Жанр: Драма
Маленький человек, что же дальше
... уже в
котелке, он целует на прощанье ребенка. И вот маленький человек идет по большому городу,
вот он вскакивает в автобус. Ишь как спешат прохожие, как мчатся экипажи, скапливаются на
перекрестках и снова несутся сплошным потоком. И красные, желтые, зеленые огни
светофоров, и тысячи домов с миллионами окон проносятся мимо, и везде люди, люди, а у него,
маленького человека, ничего-то нет за душой, только двухкомнатная квартира с кухней, жена
да ребенок. Ничего больше.
Пусть она взбалмошная женщина и не умеет обращаться с деньгами, но все-таки хоть
это-то есть у него...
Для него она вовсе не взбалмошная. И его неизменно ждет стол на четырех до смешного
высоких ножках, он должен спешить к нему - таков уж его удел в нашем загадочном земном
существовании. И никуда ему от этого не уйти.
Нет, нет, он этого не сделает. Лишь на какую-то долю секунды рука маленького
банковского кассира нависает над деньгами, - так ястреб, выпустив когти, нависает над
птичьим двором. Но нет - рука сжимается в кулак, и это вовсе не когти, а пальцы. Он -
маленький банковский служащий, а не хищная птица.
И вот поди ж ты! - маленький кассир дружит со стажером при банке, и, как и следовало
ожидать, стажер этот приходится сыном одному из директоров банка. И, оказывается, этот
стажер заметил по-ястребиному скрюченные пальцы. И вот во время перерыва на завтрак
стажер отводит в сторону своего друга кассира и без обиняков говорит ему: "Тебе нужны
деньги". И как тот ни отговаривается, как ни отбрыкивается, он приходит домой с полным
карманом денег. Но когда он распаковывает пачки банкнот и выкладывает деньги на стол,
думая обрадовать этим жену, жена - вот ведь что! - проявляет к деньгам полное равнодушие,
деньги ее не интересуют. Ее интересует муж. Она увлекает его на диван, она привлекает его к
себе на грудь: "Как ты это сделал? Ты сделал это ради меня? О, никогда бы не подумала, что ты
на это способен!"
И у него не хватает духу рассказать ей правду. Увы! Это свыше его сил - как она его
вдруг полюбила! Он только кивает головой, молчит и многозначительно улыбается... А она не
помнит от радости себя, она так им гордится!
Какой человеческий образ создал этот маленький актер, великий актер! Пиннеберг видел
лицо кассира в утренний час, когда он покоился в супружеской постели (будильник показывал
двадцать пять минут седьмого) - усталое, изборожденное морщинами лицо: человека съедали
заботы. И вот оно снова перед ним: он любит эту женщину, она восхищается им - впервые в
жизни. Как расцветает это лицо, как быстро сходит с него наигранное лукавство, как растет,
ширится и расцветает оно счастьем, точно диковинный цветок, сплошь сотканный из
солнечного света... О ты, бедный, маленький, приниженный человек! Настал твой час, и ты
никогда, никогда не сможешь сказать, что всю жизнь был только маленьким человеком! Ты
тоже был богом!
Да, теперь он - бог, ее бог. Он голоден? У него ноют ноги? Ведь ему так много
приходится стоять! Как она бегает, как хлопочет вокруг него - ведь он так возвысился над ней,
он сделал это ради нее! Никогда больше ему не придется самому ставить чайник, первым
подниматься по утрам... Он - бог.
Деньги лежат на столе, про них забыли.
- Смотри, как он лежит и улыбается! - задыхаясь от волнения, шепчет Пиннеберг
Овечке.
- Бедняга! - говорит Овечка. - Добром это кончиться не может. Неужели он сейчас
счастлив? Неужели нисколечко не боится?
- Франц Шлютер - очень талантливый актер, - замечает Яхман.
Да, конечно, добром это кончиться не может. О деньгах забыли, но ненадолго. Однако ни
первая большая покупка, ни вторая ничего не меняют. Какое упоение для женщины сознавать,
что ты можешь купить все, решительно все! И как страшно сознавать мужчине, откуда взялись
деньги.
Потом - третья покупка, деньги на исходе, а она присмотрела себе кольцо... Увы! Денег
не хватает. Перед ней лежит целая россыпь сверкающих колец, а продавец так невнимателен,
он занят с двумя покупателями. Посмотрите на ее лицо, когда она подталкивает локтем мужа:
возьми!
