Жанр: Драма
Волхв
...чтобы... я сам не сознавал, что. Целую неделю я ходил в кино, в театры, лежал в
номере и глядел в потолок, надеясь, что молчащий телефон сжалится и зазвонит.
Чуть не отправил в Бурани телеграмму с собственным адресом; гордость не
позволила.
Наконец я сдался. Гостиница, Рассел-сквер, пустые окна осточертели мне. На
витрине табачного киоска я увидел объявление: "Сдается квартира". Собственно,
квартирой это назвать было нельзя: душная мансарда двухэтажной швейной на
северном конце Шарлотт-стрит, по ту сторону Тоттнем-Корт-роуд. Дороговато, но с
телефоном; а хозяйка, хоть и жила в полуподвале, оставалась истинной
шарлоттстритской богемой разлива тридцатых годов: неряха, тертый калач, заядлая
курильщица. Не прошло и пяти минут, как она сообщила, что Дилан Томас был ее
"близким другом" - "Господи, сколько раз я его, бедолагу, в постель укладывала".
Верилось с трудом; на Шарлотт-стрит говорят "Дилан здесь ночевал" (или
"отходил") с тем же упорством, с каким
[647]
в провинциальных гостиницах твердят то же самое о Елизавете II. Но она пришлась
мне по душе - "Я Джоан, но все меня называют Кемп". В голове у нее, как и на
кухне, и на полотнах, царил полный бардак; однако сердце было золотое.
- По рукам, - сказала она, когда я осмотрел квартиру и согласился. - Пока
платите, живите. Водите кого угодно и когда угодно. До вас тут жил сутенер. Само
очарование. На той неделе его сцапали подлые фашисты.
- О господи.
Она указала подбородком:
- Вон те.
Оглянувшись, я увидел на углу двух молодых полицейских.
Обзавелся я и подержанной тачкой. Корпус никуда не годился, крыша
протекала, но мотор, пожалуй, год-два еще мог протянуть. Для начала я
торжественно вывез Кемп в "Замок Джека Соломины". Она пила и ругалась как
извозчик, но в остальном не обманула ожиданий; отнеслась ко мне с участием и
доверием, сразу приняла резоны, по которым я не устраивался на работу; ее теплая
горечь помогала мне свыкаться с Лондоном и англичанами; и - хотя бы на первых
порах - скрашивала мою застарелую бесприютность, мое одиночество.
70
На протяжении августа глубокое отчаяние то и дело сменялось полным
безразличием. Я задыхался в сером воздухе Англии, как рыба в застойной воде.
Изгнанный Адам, я вспоминал светоносные пейзажи, соль и тимьян Фраксоса;
вспоминал Бурани, где со мной произошло невероятное, и к концу одного вялого
лондонского дня понял: у меня уже нет сил жалеть, что оно все-таки произошло, и
нет сил простить Кончису роль, которую он заставил меня играть. Ибо речь, как
постепенно прояснялось, шла лишь о смиренной констатации факта, о забвении
вреда, мне причи[648]
ненного; я и мысли не допускал, что сам причинил кому-то вред.
Например, Лилии. Как-то я чуть не разбил машину, затормозив при виде
стройной длинноволосой блондинки, сворачивающей за угол. Наспех припарковался,
побежал следом. Но, не успев догнать, понял: нет, не Лилия. Я бросился за
незнакомкой потому, что хотел увидеть Лилию, поговорить с ней, постичь, наконец,
непостижимое; а не потому, что тосковал по ней. Тосковать можно было по
отдельным ее ипостасям - но именно эта дробность исключала всякую вероятность
любви. Ее первый, светлый лик был для меня чем-то вроде романтического
воспоминания, нежного, но отдаленного; темный же, теперешний, вызывал лишь
ненависть.
С середины августа, чтобы отвлечься от ожидания, от привкуса пережитого,
что неуклонно просачивался в повседневность, я пытался напасть на след Кончиса и
Лилии; а значит, и на след Алисон.
Эти разыскания служили пусть непрочной и обманчивой, но защитой; они
смягчали бесплодную тоску по Алисон. Бесплодную, ибо иное чувство пробивалось во
мне, чувство, которое я силился и не мог выполоть - в основном потому, что знал:
это Кончис заронил его в мою душу и теперь орошает пустотой и молчанием,
которыми умышленно меня окружил; чувство, не утихающее ни днем, ни ночью,
презренное, лживое, постылое, но растущее, как нежеланный плод растет в
материнском чреве, вселяя ярость, но в минуты гармонии осеняя... я боялся
произнести чем.
