг.
- Но я хочу. - Удивительно: до сих пор она ни разу не употребляла глагол
"хотеть" в первом лице.
- Мы же друзья, Джоджо. Не любовники.
- Просто полежим рядом.
- Нет.
- Один разочек.
- Нет.
Она стояла в дверном проеме, толстая, в джинсах и синем жакете, смутное
пятно безмолвного упрека. В свете фонаря ее силуэт казался плоским, а черты лица
- необычайно рельефными, как на литографиях Мунка. "Ревность"? "Зависть"?
"Невинность"?
- Я замерзла.
- Ну так залезь под одеяло.
Помедлив, заковыляла к кровати. Еще пять минут. У меня занемела спина.
- Я легла. Ник, ты можешь спать тут, на одеяле. - Я глубоко вздохнул. -
Слышишь?
-Да. Молчание.
- Я думала, ты спишь.
Лило, шелестело в водосточных трубах; сырая лондонская мгла заполняла
комнату. Одиночество. Зима.
- Можно к тебе на секундочку, огонь зажечь?
- О боже.
- Я тихенько.
- Трогательная заботливость.
Пошла по комнате, натыкаясь на мебель; чиркнула спичкой. Фукнул, зашипел
газ. По стенам заплясали розоватые отблески. Она двигалась тихо-тихо, но я
наконец сдался, приподнял голову.
- Не смотри. Я без ничего.
[715]
Но я посмотрел. Она стояла над огнем, путаясь в моем джемпере. Я с
раздражением подумал, что в свете газа она почти красива, по меньшей мере
женственна. Отвернулся достал сигарету.
- Слушай, Джоджо, ничего не выйдет. Не буду я спать с тобой.
- Не могла же я лезть в твою чистую постель одетая.
- Грейся - и немедленно назад.
Я успел выкурить полсигареты, пока она снова заговорила:
- Просто ты так добр ко мне. - Я упрямо молчал. - Я хочу тебе отплатить
добром.
- Если в этом дело - не беспокойся. Ты мне ничего не должна.
Я взглянул на нее. Она сидела на полу, спиной ко мне, обняв пухлые коленки,
уставясь в огонь. Снова молчание.
- Не только в этом, - сказала она.
- Иди оденься. Или ляг. Тогда поговорим.
Шипение газа утихло. Я прикурил новую сигарету от первой.
- Сказать, почему ты не хочешь?
- Ну скажи.
- Боишься подцепить какую-нибудь вашу болезнь.
- Джоджо!
- Может, я и заразная. Что с того, что нет симптомов? А вдруг я
бациллоноситель?
- Перестань.
- Но ведь ты так думаешь.
- Никогда я этого не думал.
- Ты не виноват. Ни капельки.
- Заткнись, Джоджо. Заткнись сейчас же.
Молчание.
- Замараться боишься, индюк надутый.
Прошлепала по полу, хлопнула дверью так, что та снова открылась.
Послышались всхлипывания. Черт бы побрал мою недогадливость; мог бы и заметить,
что сегодня она вела себя не так, как обычно: вымыла голову, завязала "хвост",
поглядывала со значением. Я представил себе настойчивый
[716]
стук, Алисон за дверью. И потом, я обиделся. Джоджо никогда не сквернословила и
употребляла эвфемизмы раз в пятьдесят чаще, чем требовало ее социальное
положение. А последняя ее фраза меня по-настоящему задела.
Полежав минуту, я пошел в спальню, тоже освещенную теплым пламенем газа.
Завернул ее в одеяло.
- Ох, Джоджо. До чего ты смешная.
Я гладил ее по голове, другой рукой придерживая одеяло, чтобы она на меня
не бросилась. Зашмыгала носом. Я сунул ей платок.
- Знаешь что?
- Что?
- Я ни разу этого не делала. Ни разу не спала с мужчиной.
- Господи.
- Чиста как младенец.
- Ну и слава богу.
Повернулась на спину, посмотрела мне в глаза.
- И теперь меня не хочешь?
Эта ее реплика перечеркнула две предыдущие. Я дотронулся до ее щеки,
покачал головой.
- Я люблю тебя. Ник.
- Нет, Джоджо. Тебе кажется.
Снова захлюпала; я начал злиться.
- Так ты что, специально? Проткнула покрышку? - Пока Кемп возилась с какао,
она ненадолго отлучилась, соврав, что ей нужно наверх.
- Я не могла иначе. Помнишь, мы ездили в Стоунхендж? Я на обратном пути
вовсе не спала. Притворялась.
- Джоджо... Хочешь, я расскажу тебе то, что никому не рассказывал? Хочешь?
Я вытер ей глаза платком и заговорил, сидя на краю постели, спиной к ней.
