Жанр: Драма
Маленький человек, что же дальше
...ова не сказал".
- Да говорите же что-нибудь, - наседает Яхман. - Рассказывайте! Ведь это просто
нелепо: идут двое рядом и молчат. Это бросается в глаза.
"Бросается в глаза? - недоумевает Пиннеберг. - Кому?"- И вслух:
- Отличная стоит погода, вы согласны, господин... И едва не назвал его по имени.
- Поосторожнее, брат, - шепчет Яхман, и нарочито громко: - Да, погода и вправду
хоть куда.
- Но дождичек все же не повредит, - продолжает Пиннеберг, задумчиво рассматривая
спину седого господина, идущего на три шага впереди них. - Суховато все-таки.
- Да, дождичек не повредит, - сразу же соглашается Яхман. - Только не в воскресенье,
как по-вашему?
- Нет, конечно, нет! - отвечает Пиннеберг. - Только не в воскресенье!
И тут он чувствует, что иссяк, решительно иссяк. В голову ничего не приходит. Он искоса
взглядывает на Яхмана и замечает, что тот уже не пышет здоровьем, как прежде. И еще он
замечает, что Яхман тоже напряженно вглядывается в спину седого господина, идущего перед
ними.
- О боже, да говорите же что-нибудь, Пиннеберг, - нервничает Яхман. - Ведь есть же
у вас что рассказать. Когда я встречаю знакомого, с которым не виделся полгода, у меня всегда
находится что рассказать.
- А сейчас вы сами назвали меня по имени, - констатирует Пиннеберг. - Но куда,
собственно, мы идем?
- К вам, куда же еще? Я иду вместе с вами.
- Тогда нам нужно было свернуть налево, - замечает Пиннеберг. - Я живу теперь в
Альт-Моабите.
- Ну, так чего же вы не свернули? - сердится Яхман.
- Я думал, нам нужно идти за тем седым господином...
- Ах ты, боже мой! - говорит Яхман. - Неужто до вас еще не дошло?
- Нет, - признается Пиннеберг.
- Так вот, идите в точности так, как если бы вы шли домой. После я вам все объясню, а
пока разговаривайте со мной.
- Тогда нам опять налево, - замечает Пиннеберг.
- Ну и прекрасно, ну и идите себе налево, - сердится Яхман. - Как поживает ваша
супруга?
- У нас родился мальчик, - в отчаянии говорит Пиннеберг. - Жена здорова. Не могли
бы вы мне объяснить, что, собственно, произошло, господин Яхман? Я чувствую себя
болваном.
- О господи, надо ж было назвать мое имя! - кипятится Яхман. - Теперь он наверняка
пойдет за нами. Вы уж теперь хоть не оглядывайтесь, милейший!
Пиннеберг - ни звука, Яхман после вспышки - тоже ни звука. Они проходят квартал,
затем, свернув за угол, - еще квартал, переходят улицу - и вот они на пути, которым
Пиннеберг всегда ходит домой.
В светофоре красный свет, придется подождать.
- Вы еще видите его? - тревожно спрашивает Яхман.
- Но ведь вы же не велели... Нет, я его больше не вижу. Он еще раньше прошел прямо.
- Ах так! - произносит Яхман, и в голосе его слышится облегчение. - Стало быть, я
опять ошибся. Порою мне мерещатся призраки.
- Так не объясните ли вы мне, господин Яхман...- начинает
Пиннеберг.
- Нет. То есть объясню, но потом. Сейчас мы идем к вам. К вашей супруге. Вы говорите,
у вас мальчик? Или девочка? Прекрасно! Великолепно! Все прошло благополучно? Ну,
разумеется. Такая женщина! Видите ли, Пиннеберг, я никогда не мог понять, каким образом
ваша мамаша схлопотала себе сына. Тут была явная оплошка со стороны провидения, не только
фабрики резиновых изделий. Простите, ради бога. Ведь вы меня знаете. Где тут поблизости
цветочный магазин? Ведь мы пройдем мимо какого-нибудь цветочного магазина? А может,
ваша супруга предпочитает конфеты?
- Это совершенно излишне, господин Яхман...
- Я сам знаю, сам решаю, что лишне, а что не лишне, молодой человек. - О, как он
сразу взыграл, этот Яхман! - Цветы и пралине? Против этого не устоит ни одно женское
сердце. Правда, ваша мамаша устоит, ну да что о ней толковать, она - особый случай! Итак,
цветы и конфеты. Постойте, я сейчас.