И тогда его заслонили розыски, версии, переписка. Я решил забыть все, что
наговорили мне Кончис и девушки: где там правда, где ложь? Большей частью я
просто искал хоть какой-то след, хоть какую-то улику: ведь даже гений обмана
иногда пробалтывается.
Заметка о смерти Алисон. Судебный репортаж мог появиться только в "Холборн
газетт", но там они набираются иначе.
Брошюра Фулкса. В отличие от брошюры Кончиса,
[649]
числится в каталоге Британского музея.
Военная история. Письмо майора Артура Ли-Джонса.
Уважаемый м-р Эрфе!
Боюсь, что Вы, как сами предполагаете, хотите невозможного. В нефшапельской
бойне участвовали в основном регулярные войска. Маловероятно, чтобы туда попали
добровольцы Кенсингтонского полка принцессы Луизы, даже при описанных Вами
обстоятельствах. Впрочем, документы тех безумных лет не дают полной картины, и я
могу лишь предполагать.
Упоминаний о капитане Монтегю найти не удалось. Конкретного офицера
установить обычно легче. Но он мог быть прикомандирован к какой-либо части.
Де Дюкан. Этой фамилии нет ни в Готском альманахе, ни в иных источниках
такого рода. Живре-ле-Дюк не отмечен даже на самых подробных картах Франции.
Паук Theridion deukansii: не существует, хотя есть род Theridion.
Сейдварре. Письмо Юхана Фредриксена.
Уважаемый сэр!
Мэр Киркенеса передал мне, который являюсь школьным учителем. Ваше письмо
ответить. Есть в Пасвикдале место Сейдварре и была там семья Нюгор много лет
назад. Неизвестно, к сожалению, что случилось с этой семьей.
Очень рад быть Вам полезным.
Я обрадовался еще больше него. Кончис был там, там что-то произошло. Хоть
капля правды.
Мать Лилии. Я съездил в Серн-Эббес, не надеясь отыскать там ни Эйнстикоттедж,
ни вообще чего-либо стоящего. И не отыскал. Заехал позавтракать в
маленькую гостиницу и сказал управляющей, что знал девушек из Серн-Эббес, очень
симпатичных, но позабыл их фамилию. Чем привел ее в полное недоумение: она знала
в деревне каждую собаку, но ума приложить не могла, о ком я
[650]
говорю. "Директор" школы оказался директрисой. Письма, несомненно, были
сфабрикованы на Фраксосе.
Шарль-Виктор Брюно. У Гроува(1) не значится. Человек из Королевской
музыкальной академии, с которым я разговаривал, никогда не слышал о нем; и тем
более о Кончисе.
Костюм Кончиса на "суде". Возвращаясь из Серн-Эббес, я заехал в Хангерфорд
пообедать и по дороге к гостинице увидел антикварную лавку. В витрине
красовались пять старинных карт таро. На одной из них был изображен человек,
одетый в точности как Кончис тогда, даже рисунки на плаще те же самые. Подпись:
"LE SORCIER" - колдун. Лавка была на замке, но я записал адрес, и эту карту мне
потом прислали - "прелестная вещица XVIII века".
Увидев ее в витрине, я похолодел, оглянулся по сторонам - словно ее
выставили тут специально для меня, словно за мной наблюдают.
"Психологи" на суде. Я навел справки в Тавистокской клинике и в
американском посольстве. Имен, названных мной, никто не знал, хотя некоторые
институты и существовали. Дальнейшие изыскания никаких сведений о Кончисе не
принесли.
Невинсон. Так звали человека, преподававшего в школе лорда Байрона до
войны; его оксфордский колледж был указан в книге, найденной мною в библиотеке.
Канцелярия Бейлиола выслала мне его теперешний адрес - в Японии. Я написал туда.
Через две недели пришел ответ.
Английский факультет
Осакского университета
Уважаемый м-р Эрфе!
Спасибо за письмо. Оно пришло словно из давнего прошлого, удивив меня
необычайно! Однако я счастлив слышать, что школу пощадила война; надеюсь, Вам
там понравилось так же, как и мне.
