Жанр: Драма
Волхв
... Если не выйдешь через минуту,
придется мне тебя заменить. - Протянула трубку мне. - Она хочет поговорить с
вами.
- Передайте, что я подожду. Спешки никакой.
- Он стесняется. - Алисон, похоже, сострила: девушка улыбнулась. Положила
трубку.
- Сейчас выйдет.
- Что она вам сказала?
- Что вы всегда притворяетесь скромником, если хотите понравиться.
-А.
Длинные черные ресницы дрогнули; наверно, она считает, что это и называется
"смотреть вызывающе". К счастью, у стойки появились две женщины, и она
повернулась к ним. Я ретировался и стал у дверей. В первое время на острове
Афины, столичная суета казались спасительным дуновением нормальной жизни, чье
влияние и желанно, и привычно. Теперь я ощутил, что начинаю бояться его, что оно
мне противно; обмен фразами у стойки, наспех замаскированная похоть, прилежные
охи и ахи. Нет, я - из иного мира.
[269]
Минуты через две в дверях показалась Алисон. Короткая стрижка, слишком
короткая; белое платье; все сразу пошло вкривь и вкось, потому что я понял: она
оделась так, чтобы напомнить о нашем первом знакомстве. Она была бледнее, чем я
ее помнил. Завидев меня, сняла темные очки. Усталая, круги под глазами. Неплохо
одета, изящная фигурка, легкий шаг, знакомый побитый вид и взыскующий взгляд.
Да, Алисон зацепила мою душу десятком крючков; но Жюли - тысячей. Она подошла,
мы слабо улыбнулись друг другу.
- Привет.
- Здравствуй, Алисон.
- Извини. Как всегда, опоздала.
Она держалась так, словно мы расстались всего неделю назад. Но это не
помогало. Девять месяцев возвели между нами решетку, сквозь которую проникали
слова, но не чувства.
- Пошли?
Я подхватил ее летную сумку, и мы отправились ловить такси. В машине сели у
противоположных дверец и снова оглядели друг друга. Она улыбнулась.
- Я думала, ты не приедешь.
- И не приехал бы, если б знал, куда послать телеграмму с извинениями.
- Видишь, какая я хитрая.
Взглянула в окно, помахала какому-то парню в форменной одежде. Казалось,
она стала старше, путешествия слишком многому научили ее; нужно постигать ее
заново, а сил на это нет.
- Я снял тебе номер с видом на гавань.
- Отлично.
- В греческих гостиницах до ужаса строгие порядки.
- Главное - не выходить за рамки приличий. - Насмешливо кольнула меня
серыми глазами, опустила взгляд. - Кайф какой. Да здравствуют рамки!
Я чуть было не выдал ей заготовленную версию, но меня разозлило, что она не
видит, как я переменился, и считает меня все тем же рабом британских
условностей; разозлило и то, как она отвела глаза, будто опомнившись. Протянула
[270]
руку, я сжал ее в своей. Потом наклонилась и сняла с меня темные очки.
- А ты чертовски похорошел. Не веришь? Такой загорелый. Высох весь на
солнце, отощал. Теперь главное - до сорока не потолстеть.
Я улыбнулся, но выпустил ее руку и, глядя вбок, достал сигарету. Я понимал,
зачем она льстит: чтобы сократить дистанцию между нами.
- Алисон, тут кое-что приключилось.
Деланная веселость разом слетела с нее. Она уставилась прямо перед собой.
- Встретил другую?
- Нет. - Быстрый взгляд. - Я уже не тот... не знаю, с какого конца начать.
- Словом, шла бы я подобру-поздорову?
- Нет, я... рад тебя видеть. - Снова недоверчивый взгляд. - Правда.
Она помолчала. Мы выехали на автостраду, идущую вдоль моря.
- С Питом я завязала.
- Ты сообщала в письме.
- Не помню. - Но я знал: помнит.
- А потом и со всеми остальными. - Она все смотрела в окно. - Извини.
Ничего не хочу утаивать.
- Валяй. То есть... ну, ты поняла.
Снова бросила на меня взгляд, на этот раз жесткий.
- Я опять живу с Энн. Всего неделю как. В той, старой квартире. Мегги
уехала домой.