Ведь она верит, что он ради нее на все способен. А он всего-навсего маленький
банковский кассир, на это он не способен, этого он не сделает.
И как только она понимает, она говорит продавцу: "Зайдем как-нибудь еще". Он идет
рядом с нею, жалкий, пришибленный, и вся его жизнь встает у него перед глазами, долгая,
бесконечная жизнь при этой женщине, которую он любит и которая ожидает от него такого...
Она молчит, она прикидывает, и вдруг лицо ее преображается; на последние деньги они
заходят в бар, и вот перед ними вино; она вся горит, она пылает страстью:
- Завтра ты опять это сделаешь.
Серое, пришибленное, жалкое лицо... И сияющая женщина.
Кажется, он вот-вот решится, скажет ей правду, но в последнюю секунду он лишь делает
движение головою, размеренное и серьезное, сверху вниз - утвердительно.
Что же дальше? Не может же друг вечно ссужать его деньгами, или, проще сказать, дарить
их, как говорится, за просто так. Друг говорит - нет. И тогда кассир рассказывает другу, зачем
ему нужны деньги и как выглядит он в глазах жены. Друг смеется, дает ему денег и говорит:
"Ты непременно должен познакомить меня с супругой".
А потом друг знакомится с его женою, а потом, как и следовало ожидать, влюбляется в
нее, а для нее во всем белом свете существует только муж, - ведь он такой смелый, такой
отчаянный, ради нее он готов на все. Но тут заявляет о себе ревность, и за столиком в кабаре
друг кассира рассказывает ей всю правду.
Ах, вот маленький человек возвращается из туалета, они сидят за столиком, и она
встречает его улыбкой - наглой, презрительной улыбкой.
В этой улыбке он видит все: предателя, друга, неверную жену. Он изменяется в лице,
глаза его становятся огромными, в них стоят слезы, губы дрожат.
А они смеются.
Он стоит и смотрит на них, стоит и смотрит.
Да, очень может быть, что в этот момент, когда все рухнуло, он действительно способен
на все. Но он поворачивается и, съежившись, ковыляет к двери на своих кривых ножках.
- Ах, Овечка! - говорит Пиннеберг и хватает ее за руку. - Ах, Овечка! - шепчет
он. - Мне страшно. Мы так одиноки. И Овечка медленно кивает и говорит чуть слышно:
- Но мы-то, мы-то с тобою вместе. - И потом быстро шепчет ему, утешая: - В конце
концов у него есть сын. Его она наверняка не возьмет с собой!
КИНО И ЖИЗНЬ. ДЯДЮШКА КНИЛЛИ УМЫКАЕТ ГОСПОДИНА ЯХМАНА.
Они ужинают втроем, в каморке Пиннебергов и, надо сказать, ужин у них довольно
невеселый. Яхман задумчиво рассматривает обоих взрослых детей, которых не радуют даже
купленные им вчера необыкновенные лакомства. Но, хоть это на него и непохоже, Яхман
молчит. А потом Овечка убирает со стола и начинает возиться с Малышом, и тут Яхман
говорит:
- Ах, дети, дети, в сущности, страшно, что вы такие. Даже простаки из простаков не
должны бы попадаться на такую пошлятину.
- Да мы и сами прекрасно понимаем, что все это неправда, господин Яхман, - говорит
Пиннеберг. - Понятно, никаких таких директорских сынков не бывает, а может, и таких
кассиров в котелке тоже не бывает. Меня только поразил актер, как бишь его, Шлютер, что
ли?..
Яхман утвердительно кивает и намерен что-то возразить, но Овечка опережает его:
- Я понимаю, что хочет сказать Ганнес, и на это вам нечего возразить. Пусть все это
неправда и сплошная халтура, но ведь верно и то, что наш брат живет в постоянном страхе, и
нам кажется чуть ли не чудом, если какое-то время у нас все идет хорошо. И что всякий час
может случиться беда, и ты ничего не сможешь поделать, и что всякий раз приходится
удивляться: вот еще день прошел, а беды не случилось.
