Жанр: Драма
Маленький человек, что же дальше
... кивает и говорит:
- Будем надеяться, не так уж все плохо. Сейчас посмотрим.
И как хорошо, что к ним идет человек, который во всем разбирается, и из-за лестницы
тоже нечего было волноваться. Потому что сестра говорит только: "Как, на самый марс? Ну
идите вперед, а я следом!" - и лезет за ним со своею кожаной сумкой, как бывалый матрос на
мачту. А потом сестра и Овечка вполголоса переговариваются и рассматривают Малыша,
который, как нарочно, теперь совсем успокоился. Один только раз, как бы между прочим,
Овечка напоминает Пиннебергу:
- Милый, ты еще не ушел? Смотри не опоздай!
- Ничего, - бурчит он. - Теперь-то уж подожду. Может, еще за чем сходить
понадобится.
Они распеленывают Малыша - тот по-прежнему лежит спокойно; ему ставят градусник
- температура нормальная, разве что чуть-чуть повышенная; они подходят с ним к окну,
раскрывают ему ротик. Он лежит спокойно, как вдруг сестра что-то говорит, и Овечка с
взволнованным видом заглядывает ему в рот, а потом взволнованно кричит:
- Милый, поди-ка сюда! Скорее сюда, милый! У Малыша прорезался первый зубик.
Пиннеберг подходит, заглядывает в маленький, пустой ротик с бледно-розовыми деснами,
но ничего не видит. На помощь приходит палец Овечки, и - вот оно, маленькое красное
пятнышко, небольшая припухлость, а в ней торчит какая-то острая стекляшка. "Прямо как
рыбья кость, - думает Пиннеберг. - Прямо как рыбья кость!"
Но вслух он этого не говорит: женщины глядят на него с такой надеждой! Вслух он
говорит:
- Так вот оно что!.. Так, значит, все в порядке? Первый зуб.
И, немного погодя, с опаской:
- А сколько их всего прорежется?
- Двадцать, - отвечает сестра.
- Так много! - восклицает Пиннеберг. - И каждый раз он будет так реветь?
- Это когда как, - утешает его сестра. - Не все дети кричат при каждом зубе.
- Ну ладно, - говорит Пиннеберг. - Главное, знать, в чем дело. - И на него вдруг
нападает смех, сердце сжимает сладостно-щемящее чувство, как будто в его жизни произошло
что-то большое и важное. - Спасибо, сестра, - говорит он. - Спасибо. Нам-то совсем
невдомек было. Дай ему скорее грудь, Овечка, он, наверное, проголодался. А я теперь на всех
парах на работу. Привет, сестрица, спасибо. До свидания, Овечка. Будь здоров, Малыш.
И он убегает.
ЧТО В ЛОБ, ЧТО ПО ЛБУ. ФРОЙЛЯЙН ФИШЕР ПЕРЕД СУДОМ ИНКВИЗИТОРОВ.
ЕЩЕ ОДНА ОТСРОЧКА, ПИННЕБЕРГ!
На всех парах на работу - но уж никакие пары не помогают. Трамвай как провалился, а
когда он приходит, во всех светофорах вспыхивает красный свет; ночные страхи отступили,
радость за Малыша - у него прорезался первый зуб, он вовсе не болен! - бесследно
улетучивается. Появляются новые страхи, они ширятся и растут, они овладевают всем его
существом: что скажет Иенеке, ведь он опять опоздал!
- Пиннеберг - двадцать семь минут опоздания, - записывает швейцар. Ни единый
мускул не дрогнет в его лице - ведь каждый день кто-нибудь да опаздывает. Некоторые
осаждают его просьбами, этот - бледен.
Пиннеберг смотрит на свои часы.
- По моим только двадцать четыре.
- Двадцать семь, - решительно повторяет швейцар. - Да и какая разница: двадцать
четыре или двадцать семь? Что в лоб, что по лбу.
И тут он совершенно прав.
Слава богу, хоть Иенеке-то нет на месте. Слава богу, скандал разразится не сразу.
Но скандал разражается сразу. Это господин Кеслер, коллега Кеслер, проявляющий
кровную заботу об интересах фирмы Мандель. Он направляется прямо к Пиннебергу, он
говорит:
- Вам лучше сразу пройти в отдел личного состава к господину Леману.