Про Бурани я и позабыл. Теперь припоминаю и виллу, и (очень смутно) ее
хозяина. Не с ним ли мы
----------------------------------------
(1) Обиходное название "Словаря музыки и музыкантов", первое издание
которого осуществлено Джорджем Гроувом (1820-1900).
[651]
жарко спорили о Расине и предопределении? Кажется, с ним, хотя точно сказать не
могу: столько воды утекло!
Что до других довоенных "жертв" - тут от меня, увы, мало толку. С моим
предшественником я не встречался. Знал я Джеффри Сагдена, он там работал через
три года после меня. О Бурани он ничего примечательного не сообщал.
Если окажетесь в наших краях, буду рад поболтать о днях былых и угостить
Вас хоть и не узо, но сакэ пу на пинете.
Искренне Ваш
Дуглас Невинсон.
Виммель. В конце августа - неожиданная удача. У меня заболел зуб, и Кемп
отправила меня к своему дантисту. В приемной, просматривая старый киношный
журнал (за январь прошлого года), я наткнулся на фото лже-Виммеля. Чуть ли не в
том же фашистском мундире. Под снимком - врез:
Игнаций Прушинский, играющий жестокого немца, коменданта города, в лучшем
польском фильме о Сопротивлении, "Тяжелые испытания", в жизни исполнял совсем
иную роль. Во время оккупации он возглавлял подпольную группу, за что удостоен
польской награды, примерно соответствующей нашему "Кресту Виктории".
Гипноз. Я прочел о нем пару книг. Кончис, несомненно, владел этими навыками
профессионально. Постгипнотическое внушение - команды, выполняемые по условному
сигналу, когда испытуемый уже вышел из транса и внешне вернулся в нормальное
состояние, - "технически несложно и часто демонстрируется". Но, сколько я ни
вспоминал, не смог вспомнить ни одного момента, когда, побуждаемый подсознанием,
вел себя иначе, чем диктовало сознание. Под гипнозом меня, конечно, "заряжали".
Но поступки, совершаемые мною по собственной воле, делали всякое внушение
[652]
излишним - за исключением каких-нибудь частностей.
Руки над головой. Кончис заимствовал этот жест из древнеегипетских обрядов.
То был знак Ка, употребляемый жрецами, чтобы "управлять сверхъестественной
энергией космоса". Воспроизведен на многих надгробных памятниках. Его смысл: "Я
обладатель чар. Я повелитель сил. Я указую силам". Крест с кольцом на верхушке,
нарисованный на стене зала суда - другой египетский знак, "ключ жизни"
Лента на ноге, оголенное плечо. Атрибуты масонских ритуалов, восходящие,
как полагают, к элевсинским таинствам. Ассоциируются с обрядом посвящения.
"Мария". Возможно, и вправду была крестьянкой, из сообразительных. Пофранцузски
она произнесла два-три слова, на суде сидела молча, с отсутствующим
видом. В отличие от остальных, она могла быть тем, чем казалась.
Банк Лилии, На письмо мне ответил подлинный управляющий филиалом банка
Баркли. Его звали не П. Дж. Фирн; бланк был другим, чем тот, что я получил на
острове.
Ее школа. Жюли Холмс в списках выпускниц нет.
Митфорд. Я послал открытку по прошлогоднему нортамберлендскому адресу и
получил ответ от его матери. Александр в Испании, сопровождает группу туристов.
Я связался с агентством, где он работал: вернется только в сентябре. Я оставил
ему записку.
Картины в Бурани. Я начал с Боннара. И в первом же альбоме наткнулся на
девушку с полотенцем. Заглянул в список иллюстраций. Оригинал находится в
картинной галерее Лос-Анджелеса. Альбом издан в 1950 году. Потом я "нашел"
второго Боннара - в Бостонском музее изящных искусств. На вилле висели копии.
Модильяни я так и не разыскал; подозреваю, что, судя по кончисовским глазам на
портрете, то была даже не копия.
"Ивнинг стандард" от 8 января 1952 года(1). Фото Лилии нет ни в одном из
выпусков.