- Ах, все страшно лишь постольку, поскольку представляется нам таковым, - замечает
Яхман. - Не надо поддаваться страху, только и всего. На месте того кассира я бы попросту
отправился домой, развелся, а потом снова женился на молоденькой, хорошенькой девочке...
Есть из-за чего огород городить. Ну, а теперь вот что: Малыш, кажется, сыт, давайте
собираться. Уже двенадцатый час, самое время встряхнуться маленько.
- Право, не знаю...- говорит Пиннеберг и вопросительно глядит на Овечку. - Стоит
ли? Я что-то не в настроении. Овечка тоже с сомнением пожимает плечами. Но тут Яхман
выходит из себя:
- Нет, уж это вы бросьте! Торчать теперь дома и хандрить из-за всякой ерунды!
Выкатываемся сию же минуту! Пиннеберг, живо за такси, покуда ваша Овечка наденет свое
лучшее платье!
Пиннеберг колеблется, но Овечка говорит
- Ну иди же, милый! Он ведь все равно не отстанет.
Пиннеберг медленно направляется к выходу, а господин Яхман - да он и вправду свой в
доску! - бросается за ним и что-то сует ему в руку.
- Вот - спрячьте. С пустыми карманами не развлекаются. Вот и немного серебра,
возьмите, да не забудьте поделиться с супругой - женщинам деньги всегда нужны. Ну да о чем
толковать, ловите такси!
С этими словами Яхман уходит, а Пиннеберг медленно спускается по лестнице и думает:
"Нет, что ни говори, он все же свой в доску. Только в нем надо получше разобраться. Свой, да
не совсем". Он крепко стиснул деньги, крепко зажал в кулаке деньги, но в такси, уже подъезжая
к дому, он все же не может удержаться, разжимает кулак, рассматривает бумажки,
пересчитывает и говорит "Э, нет, это никуда не годится, - тут столько, сколько мне платят
чуть ли не за целый месяц работы. Он просто сумасшедший. Сразу же скажу ему".
Но сказать сразу не удается: они уже ждут его, а в машине Овечке не терпится сказать
ему, что Малыш мгновенно заснул и она нисколько за него не беспокоится, разве что самую
капельку. Да и в конце концов не так уж долго они будут отсутствовать.
Но куда же, собственно, они держат путь?..
- Послушайте, господин Яхман...- начинает Пиннеберг.
- В Западный район я вас не поведу, дети мои, - поспешно говорит Яхман. -
Во-первых, меня там очень хорошо знают, а это портит удовольствие, во-вторых, там давно уже
не так симпатично, как прежде. Вот на Фридрихштрассе еще веселятся по-настоящему, там
бывают иностранцы. Ну да сами увидите.
И они принимаются обсуждать, в какого рода заведение пойти в первую очередь. Яхман
со смаком расписывает Овечке прелести баров, кабаре и варьете, причем время от времени
перепадает кусок и Пиннебергу: "Полуголые девочки, дорогой мой молодожен!" Или: "Семь
красоток об одном передничке - что вы на это скажете, Пиннеберг?.."
Оказывается, договориться не так-то просто, и принимается предложение Яхмана
прошвырнуться для начала по Фридрихштрассе.
Так они и идут втроем - Овечка посередке, а два кавалера по бокам. Они в прекрасном
настроении и останавливаются не только перед витринами варьете с фотографиями
умопомрачительных красоток, которые все чем-то похожи одна на другую, но и почти перед
каждым магазином. Пиннебергу это совсем неинтересно, но ведь Яхман - такой компанейский
парень, он не хуже Овечки способен восторгаться венским вязаным платьем, а после этого
пересмотреть двадцать две шляпы подряд - какая из них ей к лицу.
- Так, может, пойдемте? - спрашивает Пиннеберг.
- Ох, уж эти мне мужья! - говорит Яхман. - Вначале им все не так уж красиво, а потом
им все равно. Между прочим, меня начинает донимать жажда. Предлагаю зайти вон туда
наискосок.
Они перешли улицу и не успели вступить на тротуар, как позади них останавливается
автомобиль. И чей-то тонкий голос кричит:
- Яхман, какими судьбами?!
Яхман сразу оборачивается и восклицает озадаченно:
- Дядюшка Книлли, неужели тебя еще не...- Но он вовремя спохватывается и говорит,
обращаясь к Пиннебергам:- Минутку, дети мои. Я сейчас.