- Только не надо...
Но Яхман уже скрылся в кондитерской. Две минуты спустя он выскакивает оттуда:
- Вы хоть имеете представление, какие конфеты любит супруга? Как насчет пьяных
вишен?
- Об алкоголе не может быть и речи, господин Яхман, - укоризненно говорит
Пиннеберг. - Ведь она еще кормит.
- Ах да, она кормит. Ну, разумеется. А собственно, что значит - она кормит? Ах да, она
кормит ребенка. Ну, разумеется! И в таком случае нельзя есть пьяных вишен? Вот не знал! Да,
нелегко жить на свете, доложу я вам.
Дотолковавшись до сути, он снова скрывается в кондитерской и немного погодя
возвращается, обремененный большущим пакетом.
- Господин Яхман! - с тревогой произносит Пиннеберг. - Так много? Право, не знаю,
как примет все это жена...
- А почему? Никто не заставит ее съесть все зараз. Это потому только, что я не знаю ее
вкуса. Столько разных сортов. Ну, а теперь глядите, как бы не пропустить цветочный магазин...
- Нет, уж это вы оставьте, господин Яхман. Это уж чересчур.
- Чересчур? Нет, вы только послушайте, что говорит этот молодой человек! Да знаете ли
вы вообще, что такое чересчур? |
- То, что вы собираетесь поднести цветы моей жене!
- Не-ет, молодой человек. Чур на одного, а через чур - ни для кого - вот это
действительно чересчур. На этот счет существует анекдот, только вам я его рассказывать не
стану, у вас нет вкуса к подобным вещам. А вот и магазин...
Яхман останавливается, что-то соображая.
- Понимаете, очень уж не хочется подносить вашей супруге этакие гильотинированные
цветочные трупы - лучше уж взять цветы в горшке. Это более подходит для молодой
женщины. Она все такая же белокурая?
- Господин Яхман, прошу вас!..
Но Яхман уже исчез. Проходит порядочно времени, и вот он появляется вновь.
- Вот такой магазин, господин Пиннеберг, как раз подошел бы вашей супруге. Надо бы
ей это устроить. Где-нибудь в хорошем районе, где эти идолы ценят, когда их обслуживает
такая красавица.
Пиннеберг не знает, куда деваться от смущения.
- Ну, господин Яхман, что моя жена красавица, это уж вы того...
- Не порите чушь, Пиннеберг, говорите лишь о том, в чем, сколько-нибудь смыслите!
Впрочем, не уверен, смыслите ли вы в чем-нибудь вообще. Красота!.. Вы небось думаете о
красотках кино - лица размалеванные, а душою жадные дуры.
- Целую вечность не был в кино, - грустно говорит Пиннеберг.
- Но почему же? В кино надо ходить регулярно - хоть каждый вечер, сколько душа
выдержит. Это придает уверенность в себе: сам черт мне не брат, другие в тысячу раз глупее...
Так, стало быть, идем в кино. Незамедлительно! Сегодня же вечером! А что сейчас идет?
Прочитаем на первой же афише...
- Но ведь первым делом, - ухмыляется Пиннеберг, - вы хотели купить жене
цветочный магазин?
- Ну, конечно... А вы знаете, это блестящая идея. Это было бы выгодное помещение
капитала. Но только...- Яхман тяжко вздыхает, перекладывает в одну руку два цветочных
горшка и пакет с конфетами, а освободившейся берет Пиннеберга под локоть. - Но только
ничего-то у нас не выйдет, юноша. Мои дела сейчас дрянь...
- Ну, так и нечего опустошать ради нас магазины! - возмущается Пиннеберг.
- Ах, не говорите ерунды! Не о деньгах речь. Денег у меня - вагон. Пока что. И все же
мои дела сейчас дрянь. В другом разрезе. Ну да мы еще поговорим об этом. Я все расскажу вам,
вам и вашей Овечке. А сейчас скажу только...- Он совсем близко наклоняется к Пиннебергу и
шепчет: - Ваша мамаша - стерва.
- Я всегда это знал, - с невозмутимым спокойствием говорит Пиннеберг.