Ничего не приукрашивая, поведал об Алисон, о том, как потерял ее. О Греции. О
Лилии - пусть без подробностей, но по сути точно. О Парнасе, о своем позорном
поведении. И так - до сегодняшнего дня, до встречи с Джоджо. Рассказал, зачем
она мне понадобилась. Неожиданный, но не худший исповедник; ибо она отпустила
[717]
мне грехи.
И почему я не рассказал все с самого начала? Она бы вела себя умнее.
- Я был слеп. Прости.
- Что уж тут поделаешь.
- Прости. Пожалуйста, прости.
- Да я просто сопливая идиотка из Глазго. - Напустила на себя важный вид. -
Мне семнадцать, Ник. Я все наврала.
- Хочешь, я куплю тебе билет?
Но она замотала головой.
В наступившей тишине я размышлял о том, что есть только одна истина, только
одна мораль, один грех, одно преступление. Прощаясь со мной. Лилия де Сейтас
сформулировала эту истину; тогда я подумал, что она говорит о прошлом, о моей
притче про мясника. Но теперь понял: она говорила о будущем.
Десять библейских заповедей не выдержали испытания временем; для меня они
были пустым звуком, в лучшем случае - мертвой догмой. Но, сидя в спальне, глядя
на блики огня на дверном косяке, я чувствовал, как эта сверхзаповедь,
соединившая в себе все десять, овладевает мною; да, я всегда знал о ее
существовании, всю жизнь пытался ей следовать, но снова и снова нарушал. Кончис
считал, что есть опорные точки поворота, моменты, когда сталкиваешься с
собственным будущим. И я понял, что все упирается в Алисон, в мою верность ей,
которую нужно доказывать ежедневно. Зрелость, как гора, возвышалась передо мною,
а я стоял у подножья этого ледяного утеса, этого невозможного, неприступного "Не
терзай ближнего своего понапрасну".
- Ник, дай курнуть.
Я сходил за сигаретой. Она лежа затягивалась, высвечивая свои румяные щеки,
внимательные глаза. Я взял ее за руку.
- О чем ты думаешь, Джоджо?
- А если она...
- Так и не вернется?
[718]
-Да.
- Женюсь на тебе.
- Ври больше.
- У нас будет куча детишек с толстой мордой и обезьяньей улыбкой.
- Ах ты злобная скотина.
Ее глаза; молчание; тьма; сдерживаемая нежность. Я вспомнил ночь с Алисон в
комнате на Бейкер-стрит, в прошлом октябре. И память просто и откровенно
подсказала мне: ты уже не тот.
- У тебя будет другой муж, гораздо лучше.
- Я хоть немного на нее похожа?
-Да.
- Так я и поверила. Свистишь.
- Потому что вы обе... не такие, как все.
- Каждый человек - не такой.
Я пошел в комнату, бросил шиллинг в прорезь газового счетчика; остановился
на пороге спальни.
- Тебе, Джоджо, надо жить в особняке. Или на заводе работать. Или ходить в
школу. Или обедать в посольстве.
За окном закричал юстонский поезд, затих на севере.
Она нагнулась, потушила сигарету.
- Если бы я была красивой.
Натянула одеяло на подбородок, словно пряча свое уродство.
- Иногда красота - это внешнее. Как обертка подарка. Но не сам подарок.
Долгая пауза. Ложь во спасение. Соломки подстелить.
- Ты забудешь меня?
- Нет. Запомню. Навсегда.
- Дай бог раз в год вспомнишь. - Зевнула. - А вот я тебя не забуду. - И
через несколько минут пробормотала, как бы уже не отсюда, будто ребенок во сне:
- И эту вонючую Англию.
[719]
77
Заснул я после шести и часто просыпался. Наконец, к одиннадцати, набрался
мужества посмотреть в лицо дневному свету. Зашел в спальню. Джоджо и след
простыл. Заглянул в кухню (она же - ванная). Обмылком на зеркале выведены три
креста, "Пока" и подпись. Выскользнула из моей жизни с той же легкостью, с какой
вошла в нее. На кухонном столе лежал насос.
Снизу доносилось стрекотание швейных машинок; женские голоса, избитая
мелодия из радиоприемника. А я был один в своей квартире.
Ожидание. Бесконечное ожидание.
Прислонившись к старой деревянной сушилке, я запивал жесткое печенье
растворимым кофе. Хлеба я, как всегда, забыл купить. На глаза мне попалась
коробочка из-под кукурузных хлопьев. Рисунок изображал тошнотворно довольную
"среднюю" семейку за завтраком; загорелый, веселый папа, симпатичная моложавая
мама, сыночек, дочка; рай земной. Хорошо бы прочистить желудок. Но кто знает - а
вдруг за этой трусливо-подловатой жаждой походить на других, эгоистичным
желанием, чтобы кто-то стирал тебе носки, пришивал пуговицы, удовлетворял твою
похоть, восторгался тобой, готовил обед из трех блюд, и есть что-то стоящее,
некое стремление к порядку, к гармонии?