"Астрея". Мог ли Кончис сыграть на том, что я считал
----------------------------------------
(1) По рассеянности или недоброму умыслу Фаулза, Николас ищет фотографию
близнецов не в той подшивке. Вырезка, показанная ему Лилией (гл. 46), была
датирована 8 января 1953 года.
[653]
себя отдаленным потомком д'Юрфе? Сюжет "Астреи" таков: пастушка Астрея,
наслушавшись гадостей о пастухе Селадоне, порывает с ним. Начинается война,
Астрею сажают в тюрьму. Селадон умудряется вызволить ее оттуда, но она
непреклонна. Чтобы получить ее руку, ему приходится превратить в каменные статуи
льва и единорогов, пожирающих неверных любовников.
Шаляпин. В июне 1914 года пел в "Ковент-Гарден", и именно в "Князе Игоре".
"Вас еще призовут". Говоря это во время нашей первой захватывающей встречи,
он имел в виду "Я решил вас использовать" - вот и все. Так же следовало понимать
и его прощальные слова: "Вот вы и призваны". То есть: "Я-таки использовал вас".
Лилия и Роза. В Оксфорде или Кембридже сестры-близнецы, красивые и
способные (хотя классическое образование Лилии теперь казалось сомнительным),
должны были сиять в два раза ярче, чем Зулейка Добсон(1). Оксфорд исключался - я
сам учился там примерно в те же годы, - и я ткнулся к "чужим". Листал
университетские журналы, рассматривал запечатленные в них сцены из студенческих
спектаклей, отважился даже навести справки в канцеляриях женских колледжей...
все впустую. Она говорила о Джертоне
- ни одной подходящей кандидатуры. В Лондонском университете - тоже по
нулям.
Обращался я и в столичные театральные агентства. Трижды мне показывали
фотографии двойняшек, всякий раз
- не тех. У Бермена и других костюмеров мне повезло не больше. В
"Тавистоке" "Лисистрата" ни разу не ставилась. Королевская театральная академия
была бессильна мне помочь. Все, что я вынес из моих блужданий (причем каждый
запрос требовал новых вымышленных предлогов)
- это запоздалое и завистливое восхищение близнецами, так мастерски
умевшими врать.
Во всей этой выдумке с "Жюли Холмс" была одна ключевая хитрость. Людям, чей
жизненный путь сходен с
----------------------------------------
(1) Заглавная героиня романа (1911) Макса Бирбома.
[654]
нашим, трудно не доверять. Она училась в Кембридже, я - в Оксфорде и так далее.
"Отелло", акт I, сцена 3.
...Она погублена, погибла,
Ее сманили силой, увели
Заклятьем, наговорами, дурманом.
Она умна, здорова, не слепа
И не могла бы не понять ошибки,
Но это чернокнижье, колдовство!
И далее:
Шагнуть боялась, скромница, тихоня,
И вдруг, гляди, откуда что взялось?
Все побоку - природа, стыд, приличье,
Влюбилась в то, на что смотреть нельзя!(1)
Легендарная шлюха Ио. Лемприер(2): "В древней варварской традиции Ио и Гио
означали землю, в то время как Изи или Иза - лед или воду как первичную стихию;
и то и другое
- имена богини, воплощавшей земное плодородие". Индийская Кали, сирийская
Астарта (Астарот), египетская Изида и греческая Ио, как полагают, одна и та же
богиня. Ее цвета (в зале суда они преобладали) - белый, красный и черный: фазы
луны и периоды жизни женщины (девушка, мать, старуха). Лилия была, несомненно,
богиней белого, девственного периода; возможно, и черного тоже. Розу
предназначали для красного; но потом эту роль взяла на себя Алисон.
Киностудия "Полим". И как я сразу не заметил эту букву, переставленную из
конца в начало?
Тартар. Чем больше я читал, тем определеннее Бурани
- особенно на заключительной стадии - отождествлялся для меня с Тартаром.
Там правил царь Гадес (Кончис); царица Персефона, носительница разрушения
(Лилия) -
----------------------------------------
(1) Перевод Бориса Пастернака.
(2) Джон Лемприер (ум.1824) - автор энциклопедии "Классическая библиотека"
(1788).
[655]
"шесть месяцев в году она пребывала с Гадесом в царстве мертвых, а шесть -
на земле, со своей матерью Деметрой". Был в Тартаре и высший судия - Минос
(бородатый председатель?); и, конечно, Анубис-Цербер, черный пес с тремя
головами (три обличья?). Именно в Тартар спустилась Эвридика, разлученная с
Орфеем.