- Мне нравится Энн.
- Да, она клевая.
Мы замолчали. Она повернулась к окну, разглядывая Фалерон; через минуту
вынула из сумочки темные очки. Я понял, зачем они ей: приметил влажные лучики
вокруг глаз. Я не прикоснулся к ней, не тронул за руку, но заговорил о том, как
не похож Пирей на Афины, насколько первый живописнее, характернее, - надеюсь, и
ей больше понравится. На самом деле я выбрал Пирей потому, что пугающая
возможность наткнуться на Кончиса и Жюли, и в Афинах[271]
то микроскопическая, здесь равнялась нулю. Стоило представить, каким холодным,
насмешливым, а то и презрительным взглядом окинула бы она меня при встрече - и
по спине бежали мурашки. В поведении и внешности Алисон была одна особенность:
сразу видно, что коли она появляется с мужчиной на людях, значит, спит с ним. Я
говорил ч одновременно гадал, как мы выдержим эти три дня вместе.
Получив чаевые, слуга скрылся в коридоре. Она подошла к окну и взглянула
вниз, на широкую набережную из белого камня, на вечернюю толпу гуляющих, на
портовую суету. Я стоял за ее спиной. Лихорадочно взвесив все "за" и "против",
обвил ее рукой, и она прислонилась ко мне.
- Ненавижу города. И самолеты. Хочу в Ирландию, в хижину.
- Почему в Ирландию?
- А я там ни разу не была.
Тепло ее тела, податливая готовность. Вот сейчас повернет лицо, и надо
будет целоваться.
- Алисон, я... не знаю, как тебе рассказать. - Я отнял руку, придвинулся к
окну, чтобы спрятать глаза. - Месяца два-три назад я подхватил болезнь.
Словом... сифилис. - Я повернулся к ней; она смотрела с участием, болью,
недоверием. - Сейчас все прошло, но... понимаешь, я не в состоянии...
- Ты ходил в...
Я кивнул. Недоверие исчезло. Она опустила глаза.
- Это мне за тебя.
Подалась ко мне, обняла.
- Ох, Нико, Нико.
- В интимный контакт нельзя вступать еще по меньшей мере месяц, - сказал я
в пространство поверх ее головы. - Я был в панике. Лучше б я не писал тебе. Но
тогда ничего не было.
Отошла, села на кровать. Я понял, что в очередной раз загнал себя в угол;
теперь она думает, что нашла объяснение моей сдержанности при встрече. Ласковая,
робкая улыбочка.
- Расскажи, как тебя угораздило.
[272]
Шагая от стены к стене, я поведал ей о Пэтэреску и о клинике, о стихах,
даже о попытке самоубийства - обо всем, кроме Бурани. Слушая, она закурила,
откинулась на подушку, и меня вдруг охватило вдохновение двуличия; теперь я
понимал чувства Кончиса, когда он дурачил меня. Закончив, я уселся на край
кровати. Она лежала, глядя в потолок.
- Рассказать тебе про Пита?
- Конечно.
Я слушал вполуха, не выходя из роли, и внезапно ощутил радость; не оттого,
что Алисон снова рядом, но оттого, что вокруг нас - этот гостиничный номер,
говор гуляющих, гудки сирен, аромат усталого моря. Нет, во мне не было ни
желания, ни нежности; слушать историю ее разрыва с этим оболтусом, австралийским
летчиком, было скучно; однако неимоверная, смутная грусть вечереющей комнаты
захватила меня. Небесный свет иссякал, сгущались сумерки. Все превратности
современной любви казались упоительными; моя главная тайна надежно спрятана от
чужих глаз. Греция вновь вступила в свои права, александрийская Греция Кавафиса;
есть лишь ступени эстетики, нисхождение красоты. Нравственность - это морок
Северной Европы.
Долгая тишина.
- О чем мы, Нико? - спросила она.
- То есть?
Приподнялась на локте, глядя на меня, но я не обернулся.
- Я все понимаю... нет вопроса... - Пожала плечами. - Но я ж не разговоры
вести приехала.
Я обхватил голову руками.