- Ах, вы все понимаете не так, - говорит Яхман и высвобождает руку. - Да, стерва,
настоящая скотина, но при всем том - замечательная женщина... Нет, с цветочным магазином
пока что не выгорит...
- Из-за того старикана со всклокоченной бородой? - высказывает предположение
Пиннеберг.
- Что? Какой старикан?.. Ну что вы, Пиннеберг, - смеется Яхман, - это я вас
разыгрывал. Неужели до вас еще не дошло?
- Э, нет, - отвечает Пиннеберг. - Так я вам и поверил!
- Ну ладно. После сами увидите. А в кино мы сегодня вечером пойдем. Впрочем, нет,
сегодня вечером не выйдет, сегодня лучше поужинаем дома. Что у вас сегодня на ужин?
- Жареная картошка, - заявляет Пиннеберг. - И копченая селедка,
- А пить что будем?
- Чай. - отвечает Пиннеберг.
- С ромом?
- Жена в рот не берет спиртного!
- Правильно! Она кормит. Вот она - супружеская жизнь. Жена в рот не берет
спиртного. Значит, я тоже в рот не беру спиртного. Эх вы, бедняга!
- Но я совсем не люблю ром к чаю.
- Вы просто внушили себе это потому, что женаты. Будь вы холостяком, еще как бы
любили, все это знамения супружеской жизни. Ах, только не говорите мне, что я не был женат
и ничего в этом не понимаю. Я все прекрасно понимаю. Когда я жил с какой-нибудь женщиной
и у меня начинались такие знамения, как ром без чаю...
- Ром без чаю...- серьезно повторяет Пиннеберг. Но Яхман ничего не замечает:
- ...Да, вот именно, - тогда я порывал с ней, порывал бесповоротно, как бы тяжело мне
ни было... Так, стало быть, жареная картошка с кильками...
- С селедкой.
- Ага, селедка с чаем. Знаете что, Пиннеберг, я на минутку заскочу в магазин. Но уж это
в последний раз, честное слово... И Яхман исчезает в гастрономическом магазине. Когда он
появляется вновь, Пиннеберг весьма твердо говорит:
- А теперь вот что я вам скажу, господин Яхман...
- Да? - отзывается тот. - Между прочим, ничего с вами не случится, если вы возьмете
у меня пакет.
- Давайте. Так вот, нашему Малышу всего-навсего три месяца; Он еще ничего не видит,
ничего не слышит, ни во что не играет...
- К чему вы мне это рассказываете?
- К тому, что если вас вдруг осенит зайти в игрушечный магазин и купить моему сыну
мишку или железную дорогу, то вы меня больше у дверей не застанете!
- Игрушечный магазин, - произносит Яхман мечтательно. - Мишка... Железная
дорога... Послушать только, как выговаривает это папаша! А мы пройдем мимо игрушечного
магазина?
На Пиннеберга нападает смех.
- Я бегу, господин Яхман, - говорит он.
- Вы и впрямь чудак человек, Пиннеберг, - со вздохом говорит Яхман. - Ведь я в
некотором роде ваш отец.
НЕПРОШЕНЫЙ ПОСТОЯЛЕЦ. ЯХМАН ОТКРЫВАЕТ ХОРОШУЮ, ЗДОРОВУЮ
ЖИЗНЬ.
Они поздоровались - Овечка и Яхман, - после чего Яхман из вежливости постоял
минутку над постелькой Малыша и сказал:
- Слов нет, совершенно очаровательный ребенок.
- Весь в мать, - сказала Овечка.
- Весь в мать, - подтвердил Яхман.
Потом Яхман распаковался, и тут уж Овечка, при виде такого обилия вкусных вещей, из
вежливости сказала:
- Ах, господин Яхман, это вы совершенно напрасно!
Потом они поели и попили (чай был, картошки с селедкой не было), после чего Яхман
откинулся на спинку кресла и произнес благодушно:
- Ну, а теперь побалуемся сигарой.
На что Овечка необычайно энергично возразила:
- К сожалению, с баловством ничего не выйдет: курить в одной комнате с Малышом
воспрещается.
- Вы это серьезно? - спросил Яхман.
- Совершенно серьезно, - ответила Овечка решительно, а когда Хольгер Яхман тяжело
вздохнул, предложила: - Можете выйти на крышу и дымите себе на здоровье, муж всегда так
делает. Я выставлю вам свечку.
- Идет, - согласился Яхман.