Сознавая, что роль сыщика, охотника не слишком достойна, я наводил справки
с некоторой прохладцей. Но внезапно одна, причем отнюдь не самая убедительная,
версия принесла существенные результаты.
А что, если Кончис и в самом деле провел детство в Лондоне, а в Сент-Джонсвуд
действительно жила некая Лилия Монтгомери? Убежденный, что гипотеза не
подтвердится, как-то в понедельник я тем не менее отправился в Марилебонскую
центральную библиотеку и заказал адресные книги 1912-1914 годов. Фамилия Кончис
в них, конечно, не значится; а Монтгомери? Экейше-роуд, Принц-Альберт-роуд,
Хенстридж-плейс, Куинс-гроув... сверяясь с алфавитным перечнем фамилий, я
исследовал все подходящие улицы к востоку от Веллингтон-роуд. И вдруг в глаза
мне бросилась строчка: "Монтгомери, Фред-к, Эллитсен-роуд, 20".
Фамилии соседей - Смит и Меннингем; правда, второй в 1914 году переехал,
уступив место Хакстепу. Я выписал адрес и продолжал поиски. Почти сразу, через
пару кварталов, я наткнулся на другого Монтгомери, с Элм-Три-роуд. Впрочем, эту
находку вряд ли можно было назвать удачной, ибо полное его имя звучало так: сэр
Чарльз Пенн Монтгомери; судя по длинным аббревиатурам, светило хирургии; Кончис
рассказывал явно не о нем. Соседи - Хэмилтон-Дьюкс и Чарльзворт. На Элм-Три-роуд
жил еще один сэр; престижное место.
Дальнейшая сверка новых Монтгомери не выявила.
Я обратился к позднейшим адресным книгам. Монтгоме[656]
ри с Эллитсен-роуд исчез в 1922 году. На Элм-Три-роуд Монтгомери, как ни
странно, продержались дольше, хотя сэр Чарльз, похоже, умер в 1922-м;
домовладелицей до 1938 года была леди Флоренс Монтгомери.
Позавтракав, я поехал на Эллитсен-роуд. И по прибытии понял, что тут ловить
нечего. Домики с верандами вместо "особняков", которые описывал Кончис.
До Элм-Три-роуд я добрался за пять минут. Застройка подходящая: особняки,
бывшие конюшни, коттеджи середины прошлого века раскинулись живописной дугой.
Время здесь словно остановилось. Дом 46 - из самых представительных.
Припарковавшись, я прошел к парадному входу по дорожке, обсаженной гортензиями;
позвонил.
Но дом был пуст - до начала сентября. Хозяева уехали отдыхать. Я нашел в
справочнике имя владельца: некий Саймон Маркс. В старом выпуске "Кто есть кто" я
вычитал, что знаменитый сэр Чарльз Пенн Монтгомери имел трех дочерей. Как их
звали, я выяснять не стал, к тому времени уже давясь изысканиями, словно ребенок
- остатками пирожного. И потому, однажды увидев у заветного подъезда машину,
только что не расстроился: вот-вот развеется очередная робкая надежда.
Дверь открыл итальянец в белой тужурке.
- Скажите, можно увидеть хозяина? Или хозяйку?
- Вас ожидают?
- Нет.
- Хотите что-нибудь продать?
Меня выручил чей-то хриплый голос:
- Кто там, Эрколе?
Лет шестьдесят, еврейка, богато одетая, с умным взглядом.
- Вы знаете, я пишу книгу, и в связи с этим меня интересуют Монтгомери.
- Сэр Чарльз Пенн? Хирург?
- По-моему, он жил здесь.
- Да, он жил здесь. - Слуга не двигался с места, пока она не отпустила его
царственным помаванием руки; я сперва подумал, что жест относится ко мне.
[657]
- На самом деле... как бы это объяснить... я разыскиваю Лилию Монтгомери.
- Да. Я ее знаю. - Она, похоже, не заметила моей ошарашенной улыбки. - Вы
ее ищете?
- Книга - об известном греческом писателе, то есть в Греции известном, и,
по моим сведениям, он дружил с мисс Монтгомери, когда жил в Англии, много лет
назад.