Автомобиль подъехал к самому тротуару, и вот Яхман беседует с пухлым желтолицым
евнухом: вначале они еще смеялись, но чем дальше, тем тише и серьезнее идет у них разговор.
Пиннеберги стоят и ждут. Проходит пять минут, проходит десять минут, они изучают
витрину, а когда изучать уже нечего, снова принимаются ждать.
- Пора бы ему и закругляться, - ворчит Пиннеберг. - Дядюшка Книлли - так, что ли,
он назвал его? И что только за народ трется возле Яхмана...
- Да, симпатичного в дядюшке мало, - соглашается Овечка. - А чего это он так
верещит?
Пиннеберг хочет объяснить, но тут подходит Яхман и говорит:
- Ах, дети, не сердитесь на меня - сегодня ничего не выйдет. Я должен ехать с
дядюшкой Книлли.
- Да? - нерешительно спрашивает Овечка. - Господин Яхман...
- Дела, дела. Но самое позднее завтра в полдень я снова буду у вас аккурат к обеду... А
сейчас знаете что? Валяйте одни! Без меня вам даже веселее будет...
- Господин Яхман, - повторяет Овечка. - А не лучше ли вам остаться сегодня у нас?..
У меня такое предчувствие...
- Не могу, не могу, - отвечает Яхман и уже садится в машину. - Так, стало быть, без
меня! У вас еще есть деньги, Пиннеберг?
- Поезжайте, поезжайте, Яхман, все в порядке! - кричит Пиннеберг.
- Ну вот и хорошо, - бормочет Яхман. - А то уж мне показалось... Итак, до завтра!
Автомобиль отъезжает, и Пиннеберг рассказывает Овечке, что час назад Яхман сунул ему
в руку более ста марок.
- Завтра же верни, - решительно заявляет Овечка. - А сейчас - домой! Или все-таки
хочешь куда-нибудь зайти?
- Мне с самого начала не хотелось, - отвечает Пиннеберг. - А деньги он завтра
получит обратно.
Но до этого не дошло, ибо много, много воды утекло и очень круто переломилась жизнь
Пиннебергов, прежде чем они снова увиделись с господином Хольгером Яхманом, который
обещал быть аккурат к обеду.
МАЛЫШ БОЛЕН. В ЧЕМ ДЕЛО, МОЛОДОЙ ПАПАША?
Однажды ночью Пиннеберги просыпаются от неслыханного ночного концерта: Малыш не
спит, Малыш ревет.
- Малыш кричит, - шепчет Овечка, хотя это и без того ясно.
- Да, - чуть слышно говорит Пиннеберг и бросает взгляд на светящийся циферблат
будильника. - Пять минут четвертого. Они прислушиваются, и Овечка снова шепчет:
- Раньше с ним этого не бывало. И проголодаться он не мог.
- Ничего, перестанет, - говорит Пиннеберг. - Постараемся снова заснуть.
Но это совершенно невозможно, и немного погодя Овечка говорит:
- Не зажечь ли свет? Он кричит так жалобно! Однако во всем, что касается Малыша,
Пиннеберг - человек принципа.
- Ни в коем случае, слышишь? Ни в коем случае! Ведь мы с тобой договорились не
обращать ночью внимания на его рев: пусть знает, что в темноте ему остается одно - спать.
- Да, но все же...- пытается возразить Овечка.
- Ни в коем случае, - сурово повторяет он. - Стоит только начать - а там уж изволь
каждую ночь вставать. Зря, что ли, терпели мы первое время? Тогда он ревел куда больше.
- Но сейчас он ревет совсем по-другому, сейчас он ревет так жалобно.
- Надо выдержать характер, Овечка, будь разумна.
Они лежат в темноте и прислушиваются к крику ребенка. Он кричит без передышки, о сне
нечего и думать, но ведь должен же он перестать, вот еще немного - и перестанет! Ничуть не
бывало. "Неужели он и вправду кричит особенно жалобно?" - спрашивает себя Пиннеберг.
Это не его яростный крик, и не голодный крик тоже. А что, если он болен?..
- Может, у него разболелся животик? - тихо спрашивает Овечка.
- С чего бы у него разболелся животик? Да и чем мы можем ему помочь? Ничем!