- Да, - отвечает Пиннеберг. - Хорошо. - Он чувствует острую потребность сказать
что-нибудь такое, дать понять Кеслеру, что ничуть не трусит, тогда как на самом деле он
отчаянно трусит. - Теперь мне снова намылят холку. Я таки припоздал маленько.
Кеслер смотрит на Пиннеберга и форменным образом ухмыляется, хотя и не очень
заметно, ухмыляется одними глазами, нагло и откровенно. Он не говорит ни слова, а только
глядит на Пиннеберга. Затем поворачивается и уходит.
Пиннеберг спускается на первый этаж, идет через двор. Пожилая желтая фройляйн Землер
на своем посту. Когда Пиннеберг входит, она стоит в весьма недвусмысленной позе под дверью
господина Лемана. Дверь притворена, но не плотно. Фройляйн Землер делает шаг навстречу
Пиннебергу и говорит:
- Господин Пиннеберг, вам придется подождать.
Затем берет в руки папку с делом, раскрывает ее, отступает на шаг назад - и уже снова
стоит под дверью: разумеется, она просматривает дело!
Из кабинета господина Лемана доносятся голоса. Резкий, отчетливый голос -
Пиннебергу он хорошо знаком, это господин Шпанфус. Стало быть, там не только господин
Леман, но и господин Шпанфус, а вот раздается и голос господина Иенеке. Потом на мгновение
воцаряется тишина, и слышится голос молоденькой девушки, она что-то негромко говорит и
вроде бы плачет.
Пиннеберг сердито глядит на дверь, на фройляйн Землер, покашливает, делает движение
рукой: закройте дверь. Однако Землер, ничуть не стесняясь, говорит: "Тссс!" Она вся
раскраснелась, у нее разрумянились щеки - ну и Землер!
Из-за двери доносится голос господина Иенеке.
- Во всяком случае, фройляйн Фишер, вы признаете, что встречались с господином
Мацдорфом? Рыдания.
- Вы должны нам ответить, - мягко увещевает господин Иенеке. - Сможет ли
господин Шпанфус составить себе определенное мнение, если вы так упорствуете и не говорите
правды? - Молчание. - Да и господину Леману это тоже не нравится.
Фройляйн Фишер рыдает.
- Так, значит, фройляйн Фишер, - терпеливо продолжает господин Иенеке, - вы
встречались с господином Мацдорфом? Рыдания. Никакого ответа.
- Вот то-то и оно! - вдруг с живостью восклицает господин Иенеке. - Ну ладно.
Конечно, нам и так все известно, но вы бы очень выиграли, откровенно признавшись в своих
заблуждениях. - Короткая пауза, затем господин Иенеке заводится вновь: - Итак, фройляйн
Фишер, скажите же нам, что вы, собственно, при этом думали?
Фройляйн Фишер рыдает.
- Ведь думали же вы при этом что-нибудь! Видите ли, насколько я знаю, вы должны
были заниматься продажей чулок. Или вы полагали, что вас взяли сюда для общения с другими
служащими?
Никакого ответа.
- А последствия?.. - торопливой фистулой вдруг возглашает господин Леман. -
Неужели вы совсем не думали о последствиях?! Ведь вам едва исполнилось семнадцать лет,
фройляйн Фишер!
Молчание... Молчание.
Пиннеберг делает шаг к двери, фройляйн Землер глядит на него желтым, злым, но все же
торжествующим взглядом.
- Дверь!.. - вне себя от ярости говорит Пиннеберг, и тут в кабинете слышится девичий
голос, захлебывающийся, срывающийся на крик:
- Но ведь я же не так встречалась с господином Мацдорфом!.. Мы с ним друзья... Я же
не встречалась... Последние слова переходят в рыдания.
- Вы лжете, - слышится голос господина Шпанфуса. - Вы лжете, фройляйн. В письме
сообщается, что вы пришли из гостиницы. Или вы хотите, чтобы мы навели справки в
гостинице?..
- Господин Мацдорф во всем признался! - возглашает господин Леман.
- Закройте дверь! - снова говорит Пиннеберг.
- Ну, вы не очень-то здесь распоряжайтесь! - огрызается фройляйн Землер.
Девушка в кабинете кричит:
- Я никогда не встречалась с ним здесь, в магазине!
- Рассказывайте! - говорит господин Шпанфус.
- Нет, честное слово - нет!.. Господин Мацдорф работает на пятом этаже, а я на первом.
Как же нам было встречаться?