Я сделал себе кофе, помянул недобрым словом чертову сучку Алисон. Почему я
должен ее дожидаться? Это в Лондоне-то, где больше сговорчивых девушек на
единицу площади, чем в любом другом европейском городе, настоящих красоток,
искательниц приключений, стаями слетающихся сюда, чтобы их умыкнули, раздели,
запихали в постель!..
А Джоджо, которую я меньше всего хотел оскорбить? Это все равно что ударить
голодную псину по тонким, дрожащим ребрам.
Смятение, разжигаемое отвращением к себе и обидой, охватило меня. Всю жизнь
я ненавидел компромиссы. И вот я раздавлен; я дальше от свободы, чем когда бы то
ни было.
[720]
Я лихорадочно схватился за мысль о том, чтобы забыть Алисон, вновь
пуститься в скитания... одинокие, но вольные. Даже трагические; ведь, что бы ни
делал, я обречен причинять боль. Может, в Америку? В Южную Америку?
Свобода - это сделать решительный выбор и стоять на своем до последнего;
так было в Оксфорде; раскрепощенные воля и инстинкт выталкивают тебя по
касательной в новую, чуждую среду. Положусь на случай. Разрушу зал ожидания, где
я заперт.
Я пересек унылую квартиру. Над каминной полкой висело "китайское" блюдо.
Опять семья; порядок и долг. Плен. За окном - дождь; серое ветреное небо. Окинув
взглядом Шарлотт-стрит, я решил съехать от Кемп немедленно, сейчас же. Чтобы
доказать себе, что еще способен двигаться, бороться, что я свободен.
Я спустился к Кемп. Она выслушала меня холодно. Похоже, она знала, что
произошло между мной и Джоджо, ибо в глазах ее светился стойкий огонек
презрения; она отмахнулась от моих оправданий - я, дескать, собираюсь снять
загородный дом, буду писать книгу.
- А Джоджо с собой возьмешь?
- Нет. Мы решили расстаться.
- Ты решил расстаться.
Да, знает.
- Ну хорошо, я решил.
- Что, замучился с нами, плебеями, прынц хренов?
- Как тебе не стыдно!
- Дуришь башку бедной девчонке, на кой ляд - непонятно, потом, когда она
втюрилась в тебя по уши, поступаешь как настоящий джентльмен. Гонишь ее на все
четыре стороны.
- Послушай...
- Мне-то не заливай, не на ту напал. - Она сидела передо мной, прямая,
непреклонная. - Уматывай. Возвращайся домой.
- Нет у меня дома, чтоб тебя!
- Есть, есть. Называется - буржуазия.
- Избавь меня от этих глупостей.
[721]
- Не ты первый. Ах, они тоже люди! Восторга полные штаны. - И с едкой
снисходительностью добавила: - Ты не виноват. Ты жертва диалектики.
- А ты - наглая старая...
- Да пошел ты! - Отвернулась, словно меня тут уже не было; словно весь мир
был похож на ее мастерскую - сплошные обломы, хлам, беспорядок, здесь и в
одиночку-то не выживешь. Заплесневелая мамаша Кураж, она направилась к мольберту
и принялась перекладывать краски с места на место.
Я пошел восвояси. Но не успел подняться и на пролет, как она высунулась и
загавкала вдогонку:
- Послушай-ка, тупица! - Я обернулся. - Знаешь, что теперь будет с этой
малышкой? Пойдет по рукам! И знаешь, кто в этом виноват? - Ее указательный
палец, как пулемет, поливал меня негодованием. - Святой Николас Эрфе, эсквайр! -
Это последнее слово показалось мне самым грязным ругательством, какое я от нее
слышал. Ошпарив меня глазами, захлопнула дверь мастерской. Между Сциллой и
Харибдой, между Лилией де Сейтас и Кемп долго не повиляешь: клац - и нет тебя.
В холодном бешенстве я паковался; и, увлекшись воображаемым спором с Кемп,
где она терпела поражение по всем пунктам, небрежно сдернул с гвоздя блюдо. Оно
выскользнуло из моих пальцев; ударилось о газовую колонку; упало в камин,
расколовшись на две равные половинки.
Я опустился на колени. Кусал губы, как безумный, чтобы не разрыдаться. Я
стоял на коленях, держа в руках осколки. Даже не пытаясь сложить их. Даже не
двигаясь, когда с лестницы донеслись шаги Кемп. Она вошла, а я стоял на коленях.