- Можно было бы дать ему укропной водички. Это всегда его успокаивало.
Пиннеберг не отвечает. Ах, не так-то все это просто. Малышу должно быть хорошо.
Малыша нельзя портить неправильным воспитанием, из него должен выйти правильный
парень. Пиннеберг напряженно соображает:
- Ну ладно, встань и дай ему укропной водички.
Но сам он едва ли не раньше Овечки вскакивает с постели. Он поворачивает выключатель.
Увидев свет, ребенок на мгновение умолкает, но затем снова заходится плачем. Он весь
побагровел от натуги.
- Лапушка ты моя, - говорит Овечка, склоняется над его кроваткой и берет на руки
маленький сверток. - Лапушка ты моя, у тебя бо-бо? Ну, покажи маме, где у тебя бо-бо.
Согретый теплом материнского тела, убаюканный на руках, Малыш молчит. Он
всхлипывает, замолкает, снова всхлипывает.
- Вот видишь! - торжествующе говорит Пиннеберг, возясь со спиртовкой. - Ему
только и надо было, чтобы его взяли на руки!
Но Овечка как будто не слышит его, она прохаживается взад-вперед по комнате и поет
колыбельную, которую привезла из Плаца:
Ай-яй-яй! Какой большой
Хочет спатеньки со мной!
Нет, сейчас мы все исправим,
К папке спать его отправим.
Ай-яй-яй! Какой большой
Хочет спатеньки со мной!
Ребенок спокойно лежит у нее на руках - смотрит светлыми голубыми глазенками в
потолок и не шелохнется.
- Так, вода вскипела, - говорит Пиннеберг сурово. - Заваривай сама, я в эти дела
мешаться не хочу.
- Подержи Малыша, - говорит Овечка, и вот Малыш у отца на руках. Пиннеберг
прохаживается взад-вперед по комнате и напевает песенку, а жена тем временем готовит и
остужает укропный настой. Малыш ловит ручонками лицо отца и молчит.
- Положила сахар? Не слишком ли горячо будет? Дай, я сперва попробую... Ладно, пои.
Малыш глотает укропную водичку с ложечки, капли текут у него по подбородку, отец с
серьезным видом обтирает ему губы рукавом рубашки.
- Ладно, хватит, - говорит Пиннеберг. - Он теперь совсем успокоился.
Малыша водворяют в кроватку. Пиннеберг бросает взгляд на часы.
- Четыре. Теперь давай скорее в постель, если хотим поспать еще хоть немножко.
Свет погашен. Пиннеберги мирно засыпают и... просыпаются вновь: Малыш кричит.
Пять минут пятого.
- Вот тебе, довольна? - злится Пиннеберг. - Надо было брать его на руки! Теперь он
думает, и дальше так будет. Стоит ему зареветь - и мы тут как тут!
Овечка остается Овечкой, она прекрасно понимает, что, когда целый день стоишь за
прилавком и тебя гвоздит мысль о том, что ты должен наторговать свою норму, поневоле
становишься нервным и раздражительным. Овечка не произносит ни слова. Малыш ревет!
- Миленькое дело...- говорит Пиннеберг, в нем вдруг проснулась ироническая
жилка. - Миленькое дело. Мне что-то непонятно, как я могу стоять за прилавком свежим как
огурчик. - И немного погодя, вне себя от ярости:- А мне еще во сколько наверстать надо!..
Обалдеть можно от этого рева!
Овечка молчит. Малыш ревет.
Пиннеберг ворочается с боку на бок, он прислушивается и в который раз убеждается, что
ребенок и вправду плачет очень жалобно. Он уже и сам понимает, что наговорил кучу
глупостей и что Овечка тоже понимает это, и его зло берет, что он вел себя так гадко. Теперь
бы ей в самый раз спокойно сказать что-нибудь. Ведь она знает, как трудно ему сказать первое
слово.
- Милый, ты не думаешь, что у него жар?
- Что-то не заметил, - бурчит Пиннеберг.
- У него такие красные щечки!
- Наревел, вот и красные.
- Нет, с резко очерченными пятнами. Уж не заболел ли он?'
- С чего бы ему заболеть? - спрашивает Пиннеберг. Но теперь можно взглянуть на дело
и по-другому, и вот он, все еще ворчливо, говорит: - Ладно, зажги свет. Все равно ведь не
вытерпишь.