- Алисон, меня тошнит от женщин, от любви, от секса, от всего тошнит. Я сам
не знаю, чего хочу. Не надо было звать тебя сюда. - Она не поднимала глаз, будто
соглашаясь. - Суть в том, что... ну, я как-то затосковал по сестринской любви,
что ли. Ты скажешь, это чушь, и будешь права. Конечно, права, куда деваться.
- Так-так. - Вскинула глаза. - По сестринской любви. Но ведь ты когданибудь
выздоровеешь?
- Не знаю. Ну, не знаю. - Я удачно имитировал отчаяние. - Слушай... ну
уходи, ругай меня, что хочешь, но
[273]
я сейчас мертвец. - Подошел к окну. - Как я виноват! Просить, чтоб ты три дня
цацкалась с мертвецом!
- Которого я любила, когда он был жив.
Молчание пролегло меж нами. Но вот она вскочила с постели; зажгла свет,
причесалась. Достала гагатовые сережки, оставленные мной при отъезде, надела;
намазала рот. Я вспомнил Жюли, губы без помады; прохладу, загадку, грацию. То
было почти счастьем - полное отсутствие желания; беззаветная, изо всех сил,
верность - первая в моей жизни.
По нелепой случайности, чтобы попасть в намеченный мною ресторан, нам
пришлось пересечь кварталы продажной любви. Бары, неоновые вывески на разных
языках, афиши, зазывающие на стриптиз и танец живота, праздная матросня,
лотрековские интерьеры за пологами из бус, женщины, тесно сидящие на мягких
скамейках. Вокруг толклись сутенеры и шлюхи, разносчики фисташек и семечек
подсолнуха, продавцы каштанов, пирожков, лотерейных билетов. Нас то и дело
приглашали зайти, подсовывали лотки с часами, пачки "Лаки страйк" и "Кэмел",
дешевые сувениры. Нельзя было сделать и десяти шагов, чтобы кто-нибудь не
оглядел Алисон с ног до головы и не присвистнул.
Мы шли молча. Я представил, что рядом со мной "Лилия": она заставила бы их
умолкнуть, залиться краской, не служила бы мишенью пошлых острот. Лицо Алисон
застыло, мы поднажали, чтобы скорее выбраться отсюда; но в ее походке мне все
чудилось подсознательное бесстыдство, неистребимая кокетливость, притягивающая
мужчин.
В ресторане "У Спиро" она с напускной легкостью произнесла:
- Ну, братишка Николас, на что я тебе пригожусь?
- Расхотелось отдыхать?
Встряхнула бокал с узо.
- А тебе?
- Я первый спросил.
- Нет. Твоя очередь.
- Можно что-нибудь придумать. Поехать туда, где ты еще не бывала. - К
счастью, я уже знал, что в начале июня
[274]
она целый день посвятила осмотру афинских достопримечательностей.
- Туризм - это не для меня. Вот если бы что-то не загаженное. Чтобы мы были
там одни. - И быстро добавила: - Моя работа. Устала от людей.
- А если придется много ходить?
- Ну и отлично. Куда мы отправимся?
- Да на Парнас. Похоже, взобраться туда ничего не стоит. Просто дальняя
прогулка. Возьмем напрокат машину. Потом заедем в Дельфы.
- На Парнас? - Нахмурилась, припоминая, где это.
- Это гора. Там резвятся музы.
- Ой, Николас! - В ней сверкнула прежняя Алисон: вперед, очертя голову.
Принесли барабунью, и мы принялись за еду. Мысль о покорении Парнаса вдруг
пробудила в ней лихорадочный энтузиазм, она поглощала рецину бокал за бокалом;
Жюли ни при каких условиях так себя не вела бы; и внезапно, как с ней часто
бывало, утомилась от собственного притворства.
- Я переигрываю. Но в этом ты виноват.
- Стоит тебе...
- Нико.
- Алисон, стоит тебе только...
- Нико, послушай меня. На той неделе я ночевала в старой квартире. Первый
раз. Кто-то ходил. Там, наверху. И я плакала. Как в тот день, в такси. Как и
сейчас могла бы, только не буду. - Кривая ухмылка. - Хочется плакать от одного
того, что мы называем друг друга по имени.
- Как же нам друг друга называть?