- А в обеденный перерыв? - фистулой верещит господин Леман. - В обеденный
перерыв, в столовой?
- Тоже нет, - торопливо возражает фройляйн Фишер. - Тоже нет. Вовсе нет. У
господина Мацдорфа обед совсем в другие часы, чем у меня.
- Ага! - злорадствует господин Иенеке. - Уж это-то можно сказать наверняка:
наводили справки и, должно быть, очень жалели, что ваши обеденные часы не совпадают!
- Это мое дело, чем я занимаюсь во внеслужебное время! - кричит девушка, и, кажется,
она больше не плачет.
- Ошибаетесь, - серьезно произносит господин Шпанфус. - Как раз в этом-то и
заключается ваша ошибка, фройляйн. Фирма Мандель кормит и одевает вас, фирма Мандель
дает вам возможность существовать. Поэтому мы вправе ожидать, чтобы во всех своих
поступках вы прежде всего руководствовались интересами фирмы Мандель.
Долгая пауза, и опять:
- Вы встречаетесь в гостинице. Вас может увидеть там кто-либо из покупателей.
Покупателю это неприятно, вам тоже неприятно, фирме - убыток. Может статься - будем
говорить откровенно, - ваше положение известным образом изменится, и по существующему
законодательству мы не можем вас уволить - опять убыток. Продавцу придется платить
алименты, жалованья не хватает, он будет постоянно озабочен, будет плохо работать - опять
убыток. Вы нанесли такой ущерб интересам фирмы, - внушительным тоном говорит господин
Шпанфус, - что мы вынуждены...
Снова пауза, затяжная. Но нет - фройляйн Фишер хранит молчание. И тогда господин
Леман торопливо заканчивает:
- Так как вы нарушили интересы фирмы, мы имеем право уволить вас без
предупреждения на основании пункта седьмого договора о найме. Мы осуществляем это право.
Вы уволены без предупреждения, фройляйн Фишер.
Молчание. Ни звука.
- Пройдите к секретарю, заберите свои документы и остаток жалованья.
- Минуточку! - быстро прибавляет господин Иенеке. - Чтобы вам не думалось, что с
вами поступили несправедливо: господин Мацдорф, разумеется, тоже будет уволен без
предупреждения.
Фройляйн Землер стоит у своего стола, когда из кабинета господина Лемана выходит
молоденькая девушка - красные, заплаканные глаза, бледное лицо. Она проходит мимо
Пиннеберга.
- Я должна получить документы, - обращается она к фройляйн Землер.
- Входите, - говорит фройляйн Землер Пиннебергу.
И Пиннеберг входит. Сердце у него так и колотится. "Теперь моя очередь, - думает
он. - Теперь моя!"
Но до него очередь еще не дошла - господа, собравшись у письменного стола, делают
вид, будто не замечают его.
- Возьмем кого-нибудь на ее место? - спрашивает господин Леман.
- Совсем ликвидировать место мы не можем, - замечает господин Шпанфус.
- Но пока затишье, пусть другие справляются. А пойдет на оживление, возьмем
кого-нибудь. Безработных сколько угодно.
- Верно, - говорит господин Леман.
Они поднимают глаза на Пиннеберга. Пиннеберг делает два шага вперед.
- Так вот, Пиннеберг, - начинает Шпанфус совсем другим тоном - в нем и следа нет
прежней серьезной отеческой озабоченности. Он попросту груб. - Вы сегодня опять опоздали
на полчаса. Чего вы этим добиваетесь - для меня несколько загадочно. Возможно, вы хотите
дать нам понять, что вам начхать на фирму Мандель - начхать и наплевать. Пожалуйста,
молодой человек, с превеликим удовольствием...- Он делает широкий жест в сторону двери.
В сущности говоря, Пиннеберг уже решил про себя, что теперь все равно, теперь его
наверняка выбросят на улицу. Но неожиданно появляется надежда, и он говорит чуть слышно,
сдавленным голосом:
- Прошу прощенья, господин Шпанфус, сегодня ночью у меня заболел ребенок,
пришлось бежать за сестрой... И беспомощно глядит на них.