И вот они начали моцион по крыше кинозала, взад-вперед, взад-вперед, Пиннеберг с
сигаретой, Яхман - с сигарой. Оба молчали. Свечка стояла на полу, и ее слабый свет не
достигал даже запыленных стропил.
Взад-вперед, взад-вперед. Рядышком, молча.
И, так как сигарету выкурить скорее, чем сигару, Пиннеберг успел юркнуть к Овечке и
пошушукаться насчет такого чрезвычайного происшествия.
- Что он сказал? - спросила Овечка.
- Ничего. Просто взял и пошел со мной.
- Вы с ним случайно встретились?
- Не знаю. Похоже, он меня поджидал. Но наверняка не знаю.
- Все это очень загадочно, - говорит Овечка. - Чего ему от нас надо?
- Понятия не имею. Началось с того, что ему взбрело в голову, будто какой-то седой
старик гонится за ним.
- Что значит - гонится?
- Ну, вроде как из уголовной полиции, что ли. И с мамашей он разругался. Возможно,
одно связано с другим.
- Так...- говорит Овечка. - И больше он ничего не сказал?
- Сказал. Завтра вечером он хочет сводить нас в кино.
- Завтра вечером? Он, что же, хочет остаться у нас? Но ведь он не может остаться у нас
на ночь. Лишней кровати у нас нет, а диван для него слишком короток.
- Разумеется, он не может остаться у нас... Ну, а вдруг возьмет да останется?
- Через полчаса, - говорит Овечка решительно, - я буду кормить Малыша. И если ты
ему до тех пор не скажешь, скажу я.
- Придется сказать, - со вздохом говорит Пиннеберг и выходит к молча
прогуливающемуся по крыше гостю.
Немного спустя Яхман тщательно притоптал окурок, глубоко вздохнул и сказал:
- Порою я вовсе не прочь поразмышлять. Вообще-то я охотнее говорю, но иной раз так
чудесно поразмышлять с полчасика.
- Вы разыгрываете меня! - протестует Пиннеберг.
- Нисколько, нисколько. Вот я сейчас раздумывал, каким я был в детстве...
- Ну и...? - говорит Пиннеберг.
- Не знаю, как вам сказать...- отвечает Яхман нерешительно. - Думаю, что теперь я
совсем не тот, каким был прежде. - Он присвистнул. - Возможно, я с самого начала испортил
себе всю музыку. Ведь, в сущности, я страшный воображала. Начинал-то я, видите ли, лакеем.
Пиннеберг молчит.
Яхман вздыхает.
- Ну да теперь уж бессмысленно говорить об этом. Тут вы совершенно правы. Вернемся
к вашей супруге?
Они входят, и Яхман в самом радужном настроении с места в карьер начинает болтать
всякую чушь.
- Так вот, фрау Пиннеберг, у вас самая фантастическая квартира на свете. Я немало
повидал на своем веку, но чтобы было столько фантастики и вместе с тем уюта... И как только
жилищный надзор разрешает такое! Уму непостижимо!
- Он и не разрешает, - замечает Пиннеберг. - Мы живем здесь без прописки.
- Без прописки?
- Ну да, ведь, в сущности, это не квартира, а складское помещение. И то, что мы тут
проживаем, известно лишь нашему хозяину, который сдал нам склад. Формально мы
прописаны у него внизу.
- Так...- раздумчиво произносит Яхман. - Стало быть, никто, даже полиция, не знает,
что вы тут живете?
- Никто, - подтверждает Пиннеберг и бросает выразительный взгляд на Овечку.
- Это хорошо, - говорит Яхман. - Очень хорошо. - И обводит комнаты прямо-таки
любовным взором.
- Господин Яхман, - говорит Овечка, принимая на себя роль херувима с мечом. - Я
должна перепеленать и покормить на ночь ребенка...
- Хорошо, - повторяет Яхман. - Не смущайтесь моим присутствием. А после этого и
нам лучше сразу отправиться на боковую. Я сегодня весь день в бегах, страшно устал. Я тем
временем сооружу себе ложе на диване. Подушки и стулья есть...
Супруги переглядываются. Потом Пиннеберг поворачивается, подходит к окну и начинает
барабанить пальцами по стеклу. Его плечи вздрагивают. Овечка говорит:
- Как только вам не стыдно, господин Яхман! Я сама приготовлю вам постель.