- А ведь этого не было. Мы были так близки, что имена не требовались. Но я
хочу сказать, что... все в порядке. Ты просто будь со мной поласковей. Тебя ж
передергивает, что бы я ни ляпнула, что бы ни сделала. - Она смотрела на меня,
пока я не поднял глаза. - Я такая, как есть, никуда не денешься. - Я кивнул,
скорчил участливую физиономию и нежно тронул ее за руку. Только не ссориться; не
давать воли чувствам; иначе прошлое снова поглотит нас.
Через секунду она прикусила губу, и мы обменялись
[275]
улыбками, в которых - впервые за весь день - не было и следа лицемерия.
Я проводил ее до номера и пожелал спокойной ночи. Она поцеловала меня в
щеку, а я сдавил ей плечи с таким видом, словно большего счастья женщина и
представить себе не может.
39
В половине девятого утра мы уже мчались по горному шоссе. В Фивах Алисон
купила себе туфли покрепче и джинсы. Было солнечно, ветрено, дорога почти пуста,
а из старого "понтиака", взятого напрокат накануне вечером, вполне можно было
кое-что выжать. Алисон интересовало все - люди, пейзаж, статьи в моем
путеводителе 1909 года о местах, что мы проезжали. Эта смесь любопытства и
невежества, знакомая еще по Лондону, больше не задевала меня; теперь она
казалась неотъемлемым свойством характера Алисон, ее искренности, ее готовности
быть товарищем. Но положение, так сказать, обязывало меня злиться; и я все-таки
нашел, к чему придраться: к ее излишней жизнерадостности, наплевательскому
отношению к собственным бедам. Ей бы полагалось вести себя тише, поменьше
веселиться.
Болтая о том о сем, она спросила, выяснил ли я что-нибудь по поводу зала
ожидания; не отрывая глаз от дороги, я ответил: ерунда, это просто одна вилла.
Совершенно непонятно, что имел в виду Митфорд; и я сменил тему разговора.
Мы неслись по широкой зеленой долине к Левадии - меж пшеничных полей и
дынных делянок. Но на подъезде к городу шоссе запрудила отара овец, и мне
пришлось замедлить ход, а потом и остановиться. Мы вышли из машины. Пастух
оказался четырнадцатилетним пареньком в рваной одежде и непомерно больших
военных ботинках. Он был с сестрой, черноглазой девчушкой лет шести или семи.
Алисон вытащила ячменный сахар, какой раздают пассажирам. Но девочка
застеснялась и спряталась за братниной спиной.
[276]
Алисон, в своем зеленом сарафане, опустилась на корточки, протягивая сласть
издали и ласково увещевая. Вокруг звенели овечьи ботала, девочка уставилась на
нее, и я начал нервничать.
- Как сказать, чтобы она подошла и взяла сахар? Я обратился к малышке погречески.
Она не поняла ни слова, но брат ее решил, что нам можно доверять, и
подтолкнул ее вперед.
- Чего она так напугалась?
- Просто дичится.
- Лапочка ты моя.
Алисон сунула кусок сахара себе в рот, а другой протянула девочке, которую
брат полегоньку подталкивал к нам. Та робко потянулась к сахару, и Алисон тут же
взяла ее за руку, усадила рядом; развернула упаковку. Мальчик подошел к ним и
стал на колени, пытаясь внушить сестре, чтобы она нас поблагодарила. Но та лишь
важно причмокивала. Алисон обняла ее, погладила по щекам.
- Не надо бы этого. Вшей еще подцепишь.
- Может, и подцеплю.
Не глядя на меня, она все ласкала девочку. Вдруг ребенок поморщился. Алисон
отшатнулась.
- Посмотри, посмотри-ка. - На плечике горел содранный чирей. - Принеси
сумочку. - Я сходил к машине, а затем стал смотреть, как она закатывает
рукавчик, и мажет нарыв кремом, и шутливо кладет мазок на девочкин носик.
Малышка грязным пальцем растерла пятнышко белого крема, заглянула Алисон в лицо
и улыбнулась - так прорывается сквозь мерзлую почву цветок крокуса.
- Давай им денег дадим.
- Не надо.
- Почему?
- Откажутся. Они ведь не нищие.
Она порылась в сумочке и вынула мелкую купюру; протянула мальчику, указав
рукой на него и на сестру: пополам. Паренек помедлил, взял деньги.