- Ах, вот как, ребенок! - говорит господин Шпанфус. - На этот раз заболел ребенок. А
месяц, не то два месяца назад вы вечно опаздывали из-за жены. Через две недели у вас умрет
бабушка, а через месяц тетка сломает ногу...- Он выдерживает паузу, и затем с новой силой:
- Вы переоцениваете интерес, который фирма Мандель питает к вашей личной жизни. Ваша
личная жизнь не представляет для фирмы никакого интереса. Извольте устраивать ваши дела во
внеслужебное время.
Снова пауза, затем:
- Только фирма дает вам возможность жить личной жизнью, сударь! - Фирма -
во-первых, фирма - во-вторых и фирма - в-третьих, а там уж занимайтесь, чем хотите. Вы
живете нами, сударь, мы сняли с вас заботу о пропитании, понятно вам это? Ведь вы не
опаздываете в контору за получкой, когда приходит последнее число месяца.
Он едва заметно улыбается, улыбаются и другие; Пиннеберг понимает: сейчас было бы
очень кстати улыбнуться и ему, но, при всем желании, он не в силах выдавить из себя улыбку.
- Так зарубите себе на носу, - говорит в заключение господин Шпанфус, - при первом
же опоздании вы без предупреждения вылетите на улицу. Тогда узнаете, каково ходить в
безработных. Их и так уже вон сколько... Мы вполне поняли друг друга, не так ли, господин
Пиннеберг?
Пиннеберг в отчаянии глядит на него.
Господин Шпанфус улыбается.
- Ваш взгляд весьма красноречив, господин Пиннеберг. Однако мне хотелось бы
услышать и словесное подтверждение. Мы поняли друг друга?
- Да, - тихо произносит Пиннеберг.
- Хорошо, можете идти. И Пиннеберг уходит.
ОПЯТЬ ФРАУ МИА. ЭТО МОИ ЧЕМОДАНЫ! ЯВИТСЯ ЛИ ПОЛИЦИЯ?
Овечка сидит в своей маленькой крепости и штопает чулки. Малыш лежит в кроватке и
спит. На душе у нее так тоскливо. Ганнес за последнее время стал такой трудный, такой
растерянный и подавленный, легко раздражается и ко всему безразличен. Недавно, желая хоть
чем-нибудь порадовать его, она сварила ему к картошке яйцо. Когда она подала яйцо на стол,
он форменным образом набросился на нее! Что они, миллионеры, что ли? У него и так от забот
голова пухнет, а она...
С того дня он ходит тихий и подавленный, разговаривает с ней так ласково и всем своим
существом просит прощения. Ему не надо просить прощения, это совершенно излишне. Они
одно целое, ничто не может стать между ними, сгоряча брошенное слово может огорчить, но не
может ничего разрушить.
А ведь раньше все было иначе. Они были молоды, они были влюблены, и на всем -
искрящийся луч света, сверкающая серебряная жилка, пробивающаяся и сквозь самые мрачные
каменные толщи. А теперь все рассыпалось в прах. Груды унылого щебня, и лишь изредка
сверкающий обломочек. И опять щебень, и опять вдруг блеснет где-то искорка. Они еще
молоды, еще любят друг друга, - ах, быть может, они любят друг друга еще сильнее прежнего,
они привыкли друг к другу, - но все застлано мрачной пеленой - можем ли мы смеяться? Как
можно смеяться, смеяться от всей души, в этом мире оздоровленной экономики, руководители
которой наделали тысячи ошибок, тогда как униженные, растоптанные маленькие люди честно
выполняли свой долг?
"Немножко справедливости нам бы не помешало", - думает Овечка.
И как раз в тот момент, когда она так думает, снаружи доносится крик - это Путбрезе,
только Путбрезе, препирающийся с женщиной. Овечке кажется, что она уже где-то слышала
этот пронзительный, резкий голос, она напрягает слух - нет, она никак не может вспомнить
этот голос, скорее всего они спорят из-за какого-нибудь шкафа!
Но вот Путбрезе окликает ее.
- Милочка! - кричит он. - Фрау Пиннеберг! - орет он.
Овечка встает, проходит по своему чердаку к лестнице и смотрит вниз. Да, все-таки это ее
голос. Там внизу, рядом с Путбрезе, стоит ее свекровь, фрау Пиннеберг-старшая, и похоже, они
не очень-то мирно беседуют.
- Вот старуха к вам хочет, - говорит Путбрезе, тыча своим корявым пальцем в сторону
свекрови, и ретируется. Да так проворно ретируется, что даже плотно закрывает за собою дверь,
и обе женщины остаются в темноте. Но мало-помалу глаза привыкают, и Овечка снова
различает внизу коричневый костюм с модной шляпкой, а под ней - очень белое жирное лицо.