- Тем лучше, - говорит Яхман. - Тогда я смогу наблюдать кормление. Я уже давно
мечтал увидеть нечто подобное.
С гневной решимостью Овечка берет сына с постели и принимается распеленывать его.
- Подойдите поближе, господин Яхман, - говорит она. - Рассмотрите все как следует.
Малыш начинает кричать.
- Видите? Это так называемые пеленки. Они отнюдь не благоухают.
- Мне это нипочем, - отвечает Яхман. - Я прошел войну, и никто и ничто не в
состоянии хоть на минуту отбить у меня аппетит. Овечка беспомощно опускает плечи.
- Ах, ничем-то вас не проймешь, господин Яхман, - говорит она. - Вот смотрите,
смазываем попку маслом, чистейшим оливковым маслом...
- А это зачем?
- Затем, чтобы не подопрела. Мой сын ни разу не подопревал.
- Мой сын ни разу не подопревал, - мечтательно произносит Яхман. - Господи, как
это звучит! Мой сын ни разу не солгал. Мой сын ни разу не огорчил меня... Ну и ловко же вы
орудуете пеленками, просто изумительно. Да, матерью надо родиться. Прирожденная мать...
- Уж не фантазируйте вы, - смеется Овечка. - Спросите-ка лучше у мужа, каково нам
пришлось а первый день... Ну вот, а теперь прошу вас отвернуться на минутку...
Яхман послушно идет к окну и упирается взглядом в безмолвный ночной сад, где в
отблесках света тихо колышутся ветви деревьев ("Они словно переговариваются между собой,
Пиннеберг"), а Овечка тем временем сбрасывает платье, спускает бретельки комбинации,
накидывает купальный халат и дает сыну грудь. Он сразу перестает кричать, с глубоким
вздохом, почти со всхлипом, хватает грудь и начинает сосать. Овечка склонила к нему лицо, а
мужчины, привлеченные внезапно наступившей тишиной, поворачиваются и молча смотрят на
мать и дитя.
Не так уж долго молча, ибо Яхман говорит:
- Да, Пиннеберг, я все сделал не так... Хорошая, простая жизнь... Хорошая, здоровая
жизнь...- Он ударяет себя по лбу. - Ах, я старый осел! Старый осел!
А потом они ложатся спать.
ЯХМАН В РОЛИ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ. МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК В РОЛИ БОГА, НО
МЫ-ТО С ТОБОЮ ВМЕСТЕ!
Наутро Пиннеберг стоит среди штанов за прилавком сам не свой: нелегко молодожену
сознавать, что за гостя он приютил у себя, в своей крохотной квартирке, собственно говоря,
состоящей из одной комнаты. То и дело припоминается Яхман в ту ночь, когда он принес им
деньги, чтобы уплатить за квартиру, как он рвался к постели Овечки.
Ну, хорошо, тогда Яхман напился, допустим. Вчера вечером он был совсем другим
человеком, очень даже симпатичным. И все-таки веры ему нет, а уж доверия тем более.
Пиннеберг стоит за прилавком, а у самого пятки чешутся: поскорее бы домой! Но,
разумеется, когда он приходит домой, там все в полном порядке. Настроение у Овечки
прекрасное, они любуются Малышом, и Пиннеберг лишь вскользь бросает гостю, который
роется у окна в чемодане:
- Добрый вечер, господин. Яхман!
- Добрый вечер, юноша, - отвечает тот. - Бегу, бегу...- вот он уже за дверьми - они
слышат, как он с грохотом скатывается по лестнице.
- Ну, как он? - спрашивает Пиннеберг.
- Очень симпатичный. - отвечает Овечка. - В сущности говоря, он просто симпатяга.
С утра очень нервничал, все говорил о своих чемоданах - дескать, не мог бы ты забрать их с
вокзала Зоопарк
- И что ты ему сказала?
- Пусть тебя и спрашивает. Но он только что-то пробурчал. Потом три раза спускался с
лестницы и каждый раз возвращался. Потом подсел к Малышу, звякал над ним ключами и
распевал песенки. Потом вдруг подхватился и побежал...
- Набрался-таки духу.
- А потом явился с чемоданами, и теперь сам не свой от радости. Без конца роется в
своих манатках, сует в плиту какие-то бумажки. Да, он сделал изобретение.
- Изобретение?