- Сфотографируй нас, пожалуйста.
Я неохотно пошел к автомобилю, достал ее фотоаппарат
[277]
и снял их. Мальчик настоял, чтоб мы записали его адрес; он хотел получить снимок
на память.
Мы двинулись к машине, девчушка - за нами. Теперь она улыбалась не
переставая - такая лучезарная улыбка прячется за торжественной скромностью
любого деревенского гречонка. Алисон нагнулась и поцеловала ее, а когда мы
отъезжали, обернулась и помахала рукой. Потом еще помахала. Уголком глаза я
видел, как при взгляде на мою физиономию ее лицо омрачилось. Она откинулась на
спинку сиденья.
- Прости. Я не думала, что мы так спешим.
Я пожал плечами и ничего не ответил.
Я хорошо понял, что она имеет в виду. И большинство ее невысказанных
упреков я действительно заслужил. Пару миль мы проехали молча. Она не произнесла
ни слова до самой Левадии. Там молчание пришлось нарушить: нужно было запастись
провизией.
Эта размолвка не слишком испортила нам настроение - наверное, потому, что
погода выдалась чудесная, а окружал нас один из красивейших в мире ландшафтов;
наступающий день синей тенью парнасских круч затмил наши мелочные дрязги.
Мимо проносились долы и высокие холмы; мы перекусили на лугу, в гуще
клевера, ракитника, диких пчел. Потом достигли развилки, где Эдип, по преданию,
убил своего отца. Мы остановились у какой-то булыжной стены и прошлись по сухому
чертополоху этого безымянного горного уголка, прокаленного безлюдьем. Всю дорогу
до Араховы я, побуждаемый Алисон, рассказывал о собственном отце - чуть ли не
впервые без горечи и досады; почти тем же тоном, каким говорил о своей жизни
Кончис. И тут, взглянув на Алисон, которая сидела вполоборота ко мне, прислонясь
к дверце машины, я подумал, что она - единственный человек в мире, с кем я могу
вот так разговаривать; что прошлое незаметно возвращается... возвращается время,
когда мы были так близки, что имена не требовались. Я перевел взгляд на дорогу,
но она все смотрела на меня, и я не смог отмолчаться.
[278]
- Придется тебе платить за осмотр.
- Ты прекрасно выглядишь.
- Ты меня не слушала.
- Еще как слушала!
- Пялишься тут. Кто угодно психанет.
- А что, сестре запрещается смотреть на брата?
- С кровосмесительными намерениями - запрещается. Она послушно откинулась
на сиденье, козырьком приставила ладонь ко лбу, разглядывая мелькающие по
сторонам шоссе серые утесы.
- Ну и местечко.
- Да. Боюсь, до вершины не дотянуть.
- Кому - тебе или мне?
- Прежде всего тебе.
- Еще посмотрим, кто первый сломается.
Арахова оказалась очаровательной цепочкой розовых и красно-коричневых
домишек, горным селеньем, глядящим на Дельфийскую впадину. Расспросы привели
меня в домик у церкви. К нам вышла старуха; за нею в сумраке комнаты громоздился
ткацкий станок с наполовину законченным темно-красным ковром. Пятиминутная
беседа подтвердила то, что и так можно было понять при взгляде на гору.
Алисон заглянула мне в лицо.
- Что она говорит?
- Говорит, что подъем займет шесть часов. Тяжелый подъем.
- Вот и отлично. Так и в путеводителе написано. К закату как раз доберемся.
- Я окинул взглядом высокий серый склон. Старуха брякнула дверным крючком. - Что
она говорит?
- Наверху есть какая-то хижина, что ли.
- Ну и в чем тогда проблема?
- Она говорит, там очень холодно. - Но верилось в это среди палящего
полдневного зноя с трудом. Алисон подбоченилась.
- Ты обещал приключение. Хочу приключение. Я перевел взгляд со старухи на
Алисон. Та стянула с носа темные очки и приняла бывалый, тертый вид; конечно,
дура[279]
чилась, но в глубине ее глаз дрожало недоверие. Если вчера она догадалась, что я
боюсь ночевать с ней в одной комнате, то догадается и о том, из какого
непрочного материала сработана моя добродетель.