Итак, они зажигают свет, и Малыш снова перекочевывает на руки к матери, и снова
моментально умолкает - судорожно всхлипывает разок-другой и затихает.
- Вот тебе! - со злостью говорит Пиннеберг. - Я что-то не слыхал о таких болезнях,
которые проходят, как только возьмешь ребенка на руки.
- Пощупай его ручки, они такие горячие.
- Чего там горячие! - немилосердствует Пиннеберг. - Накричался, вот и горячие.
Думаешь, меня бы пот не прошиб, если б я так орал? На мне бы нитки сухой не осталось!
- Да нет же, они и вправду горячие. Мне кажется, Малыш заболел.
Пиннеберг щупает ручки Малыша и сразу сбавляет тон.
- Да, в самом деле горячие. Уж не жар ли у него?
- Как глупо, что у нас нет градусника!
- Сколько раз собирались купить, да денег не было.
- Да, - говорит Овечка. - У него жар...
- Дадим ему еще пить? - спрашивает Пиннеберг.
- Нет, не надо, только животик переполним.
- А я все-таки не верю, что у него что-то болит, - снова вскипает Пиннеберг. - Он
просто-напросто притворяется, хочет, чтобы его взяли на руки.
- Что ты, милый, ведь мы же никогда не брали его на руки!
- А вот посмотрим! Положи его в кроватку, и вот увидишь: он заревет!
- Но ведь...
- Положи его в кроватку, Овечка. Ну, пожалуйста, сделай мне одолжение, положи его в
кроватку. Вот увидишь...
Овечка взглядывает на мужа и кладет сына в кроватку. Гасить свет на этот раз ни к чему
- Малыш тотчас принимается реветь.
- Ну что? - злорадствует Пиннеберг. - А теперь возьми его на руки, вот увидишь:
сразу успокоится.
Овечка берет Малыша на руки, муж выжидательно глядит на нее. Малыш продолжает
кричать.
Пиннеберг столбенеет. Малыш ревет. Немного погодя Пиннеберг говорит:
- Вот тебе! Набаловала его, приучила к рукам! Позвольте вас спросить, милостивый
государь, что вам еще угодно?
- Ему больно, - кротко говорит Овечка. Она укачивает Малыша, он как будто
успокаивается, но затем снова начинает кричать.
- Милый, сделай одолжение, ложись спать. Может, ты еще уснешь!
- Уснешь тут!
- Ну прошу тебя, милый. Мне будет гораздо спокойнее, если ты это сделаешь. Ведь я
смогу прилечь на часок утром, а ты должен отдохнуть.
Пиннеберг смотрит на Овечку, потом хлопает ее по спине.
- Хорошо, Овечка, ложусь. Только в случае чего сразу разбуди.
Однако поспать не удается. Они ложатся, то он, то она, они носят сына на руках,
напевают, баюкают его: все напрасно. Крик то стихает до легкого похныкивания, то вновь
нарастает... Отец и мать стоят над сыном и глядят друг на друга.
- Это ужасно...- говорит Пиннеберг.
- Как он, должно быть, мучается!
- И зачем это? Такой маленький - и так мучается!
- Ах, и ничем-то я не могу ему помочь! - говорит Овечка и вдруг, почти в голос,
кричит, прижимая ребенка к груди:- Лапушка ты мой родненький, неужто я ничего не могу
для тебя сделать!
Малыш продолжает кричать.
- Что бы это могло быть? - бормочет про себя Пиннеберг.
- И сказать-то он ничего не может! И показать-то не может, где у него болит! Лапушка
ты моя, ну покажи маме, где у тебя бо-бо? Ну, покажи!
- Какие же мы глупые! - вне себя от ярости говорит Пиннеберг. - Ничего не знаем.
Если б мы что-нибудь знали, уж наверное могли бы помочь ему.
- И нам не у кого спросить.
- Пойду за врачом, - говорит Пиннеберг и начинает одеваться.
- У тебя нет квитанции больничной кассы.
- Ничего, и так пойдет. Квитанцию отдам после.
- В пять часов утра ни один врач не пойдет. Они все, как услышат про больничную
кассу, говорят: "Ничего, до утра потерпит".
- А я говорю: пойдет!