- Как его звали?
- Морис Кончис. - Имя явно ничего ей не говорило. Романтика поиска в конце
концов пересилила недоверие.
- Сейчас поищу адрес. Заходите.
Я ждал в роскошной прихожей. Аляповатость мрамора и позолоченной бронзы;
трюмо; картина, похожая на Фрагонара. Давящее изобилие, нервная дрожь. Через
минуту она вернулась с визитной карточкой. "Г-жа Лилия де Сейтас, Динсфорд-хаус,
Мач-Хэдем, Хертфордшир" - прочел я.
- Мы не виделись несколько лет, - сказала дама.
- Очень вам благодарен. - Я попятился к двери.
- Может, чаю? Выпьете что-нибудь?
Теперь в ее глазах светилась сдерживаемая алчность, будто она уже
предвкушала, как высосет мою кровь. Богомолиха в драгоценной клетке. Я поспешно
отказался.
Сев в машину, я в последний раз оглядел окрестности дома 46. Где-то здесь,
возможно, прошла юность Кончиса. За домом высилось нечто вроде фабрики, но из
справочника я знал, что это крикетный стадион. Садовых участков за высокими
стенами не видно; "садик" теперь, скорее всего, задавлен нависающими трибунами.
Ведь построены они, очевидно, после первой мировой.
Назавтра, в одиннадцать утра, я достиг Мач-Хэдема. День выдался погожий,
безоблачный, синий, какие бывают ранней осенью; казалось, я снова в Греции.
Динсфорд-хаус стоял в стороне от деревни и, хотя я ожидал большего, впечатление
производил; элегантный широкий фасад с изящным, ненавязчивым орнаментом, краснобелый;
ухоженный участок величиной примерно с акр. Тут дверь открыла прислугаскандинавка.
Да, г-жа де Сейтас дома - она
[658]
сейчас в конюшне, сюда, за угол.
Гравийная дорожка ныряла в кирпичную арку. За двумя гаражами виднелась
конюшня; я почувствовал запах лошадей. В дверях появился мальчуган с корзиной.
Заметив меня, крикнул: "Мама! Тут какой-то дядя!" Следом вышла стройная женщина
в брюках для верховой езды, в перчатках, красном платке и красной клетчатой
рубашке. На вид ей было не больше сорока: еще не старая, энергичная, со здоровым
румянцем.
- Чем могу быть полезна?
- Вообще-то я к г-же де Сейтас.
- Г-жа де Сейтас - это я.
А я-то думал, она седая, ровесница Кончиса. Вблизи проявились морщины у
глаз, легкая, но красноречивая дряблость шеи; пышные каштановые волосы, скорее
всего - крашеные. Пожалуй, ей пятьдесят, а не сорок; но все равно лет на десять
меньше, чем нужно.
- Г-жа Лилия де Сейтас?
-Да.
- Ваш адрес мне дала миссис Саймон Маркс. - Она скорчила гримаску, и я
понял, что это не лучшая рекомендация. - Я пишу книгу, и вы можете мне помочь.
- Я?
- Ведь ваша девичья фамилия - Монтгомери?
- Но отец...
- Книга не о вашем отце. - В конюшне заржал пони. Мальчик смотрел на меня
недоверчиво; мать велела ему не глазеть и живо наполнить корзину. Я пустил в ход
все свое оксфордское обаяние. - Если я не вовремя, назначьте любой другой день.
- Да мы просто навоз убираем. - Отставила метлу. - Если не об отце, то о
ком?
- Я работаю над биографией... Мориса Кончиса. Я смотрел во все глаза; в
лице ее ничто не дрогнуло.
- Мориса... как-как?
- Кончиса. - Я произнес фамилию раздельно. - Это знаменитый греческий
писатель. В молодости он жил в Англии.
[659]
Она неуклюже откинула с лица прядь волос; типичная деревенская англичанка,
которую интересуют лишь лошади, хозяйство да дети.
- Право, мне очень жаль, но тут какая-то ошибка.
- Вы могли знать его как... Чарльзворта. Или Хэмилтон-Дьюкса. Давным-давно.
Во время первой мировой.
- Но, друг мой... то есть не друг мой, а... - Очаровательная заминка.