Тут старуха окликнула какого-то человека, ведущего в поводу мула. Он
отправлялся к приюту альпинистов за дровами. Алисон могла устроиться на вьючном
седле.
- Спроси, можно мне войти и надеть джинсы?
Отступать было некуда.
Тропинка вилась и вилась по скале, и, перевалив через ее вершину, мы
оставили позади предгорья и очутились в высотном поясе Парнаса. Ветер, повесеннему
холодный, выл над раскинувшимися на две-три мили лугами. Выше
вздымались, смыкались верхушками и пропадали в облаках-барашках угрюмые ельники
и серые устои скал. Алисон спешилась, и мы зашагали по дерну бок о бок с
погонщиком. Ему было около сорока, под перебитым носом буйно кустились усы; во
всем его облике чувствовались добродушие и независимость. Он поведал нам о
тяготах пастушеской жизни: прямое солнце, подсчет поголовья, доение, хрупкие
звезды и пронизывающий ветер, безмерная тишина, нарушаемая лишь звяканьем ботал,
предосторожности против волков и орлов; никаких перемен за последние шестьсот
лет. Я переводил все это Алисон. Она сразу прониклась к нему симпатией, и между
ними, несмотря на языковой барьер, установились наполовину чувственные,
наполовину дружеские отношения.
Он рассказал, что какое-то время работал в Афинах, но "ден ипархи исихия",
там ему не было покоя. Алисон понравилось это слово; "исихия, исихия", твердила
она. Он со смехом поправлял ее произношение; останавливал и дирижировал ее
голосом, словно оркестром. Она задорно поглядывала на меня, чтобы понять,
доволен ли я ее поведением. Лицо мое было непроницаемо; но наш попутчик, один из
тех чудесных греков, что составляют самый непокорный и при[280]
тягательный народ сельской Европы, нравился мне, и я рад был, что Алисон он тоже
нравится.
На дальнем краю поляны у родника стояли две каливьи - хижины из грубого
камня. Здесь наши с погонщиком пути расходились. Алисон принялась лихорадочно
рыться в своей красной сумочке и наконец впихнула ему две пачки фирменных
сигарет.
- Исихия, - сказал погонщик. Они с Алисон жали друг Другу руки до тех пор,
пока я не сфотографировал их.
- Исихия, исихия. Скажи ему: я поняла, что он имеет в виду.
- Он знает, что поняла. Этим ты ему и нравишься.
Мы уже вступили в еловый лес.
- Ты, верно, думаешь, что я слишком впечатлительная.
- Да нет. Но одной пачки было достаточно.
- Не было бы. Он заслуживал по меньшей мере двух. Потом она сказала:
- Какое прекрасное слово.
- Бесповоротное.
Мы поднялись выше.
- Послушай.
Мы замерли на каменистой тропе и прислушались; вокруг была только тишь,
исихия, и ветерок в еловых кронах. Она взяла меня за руку, и мы пошли дальше.
Тропа все поднималась - между деревьев, мимо трепещущих бабочками полян,
через гряды скал, где мы несколько раз сбились с дороги. Чем выше мы забирались,
тем прохладнее становилось, а влажно-белесую гору над нами все гуще затягивали
облака. Переговаривались мы редко, сберегая дыхание. Но безлюдье, физическое
напряжение, необходимость поддерживать ее за локоть, когда тропа превращалась в
бугристую и крутую лестницу - а такое случалось все чаще, - все это расшатало
некую преграду меж нами; и оба мы сразу приняли эти отношения безгрешного
братства.
До приюта мы добрались около шести. Это была покосившаяся постройка без
окон, с бочкообразной крышей и печной трубой, в распадке у самой кромки леса.
Ржавая железная дверь усеяна зазубренными пулевыми отверстиями
[281]
- следы стычки с каким-нибудь отрядом коммунистического андарте времен
гражданской войны; внутри - четыре лежанки, стопка вытертых красных одеял, очаг,
лампа, пила и топор, даже пара лыж. Но ощущение было такое, что вот уже много
лет здесь никто не останавливался.
- Может, хватит нам на сегодня? - сказал я. Она не удостоила меня ответом;
просто натянула джемпер.