- Милый, если ты потащишь врача на нашу верхотуру, по приставной лестнице, выйдет
скандал. Чего доброго, он еще в полицию донесет, что мы здесь живем. Ах, да о чем толковать:
он и шагу не ступит по нашей лестнице - подумает, что у тебя недоброе на уме.
Пиннеберг сидит на краю постели и печально смотрит на Овечку.
- Да, ты, пожалуй, права, - кивает он. - Ну и сели же мы с тобою, фрау Пиннеберг.
Крепко сели. Вот уж не думали, не гадали.
- Ну что ты, - говорит Овечка. - Не надо так, мальчуган. Сейчас ты все в черном свете
видишь, а потом все снова будет хорошо.
- Это оттого, - говорит Пиннеберг, - что мы - ничто. Мы одиноки. И другие, такие
же, как мы, тоже одиноки. И каждый что-то о себе воображает. Вот если бы мы были рабочие!
Они называют друг друга "товарищ", помогают друг другу...
- Так, да не так, - отвечает Овечка. - Когда я иной раз вспоминаю, что рассказывал
отец, что он пережил...
- Да, конечно, - говорит Пиннеберг. - Я и сам знаю, что рабочие тоже не сахар. Но им
хоть нечего стыдиться своей нищеты. А вот наш брат, служащий, - мы, видите ли, что-то
собою представляем, мы почище иных прочих...
Малыш плачет. Они смотрят в окно: взошло солнце, стало совсем светло, они смотрят
друг на друга, и лица у них поблекшие, бледные, усталые.
- Милый мой! - говорит Овечка.
- Милая моя! - говорит он, и они берутся за руки.
- Не так уж все плохо, - говорит Овечка.
- Да, пока мы вместе, - соглашается он.
Потом они снова принимаются ходить из угла в угол.
- Право, не знаю, - говорит Овечка, - давать ему грудь или не давать? А вдруг у него
что-нибудь с желудком?
- И верно...- в отчаянии произносит он. - Что же делать?
Скоро шесть.
- Знаю! Знаю! - вдруг с жаром говорит она. - В семь часов сбегай в детскую
консультацию - тут всего-то минут десять ходьбы - и там не отставай от сестры, проси и
моли ее, чтобы она пошла с тобой.
- Верно, - отвечает он. - Верно. Может, что и выйдет. И к Манделю вовремя поспею.
- А пока пусть поголодает. Голод не повредит.
Ровно в семь часов утра в городскую детскую консультацию вваливается молодой человек
с бледным от бессонницы лицом, в съехавшем набок галстуке. Повсюду таблички: прием с
такого-то и до такого-то часу. И, уж конечно, сейчас никакого приема нет.
Он останавливается в нерешительности. Овечка ждет, но ведь нельзя же сердить сестер! А
вдруг они еще спят? Как же быть?
Мимо него по лестнице спускается дама, она чем-то напоминает фрау Нотнагель, с
которой он разговаривал в бассейне - тоже пожилая, тоже полная, тоже еврейка.
"Несимпатичная, - думает Пиннеберг. - Не стану спрашивать. Да и не сестра она".
Дама уже спустилась на целый лестничный марш, как вдруг она поворачивается и
взбегает по лестнице, останавливается перед Пиннебергом и глядит на него.
- Ну, молодой папаша, - говорит она. - В чем дело?
И улыбается.
"Молодой папаша" и улыбка - что ж ему еще надо! Господи, какая она симпатичная! Ну
конечно, есть все же люди, которые понимают, кто он, каково ему приходится. Например, эта
старая еврейка-попечительница - сколько тысяч отцов топтались до него здесь, на этой
лестничной площадке! Ей можно сказать все, и она все понимает, она только кивает и говорит:
- Да, да! - И открывает дверь, и кричит: - Элла! Марта! Ханна!
Из дверей высовываются головы.
- Пойдите кто-нибудь с этим молодым папашей, ладно? Они чем-то обеспокоены.
Потом полная дама кивает Пиннебергу, говорит
- Всего хорошего, надеюсь, не так уж все плохо! - и спускается вниз.
Немного погодя появляется сестра и говорит: "Ну что же, пойдемте", - и по пути можно
еще раз рассказать все, и сестра тоже не видит тут ничего особенного, только
...Закладка в соц.сетях