- Добрый день, мама, ты к нам? Ганнеса нет дома.
- Ты и впредь намерена разговаривать со мной оттуда? Или, может, все-таки скажешь,
как взобраться к вам наверх?
- По лестнице, мама, - отвечает Овечка. - Вот тут, прямо перед тобой.
- И это единственная возможность?
- Единственная, мама.
- Ну ладно. И чего вам не жилось у меня, хотелось бы мне, между прочим, знать? Ну да
мы еще поговорим об этом.
Лестница берется без особых затруднений - фрау Пиннеберг-старшую этим не испугать.
Она стоит на крыше кинозала и вглядывается в темноту, в запыленные стропила.
- Вы тут живете?
- Нет, мама, квартира там, за дверью. Пойдем, я тебе покажу. Она открывает дверь, фрау
Пиннеберг входит и осматривается.
- Ну что ж, в конце концов вам лучше знать, где вам больше подходит. Я предпочитаю
Шпенерштрассе.
- Да, мама, - говорит Овечка. - Если Ганнес не задержится сверхурочно, через
четверть часа он будет дома. - Ей так хочется, чтобы мальчуган был с нею. - Ты
разденешься, мама?
- Нет, спасибо. Я только на минутку. Что-то не тянет к вам в гости приходить, когда вы
так со мной обошлись!
- Нам было очень жаль...- неуверенно начинает Овечка.
- А мне - нисколько! Нисколько! - заявляет фрау Пиннеберг. - Но я молчу. Все же
довольно бесцеремонно было бросить меня одну, без всякой помощи... А вы, вижу, и
ребеночком успели обзавестись?
- Да, у нас мальчик, ему уже полгода. Его зовут Хорст.
- Хорст? А поостеречься вы не могли? Овечка твердо смотрит свекрови в глаза. В
данный момент она лжет, но это нисколько не отражается на твердости ее взгляда.
- Конечно, можно было и поостеречься, но мы не хотели.
- Вот как? Ну-ну. Вам лучше знать, позволяют ли вам это ваши обстоятельства. Я-то, во
всяком случае, нахожу, что это бессовестно - произвести ребенка на свет, не обеспечив его
будущее. А впрочем, пожалуйста, по мне, хоть дюжину, раз это доставляет вам удовольствие!
Она подходит к кроватке и злыми глазами рассматривает ребенка. Овечка уже давно
решила - сегодня с ней ничего не поделаешь. Обычно свекровь относилась к ней
мало-мальски прилично, но сегодня... Она попросту ищет ссоры. Быть может, все-таки лучше,
если Ганнес немного задержится.
С осмотром ребенка покончено.
- Кто это? - спрашивает фрау Пиннеберг. - Мальчик или девочка?
- Мальчик, - отвечает Овечка. - Хорст.
- Значит, мальчик! - говорит фрау Мари Пиннеберг. - Так я и думала. Вылитый отец,
вид такой же глупый, как у его папаши. Ну что ж, раз это доставляет тебе удовольствие...
Овечка молчит.
- Милая моя девочка, - говорит фрау Пиннеберг, расстегивает жакет и
присаживается. - Дуться на меня абсолютно ни к чему. Я говорю, что думаю. А, и ваш
роскошный туалет здесь! Похоже, это единственное, что у вас есть из мебели. Иной раз мне
думается, что следовало бы снисходительнее относиться к нашему Гансу - ведь он у нас
умственно отсталый. Туалетный столик...- говорит она, устремляя глаза на злополучный
туалет, и просто чудо, что лак не начинает пузыриться под ее взглядом.
Овечка молчит.
- Когда придет Яхман? - вдруг спрашивает фрау Пиннеберг так резко, что Овечка
вздрагивает. Фрау Пиннеберг довольна. - Вот видишь, от меня ничто не скроется, ваше логово
я тоже нашла, мне все известно. Когда придет Яхман?
- Господин Яхман, - отвечает Овечка, - был у нас несколько недель назад,
переночевал одну или две ночи и с тех пор больше не показывался.
- Вот как! - язвительно произносит фрау Пиннеберг. - А где он теперь?
- Этого я не знаю.
- Ага, этого ты не знаешь. - Фрау Пиннеберг замедляет темп, хотя и пышет злобой. Она
снимает жакетку. - А сколько он вам платит за то, чтобы вы держали язык за зубами?