- Он слышать не может, когда Малыш кричит. Просто с ума сходит, подумать только:
бедный крошка уже сейчас воюет против всего света! Тут нет никакой трагедии, говорю я ему,
Малыш голоден, только и всего. Так что бы ты думал: он хотел, чтобы я сию же минуту
покормила Малыша. А когда я отказалась - он изругал меня в пух и прах! Это, говорит, ваша
родительская блажь, воспитательные фанаберии, задурили себе голову невесть чем. Потом он
захотел выйти с ним погулять, потом - вывезти его в коляске. Можешь ты себе это
представить: Яхман с детской коляской в Тиргартене! Я, конечно, и слышать об этом не хочу, а
Малыш ревет и ревет...
Она замолкает, так как Малыш, словно услышав, о чем речь, подает голос, тоненько и
яростно...
- Вот, пожалуйста! Сейчас увидишь, что изобрел Яхман...
Она берет стул и приставляет его к кроватке. На стул она кладет свой чемоданчик, затем
приносят будильник и ставит его на чемоданчик.
Пиннеберг с интересом наблюдает.
Будильник, обыкновенный кухонный будильник-громобой, тикает над самым ухом
Малыша. Он тикает очень громко, но, разумеется, когда ревет Малыш, тиканья просто не
слышно. Сперва Малыш ревет не переставая, но ведь и ему надо рано или поздно сделать
короткую передышку, чтобы набрать в грудь воздуха. Потом он снова заходится ревом.
- Еще не заметил, - шепчет Овечка.
Э, нет, пожалуй, он все-таки уже заметил. Следующая передышка наступает гораздо
скорее и длится гораздо дольше. Малыш как будто прислушивается: тик-так, тик-так - без
конца.
Потом он снова ревет. Но теперь уже без прежней настойчивости. Он лежит, весь красный
от натуги, с беленьким хохолком на темечке, с маленьким, смешно надутым ротиком, и смотрит
прямо перед собой, явно ничего не видя; маленькие пальчики лежат на одеяле. Конечно, ему
ужасно хочется реветь, ведь он голоден, в животе у него бурчит, а раз так - надо реветь. Но
теперь что-то происходит у него над ухом: тик-так, тик-так - без конца.
Без конца, да не совсем. Начнешь реветь - звук пропадает. Перестанешь - вот он, тут
как тут. Надо проверить. Он пробует ревануть, так, совсем немножечко - и нету тик-така. Он
умолкает - тик-так опять тут как тут. Тогда он умолкает окончательно, он вслушивается,
вероятно, в его мозгу ни для чего не осталось больше места: тик-так, тик-так. А бурчанье в
животе ушло куда-то глубоко-глубоко да так там и осталось.
- Похоже, и вправду действует, - шепчет Пиннеберг. - Ну и молодец же этот Яхман,
как он только додумался?
- Испытываете мое изобретение? - доносится из дверей голос Яхмана. - Действует?
- Похоже, что так, - отвечает Пиннеберг. - Вопрос только, надолго ли?
- Ну как, мадам? Известна ли господину супругу наша программа? Одобрил он ее?
- Нет, он еще ничего не знает. Так вот, милый, господин Яхман приглашает нас. Будем
кутить вовсю, кабаре и бар - понимаешь? А для начала - кино.
- Ну что же, - отвечает Пиннеберг. - Ты получила свое, Овечка. Кутнуть, господин
Яхман, это давнишняя мечта ее жизни. Отлично!
Спустя час они сидит в кино, в ложе. Свет гаснет, и затем...
Спальня, две головы на подушках: юное, свежее, как роза, лицо женщины и лицо
мужчины постарше, сохраняющее озабоченное выражение даже во сне.
Потом появляется циферблат будильника, будильник поставлен на половину седьмого.
Мужчина беспокойно задвигался, повернулся и, еще впросонках, протянул руку к будильнику:
двадцать пять минут седьмого. Мужчина вздыхает, ставит будильник на место и снова
закрывает глаза.
- Тянет до последней минуты. - неодобрительно замечает Пиннеберг.
В ногах большой кровати что-то белеется: детская кроватка. В ней спит ребенок, положив
головку на руку, рот его полуоткрыт.
Будильник звонит, молоточек точно взбесился, так и колотит о металлическую чашечку
- не молоточек, а сущий дьявол! Мужчина разом вскакивает, спускает ноги с кровати -
тощие ноги без икр, поросшие жидким черним волосом.