Собеседник из нее был, как из слона балерина; но разве можно сердиться на этот
загар, на ясные глаза, тронутые голубизной, на крепкое тело? - Как вас зовут? -
спросила она.
Я представился.
- Мистер Эрфе, вы знаете, сколько лет мне было в четырнадцатом году?
- Судя по вашему виду, немного.
Она улыбнулась, хотя явно считала, что в Англии комплименты неуместны и
обременительны.
- Десять. - Оглянулась на сына, нагружавшего корзину. - Вот как Бенджи.
- А эти имена вам... знакомы?
- Боже мой, конечно, но... этот Морис, или как его там, он что, бывал у
них?
Я покачал головой. Кончис снова поставил меня в глупое положение. Имя
Монтгомери он, очевидно, нашел в старой адресной книге; ему оставалось лишь
уточнить, как звали дочерей. Но отступать все-таки рано.
- Он был сыном кого-то из них. Кажется, единственным. Очень музыкальный
ребенок.
- Боюсь, вы ошибаетесь. У Чарльзвортов детей не было, а сын ХэмилтонДьюкса...
- Она помедлила, как бы что-то припомнив. - Он погиб на войне.
- По-моему, вы сейчас подумали о ком-то другом.
- Нет... то есть да. Не знаю. Вы сказали "музыкальный"? - И нерешительно: -
Ведь это не мистер Крыс? - Засмеялась, сунула руки в карманы брюк. - "Ветер в
ивах"(1). Итальянец, он учил нас играть на фортепьяно. Меня и сестру.
----------------------------------------
(1) Роман-сказка (1908) Кеннета Грэма.
[660]
- Молодой?
Она пожала плечами.
- Довольно-таки.
- Что вы еще о нем помните?
Опустила глаза.
- Гамбеллино, Гамбарделло... что-то в этом духе. Гамбарделло? - Она
произнесла это со смешком.
- Это фамилия. А имя?
Она не смогла припомнить.
- Почему "мистер Крыс"?
- У него были такие внимательные карие глаза. Как же мы его мучили! -
Виновато оглянулась на сына, подталкивавшего ее сзади, словно мучили именно его.
И не увидела, как я оживился; нет, фамилию Кончис взял не из адресной книги.
- Он был низенький? Ниже меня?
Напрягая память, она комкала платок. Потом испуганно посмотрела на меня.
- Вы знаете, да... Но ведь это не...
- Будьте добры, позвольте мне расспросить вас. Десять минут, не больше.
Она заколебалась. Я был вежлив, но настойчив: всего десять минут.
- Бенджи, бегом, скажи Гунхильд, пусть сварит нам кофе. И принесет в сад.
Он посмотрел в глубь конюшни.
- А Сачок?
- Сачок подождет.
Бенджи убежал в дом, а г-жа де Сейтас, стягивая перчатки, развязывая
платок, повела меня по ивовой аллее, вдоль кирпичной стены, через калитку, в
чудесный старый сад; озеро осенних цветов; у дальнего края дома - лужайка, кедр.
Мы поднялись на веранду. Качалка с козырьком, гнутые чугунные стулья,
выкрашенные белой краской. Нетрудно догадаться, что скальпель принес сэру
Чарльзу Пенну Монтгомери целое состояние. Она опустилась в качалку, а мне
указала на стул. Я промямлил что-то насчет сада.
- Он ничего, правда? Муж сам за ним ухаживает, а
[661]
сейчас ему, бедняжке, приходится так редко тут бывать. - Улыбка. - Он экономист.
Торчит в Страсбурге. - Она задрала ноги; было в ней что-то легкомысленное,
кокетливое; деревенская скука, что ли, так действует? - Но к делу. Расскажите
мне про вашего знаменитого писателя, о котором я слышу впервые в жизни. Вы с ним
знакомы?
- Он умер во время оккупации.
- Бедный. От чего?
- От рака. - Я поднажал. - Он был очень скрытен, и его прошлое приходится
восстанавливать по намекам, разбросанным в его произведениях. Известно, что он
был грек, но мог выдавать себя и за итальянца. - Вскинувшись, я поднес огонь к
ее сигарете.
- Вряд ли это мистер Крыс. Тот - просто забавный коротышка.
- Он играл только на фортепьяно или на клавикордах то
...Закладка в соц.сетях