- На такие вопросы я не отвечаю, - говорит Овечка.
- А вот напущу на вас полицию, девочка, - говорит фрау Пиннеберг, - так мигом
ответишь. Надеюсь, он сообщил вам, что его разыскивает полиция, этого шулера, этого
авантюриста? Или он сказал, что живет у вас из любви к тебе?
Эмма Пиннеберг стоит у окна и пристально смотрит в сад.
Нет, уж лучше бы Ганнес пришел поскорее. Она не сможет выставить свекровь за дверь. А
он сможет.
- Вот увидите, он вас подведет. Он всех обманывает. Что он со мной сделал!..
Голос фрау Пиннеберг звучит теперь несколько по-другому.
- Я не видела господина Яхмана два месяца с лишним, - говорит Овечка.
- Овечка, - говорит фрау Пиннеберг. - Овечка, если знаешь, скажи мне, где он,
Овечка? - она делает паузу. - Овечка, ну, пожалуйста, скажи мне, где он?
Овечка поворачивается и смотрит на свекровь.
- Не знаю. Правда не знаю, мама!
Обе женщины пристально глядят друг на друга.
- Ну ладно, - говорит фрау Пиннеберг. - Я хочу тебе верить. Я верю тебе, Овечка. Что,
он и вправду переночевал у вас всего два раза?
- По-моему, даже один.
- А что он говорил обо мне? Скажи, он здорово меня крыл?
- Ничего не говорил, - отвечает Овечка. - Ни слова. Он вообще не говорил со мной о
тебе.
- Так, - произносит свекровь. - Ни слова. - Она тупо глядит в одну точку. - В
общем, у вас очаровательный ребенок. Он уже говорит?
- Что ты, мама? Это в полгода-то?
- Нет? В таком возрасте они еще не говорят? Я все позабыла, а может, никогда толком и
не знала. Но позволь...- Следует долгая пауза. Пауза тянется все дольше, что-то страшное
таится в ней: ярость, страх, угроза...
- Вот! - наконец произносит фрау Пиннеберг и указывает на чемоданы, лежащие на
шкафу. - Это его чемоданы. Я их знаю. Это его чемоданы. Ах ты врушка, этакая беленькая
голубоглазая врушка! Я-то тебе поверила! Где он? Когда он придет? Ты приберегаешь его для
себя, и этот колпак Ганс согласен? Ах ты врушка!
- Мама...- вне себя от изумления говорит Овечка.
- Это мои чемоданы. Он мне задолжал сотни, тысячи, эти чемоданы принадлежат мне. И
уж он вернется, если чемоданы будут у меня...
Она тащит к шкафу стул.
- Мама, - робко говорит Овечка и пытается удержать ее.
- Отпустишь ты меня или нет? Сию же секунду отпусти меня!! Это мои чемоданы!
Она встает на стул и дергает за ручку чемодана. Карниз шкафа держит его.
- Он оставил у нас свои чемоданы! - кричит Овечка.
Но свекровь не слушает. Она дергает. Карниз отламывается, чемодан сдвинулся с места.
Чемодан довольно тяжелый, ей его не удержать, и он падает на пол, с грохотом ударяется о
кроватку. Малыш поднимает рев.
- Оставь чемоданы! - кричит Овечка, сверкая на свекровь глазами, и бросается к
ребенку. - Не то я вышвырну тебя за дверь...
- Это мои чемоданы! - кричит свекровь и дергает за другой. Овечка держит плачущего
ребенка на руках и старается сохранить спокойствие - через полчаса надо кормить Малыша,
ей нельзя волноваться.
- Оставь чемоданы, мама! - говорит она. - Они принадлежат не тебе, они должны
остаться здесь. - И, напевая вполголоса:
Ай-яй-яй! Какой большой
Хочет спатеньки со мной!
Нет, сейчас мы все исправим...
- Оставь чемоданы, мама! - снова говорит она.
- То-то он обрадуется, когда вернется к вам вечером! Второй чемодан с грохотом падает
на пол.
- А вот и он!
Она поворачивается к двери, которую кто-то открывает снаружи.
Но это не Яхман, это Пиннеберг.
- Что тут происходит? - тихо спрашивает он.
- Мама хочет забрать чемоданы господина Яхмана, - отвечает Овечка. - Она говорит,
это ее чемоданы. Господин Яхман задолжал ей.