Облака нависли над нами, стало моросить, а за гребнем скалы ветер сек, как
бывает в Англии в январскую стужу. Потом мы вдруг очутились среди облаков; в
крутящейся дымке видимость снизилась ярдов до тридцати. Я обернулся к Алисон.
Нос у нее покраснел, с виду она очень замерзла. Но указала на очередной
каменистый склон.
Взобравшись на него, мы попали в облачный просвет, и небо, как по мановению
волшебной палочки, стало расчищаться - словно туман и холод были всего лишь
временным испытанием. Облака рассеивались, сквозь них косо сочилось солнце, и
вот уже вверху разверзлись озера безмятежной синевы. Вскоре мы вышли на прямой
солнечный свет. Перед нами лежала широкая, поросшая травой котловина,
окольцованная островерхими скалами и прочерченная плоеными снежными языками,
залегшими по осыпям и расщелинам наиболее обрывистых склонов. Все было усеяно
цветами - гиацинтами, горечавками, темно-багровыми альпийскими геранями, яркожелтыми
астрами, камнеломками. Они теснились на каждой приступке, покрывали
каждый пятачок дерна. Мы будто оказались в ином времени года. Алисон бросилась
вперед и закружилась, смеясь, вытянув руки, точно птица, пробующая крыло; снова
понеслась - синий джемпер, синие джинсы - неуклюжими ребяческими прыжками.
Высочайшая вершина Парнаса, Ликерий, так крута, что с наскоку на нее не
взберешься. Пришлось карабкаться, хватаясь за камни, то и дело отдыхая. Мы
наткнулись на поросль распустившихся фиалок, больших пурпурных цветов с тонким
ароматом; наконец, взявшись за руки, преодолели последние ярды и выпрямились на
узкой площадке, где из обломков была сложена вешка-пирамида.
- Боже, боже мой, - вырвалось у Алисон.
[282]
Противоположный склон круто обрывался вниз - две тысячи футов сумрачной
глубины. Закатное солнце еще не коснулось горизонта, но небо расчистилось:
светло-лазурный, прозрачный, кристальный свод. Пик стоял одиноко, и ничто не
заслоняло окоем. Мнилось, мы на неимоверной высоте, на острие тончайшей иглы
земной, вдали от городов, людей, засух и неурядиц. Просветленные.
Под нами на сотни миль вокруг простирались кряжи, долы, равнины, острова,
моря; Аттика, Беотия, Арголида, Ахея, Локрида, Этолия... древнее сердце Греции.
Закат насыщал, смягчал, очищал краски ландшафта. Темно-синие тени на восточных
склонах и лиловые - на западных; бронзово-бледные долины, терракотовая почва;
дальнее море, сонное, дымчатое, млечное, гладкое, точно старинное голубое
стекло. За пирамидой кто-то с восхитительным античным простодушием выложил из
камешков слово ФОС - "свет". Лучше не скажешь. Здесь, на вершине, было царство
света - ив буквальном, и в переносном смысле. Свет не будил никаких чувств; он
был для этого слишком огромен, слишком безличен и тих; и вдруг, с изощренным
интеллектуальным восторгом, дополнявшим восторг телесный, я понял, что реальный
Парнас, прекрасный, безмятежный, совершенный, именно таков, каким испокон
является в грезах всем поэтам Земли.
Мы сфотографировали друг друга и панораму, а потом уселись с подветренной
стороны пирамиды и закурили, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. В вышине,
на кинжальном ветру, холодном как лед, едком как уксус, скрежетали горные
вороны. Я вспомнил о пространствах, где скитался мой дух под гипнозом Кончиса.
Здесь было почти то же самое; только еще чудеснее, ибо я очутился тут без
посредников, по собственной воле, наяву.
Я искоса взглянул на Алисой; кончик ее носа ярко покраснел. Но я все-таки
отдал ей должное; если бы не она, мы не добрались бы сюда, мир не лежал бы у
наших ног, не было бы этого чувства победы - квинтэссенция всего того, чем
являлась для меня Греция.
- Ты небось каждый день такое из иллюминатора ви[283]
дишь.
- Не такое. Ни чуточки общего. - И, помолчав МИНУты две-три: - Это первый
чистый момент за несколь
...Закладка в соц.сетях