Зал хохочет.
- У настоящих героев экрана, - говорит Яхман, - вообще не должно быть волос на
ногах. Фильм провалится, это бесспорно.
Но, быть может, героиня спасет его? Она сказочно красива, это несомненно: когда
будильник зазвонил, она приподнялась на локте, одеяло скользнуло вниз, рубашка слегка
приоткрылась, и благодаря искусному повороту, спадающему одеялу и колышащейся рубашке
у зрителей на секунду создалось впечатление, что они увидели ее грудь. Приятная атмосфера,
ничего не скажешь - а она уже натянула одеяло на плечи и снова уютно устроилась в постели.
- Это и есть заглавная стерва, - говорит Яхман. - Не прошло и пяти минут, а она уже
прет на тебя раскрытой грудью. Господи, как все это элементарно просто!
- Зато красивая! - замечает Пиннеберг.
Муж давно уже натянул брюки, ребенок сидит в кроватке и кричит: "Папа, мишку!" Отец
подает ему мишку, а он уже требует куклу. Муж бежит на кухню, ставит греться воду - он
такой худой, мозглявый. Ну и беготни у него! Подать куклу ребенку, накрыть стол к завтраку,
приготовить бутерброды, а тут и чайник вскипел - надо заварить чай, побриться, а жена лежит
в постели, свежа как бутон розы.
Но вот и она встала, - нет, она очень даже симпатичная, она вовсе не "такая", она сама
приносит себе в ванную теплой воды для умывания. Муж посматривает на часы, играет с
ребенком, разливает чай, выскакивает на лестницу - не принесли ли молоко. Нет, только
газету. Тем временем жена умылась и прямехонько к своему месту за столом. Каждый берет по
листу газеты, чашку чая, хлеб.
Из спальни доносится крик: кукла свалилась с кровати; отец бросается поднимать...
- Какое идиотство! - недовольно морщится Овечка.
- Верно, но все же хочется знать, что будет дальше. Ведь должно же быть что-нибудь
дальше.
Яхман произносит одно только слово:
- Деньги.
И надо же! Он таки прав, этот заядлый киношник: жена отыскала в газете объявление о
продаже, ей хочется что-то купить. Муж возвратился к столу, следует бурное объяснение. Где
ее деньги на хозяйство? Где его деньги на карманные расходы? Он показывает свой кошелек,
она показывает свой. А настенный календарь показывает семнадцатое. В дверь стучится
молочница - за ними должок. Облетают листки календаря: восемнадцатое, девятнадцатое,
двадцатое... тридцать первое! Муж сидит, подперев голову руками, рядом с пустыми
кошельками лежит мелочь. А календарь все шелестит, шелестит...
О, как хорошеет эта женщина, как вдруг расцветает ее красота! Она ласково уговаривает
его, гладит по голове, берет за подбородок, подставляет губы. Как сияют ее глаза!
- Вот стерва! - говорит Пиннеберг. - Что ж он теперь будет делать?
Ах, он тоже разогревается, он обнимает ее. Объявление о продаже всплывает и исчезает,
календарь, шелестя, отсчитывает еще четырнадцать дней, ребенок играет с мишкой - мишка
обнимает куклу, - на столе лежит жалкая кучка денег... Жена сидит на коленях у мужа...
Все пропадает, и из непроглядной тьмы, медленно проясняясь, проступают очертания
сверкающего банковского зала с окошечками касс. Вот стол за проволочной решеткой, вот
пачка денег - решетка полуоткрыта, но внутри никого не видно... Вот они, тугие пачки
бумажек, вот они, столбики серебра и меди! Одна пачка надорвана, и сотенные веером легли на
стол.
- Деньги, - хладнокровно замечает Яхман. - Публике так нравится смотреть на деньги.
Но слышал ли его Пиннеберг? Слышала ли его Овечка? Снова наплывает тьма - долгим
наплывом, густым наплывом. Слышно, как дышат люди в зале - долгими вздохами, глубокими
вздохами... Овечка слышит дыхание Ганнеса, Ганнес слышит дыхание Овечки.
Снова светло. Ах ты, господи, если и есть что хорошее в жизни, так в кино не покажут -
женщина окончательно привела себя в порядок и закуталась в спальный халат. Супруг
...Закладка в соц.сетях