- Договорись обо всем с Яхманом, мама, чемоданы останутся здесь, - произносит
Пиннеберг. И на этот раз Овечка восхищается своим мужем, так прекрасно он владеет собою.
- Ну, разумеется, - говорит фрау Пиннеберг. - Так я и знала, что ты во всем будешь
подпевать жене. Пиннеберги всегда были колпаками. Постыдился бы, тюфяк ты, вот ты кто...
- Милый! - умоляюще кричит Овечка. Но ей нечего бояться за него.
- Погостила, мама, пора и честь знать, - говорит Пиннеберг. - Нет, чемоданы оставь в
покое. Неужели ты думаешь, что сможешь снести их по лестнице, если я не захочу? Так, а
теперь сделай еще один шажок. Ты не хочешь проститься с женой? Впрочем, это не
обязательно.
- Я напущу на вас полицию!
- Осторожно, мама, тут порог.
Дверь с грохотом захлопывается, и Овечка слышит, как шум постепенно удаляется. Она
напевает колыбельную. "Только бы молоко не пропало".
Она выпрастывает грудь, Малыш улыбается, вытягивает губы трубочкой.
Немного спустя - ребенок уже сосет - Ганнес возвращается.
- Так, она ушла. Интересно все-таки знать, пришлет она полицию или нет? Расскажи, что
тут у вас произошло.
- Ты был великолепен, милый, - говорит Овечка. - Вот уж никогда бы не подумала.
Ты так прекрасно владел собой. Он смущен, ибо его хвалят по заслугам.
- Ах, что об этом толковать. Расскажи лучше, что здесь произошло.
Она рассказывает.
- Очень может быть, что Яхмана разыскивают. Я почти уверен в этом. А раз так, значит,
и у мамы рыльце в пушку, и в полицию она не заявит. Не то бы полиция уже давно была здесь.
Пиннеберги сидят и ждут. Ребенок накормлен, уложен в постельку и спит.
Пиннеберг водворяет чемоданы на шкаф, достает у хозяина столярного клею и
приклеивает карниз. Овечка собирает на стол.
Полиция не является.
АКТЕР ШЛЮТЕР И МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК С АККЕРШТРАССЕ. ВСЕ КОНЧЕНО.
Двадцать девятое сентября - Пиннеберг стоит за прилавком в магазине Манделя.
Сегодня двадцать девятое сентября, завтра тридцатое сентября, а тридцать первого сентября не
бывает. Пиннеберг подсчитывает, и лицо у него при этом очень печальное, можно даже сказать,
мрачное. Время от времени он достает из кармана бумажку, где записаны его дневные выручки,
изучает ее и снова подсчитывает. Но подсчитывать особенно нечего. Результат незыблемо
остается один и тот же: чтобы выполнить норму, за сегодня и завтра нужно наторговать на
пятьсот двадцать три с половиной марки.
Это невозможно, но он должен выполнить норму: иначе, что ему делать с семьей на
руках? Это невозможно, но перед лицом незыблемых фактов человек начинает верить в чудеса.
Как будто снова вернулись давно минувшие школьные годы: ненавистный Гейнеман раздает
контрольные работы по-французскому, а ученик Иоганнес Пиннеберг молится под партой:
"Господи, сделай так, чтобы у меня было всего три ошибки!" (хотя семь ошибок он уже знает).
Продавец Иоганнес Пиннеберг тоже молится: "Господи боже, пошли мне покупателя, которому
нужна фрачная пара. И выходное вечернее пальто. И... и..."
К нему подкатывается Кеслер.
- Ну что, Пиннеберг, как ваши акции? Пиннеберг, не поднимая головы:
- Спасибо. Не жалуюсь.
- Так, - говорит Кеслер и медленно повторяет:- Та-а-ак. Очень рад. А то вчера, когда
вы дали маху, Иенеке сказал, что вы здорово отстаете и теперь-то он вас рассчитает.
- Спасибо! Спасибо! - говорит Пиннеберг. - Я не жалуюсь. Иенеке, должно быть,
просто хотел вас подурачить... А как ваши дела?
- На этот месяц норма выполнена, вот я и спросил вас, хотел кое-что предложить.
Пиннеберг стоит как вкопанный. Он ненавидит этого человека, этого подхалима и ст
...Закладка в соц.сетях