Не знаю уж, что она хотела сказать, но, увидев мое лицо, промолчала.
Я показал ей осколки: смотри, что случилось. Жизнь моя, прошлое, будущее. И
вся королевская конница, и вся королевская рать...
Она долго переваривала увиденное: полупустой чемодан, груда книг и бумаг на
столе; и тупица, униженный мясник, на коленях у очага.
[722]
- Силы небесные, - сказала. - В твоем-то возрасте. И я остался у Кемп.
Крупица надежды, право на существование - что еще нужно антигерою? Оставь
его, говорит век, оставь на распутье, перед выбором: разве не в том же положении
и человечество - оно может проиграть все, а выиграть лишь то, что имело; сжалься
над ним, но не выводи на дорогу, не благодетельствуй; ибо все мы ждем, запертые
в комнатах, где никогда не звонит телефон, одиноко ждем эту девушку, эту истину,
этот кристалл состраданья, эту реальность, загубленную иллюзиями; и то, что она
вернется - ложь.
Но лабиринт не имеет оси. Конец - лишь точка на прямой, лязг сходящихся
ножниц. Да, Бенедикт поцеловал Беатриче; а десять лет спустя? И что случилось в
Эльсиноре, когда пришла весна?
Словом - еще десять дней. А дальнейшие годы - молчание; иная тайна.
Еще десять дней без телефонных звонков.
Взамен, 31 октября, в канун Дня всех святых, Кемп позвала меня на субботнюю
прогулку. Это предложение, дикое в ее устах, насторожило бы меня, если б день не
выдался таким роскошным, с нездешним весенним небом, синим, как лепесток
дельфиниума, с бурой, янтарной, желтой листвой, безветренным, точно во сне.
Кстати, Кемп потихоньку начала со мной нянчиться. Этот процесс требовал
столь обильной компенсации в виде сквернословия и непрестанной грубости, что
наши отношения дослужились до того чина, когда внешнее - полная
противоположность внутреннему. Но стоило облечь это внутреннее в слова,
перестать притворяться, что мы о нем не догадываемся - и все было бы испорчено;
само это притворство непонятным образом казалось важнейшим усло[723]
вием взаимной привязанности. Не признаваясь друг другу в симпатии, мы проявляли
некую обоюдную деликатность, служившую залогом того, что на деле симпатия имеет
место. За эти десять дней у меня поднялось настроение - то ли стараниями Кемп;
то ли благодаря запоздалому влиянию Джоджо, гадкого ангела, по ошибке
ниспосланного мне лучшим миром; то ли пришло сознание, что я способен ждать
дольше, чем казалось до сих пор. По той ли, по иной причине, но что-то во мне
изменилось. Я перестал быть просто игрушкой в чужих руках: во мне укрепились
истины Кончиса, особенно та, которую он воплотил в Лилии. Я трудно привыкал
улыбаться той особой улыбкой, на какой настаивал Кончис. Наверное, можно
принимать, не прощая; можно прийти к решению, но сидеть сложа руки.
Мы отправились на север, за Юстон-роуд, по Внешней кольцевой - в Риджентспарк.
Кемп вырядилась в черные клеши и изгвазданную фуфайку, во рту - потухший
окурок, чтобы свежий воздух помнил: если его и допустили в легкие, то весьма
ненадолго. В парке нас окружили древесные панорамы, бесчисленные группки
гуляющих, влюбленных, семейных, одиночек с собаками, краски, смягченные
неуловимой дымкой, незамысловатой и живописной, как побережья на полотнах
Будена.
Мы бродили, любуясь утками, морщась при виде хоккеистов.
- Ник, родной, - сказала Кемп, - а не хлебнуть ли нам национального
напитка?
И тут я не насторожился: ведь волосатики пьют только кофе.
Мы зашли в чайный павильон, отстояли очередь, отыскали два свободных стула.
Кемп отлучилась по нужде. Я вытащил из кармана книжку. Парочка, сидевшая за
нашим столиком, ушла. Шум, толкотня, нехитрая закуска, хвост у стойки. Видно, в
женском туалете тоже очередь. Я погрузился в чтение.
Села у прохода, наискосок от меня.
Так спокойно, так просто.
Смотрела не на меня, на скатерть. Я завертел головой в
[724]
поисках Кемп. Но понял, что Кемп уже на пути домой.
Она молчала. Ждала реакции.
А я-то воображал впечатляющий выход на сцену, загадочный звонок,
нисхождение, может, и буквальное, в новый Тартар. Но сейчас, глядя на нее, слова
не в силах вымолвить
...Закладка в соц.сетях
