Жанр: Драма
Маленький человек, что же дальше
...так, Пиннеберг
приходит домой, к своей Овечке, и спрашивает:
- Деньги пришли?
Овечка лишь плечами пожимает.
- Нет. Зато есть письмо оттуда.
Пиннеберг вскрывает конверт, и в ушах его снова звучит наглое: "Решение принято!"
Попадись он сейчас ему в руки, этот его собрат, попадись он только ему в руки!..
Итак: письмо и два красивых анкетных листа. Нет, до денег еще не дошло, с деньгами
надо еще потерпеть.
Бумага. Письмо и два анкетных листа. Так просто сесть и заполнигь их. Э, нет, голубчик,
так просто это не делается. Прежде всего позаботься получить официальное свидетельство о
рождении - "специально для представления в кассу", - простая больничная справка, понятно,
нас не устраивает. Затем аккуратненько заполни и подпиши анкеты. Правда, в них сплошь и
рядом спрашивается о том, что уже есть в нашей картотеке: сколько ты зарабатываешь, в каком
году родился, где живешь, но анкета никогда не повредит.
А теперь, голубчик, главное. Твое дело, пожалуй, легко провернуть в один день, только
изволь представить нам справки больничных касс, в которых ты и твоя супруга состояли за
последние два года. Нам. правда, известно: врачи придерживаются того мнения, что женщины,
в общем, вынашивают младенца только девять месяцев, но для пущей верности - пожалуйста,
справки за два последних года. Быть может, тогда нам посчастливится спихнуть расход на
какую-нибудь другую больничную кассу.
Не откажите в любезности, господин Пиннеберг, потерпите с вашим делом до получения
требуемых документов.
Пиннеберг смотрит на Овечку, Овечка смотрит на Пиннеберга.
- Только не надо так волноваться! - говорит она. - Ничего ты с ними не поделаешь.
- О господи! - стонет Пиннеберг. - Какие мерзавцы! Попадись тот тип мне в руки...
- Да перестань же, - говорит Овечка. - Мы немедленно напишем в наши кассы,
вложим конверты с марками...
- Во сколько это опять обойдется!
- ...и через три, самое большее - через четыре дня соберем справки и перешлем в кассу.
В конце концов Пиннеберг садится и пишет. У него все просто: ему надо написать лишь в
свою больничную кассу в Духерове, а вот Овечка, к сожалению, состояла раньше в двух
различных кассах в Плаце. Ну что ж, теперь посмотрим, ведь ответят же когда-нибудь эту
субчики. "...Не откажите в любезности, потерпите до получения требуемых документов!.."
Когда письма написаны, когда Овечка уже спокойно сидит в своем красно-белом
купальном халатике с малышом у груди и тот сосет, сосет, сосет, - Пиннеберг в последний раз
обмакивает перо в чернила и своим красивейшим почерком принимается писать жалобу в
надзор персонального обеспечения.
Нет, это не жалоба, так далеко он не зашел, это всего-навсего запрос: вправе ли касса
обусловливать выплату пособия наличием данных документов? И действительно ли он должен
представить справки больничных касс за два года?..
И, кроме того, это просьба: не могли бы вы помочь мне поскорее получить деньги? Они
мне очень нужны.
Овечка не возлагает особых надежд на это письмо.
- Так они для тебя и расстарались.
- Но это же несправедливо! - возмущается Пиннеберг. - Пособие на кормление
должно выплачиваться во время кормления. Иначе какой же в этом смысл?
И действительно, Пиннеберг как будто прав. Три дня спустя приходит открытка: по его -
заявлению проводится расследование, о результатах которого его известят.
- Вот видишь! - торжествует он.
- Да что же тут расследовать? - спрашивает Овечка. - Дело то-то ясное.
- А вот увидишь! - говорит он.
После этого наступает затишье. Заветные пятьдесят марок, разумеется, израсходованы, но
тут следует очередная получка, и из нее снова откладываются сто марок. Ведь деньги должны
прийти со дня на день.
Но деньги все не приходят, и расследование, по-видимому, еще не дало результатов.
Приходят только справки от больничных касс из Духерова и Плаца. Все это: справки, анкеты,
официальное свидетельство о рождении, которое давно получила Овечка, - Пиннеберг
собирает вместе и относит на почту.
- Интересно, что будет дальше, - говорит он.
Но на самом деле ему уже совсем не интересно: он так злился, он ночами не мог заснуть
от ярости, и все без толку. Мы не в силах что-либо изменить, перед нами стена: хоть лбом об
нее бейся, ничего не изменится,
И вдруг приходит деньги; приходят действительно быстро, их выслали сразу же после
получения документов.
- Вот видишь, - в который уже раз говорит он. Овечка видит, но предпочитает
промолчать: не дай бог, он опять рассердится. - Интересно, какое такое расследование
предпринял надзор. Уж теперь-то эти субчики в кассе получат по шапке!
- Едва ли тебе теперь ответят, - замечает Овечка. - Ведь мы получили деньги.
И действительно, она как будто права: проходит неделя, потом другая, третья, начинается
четвертая...
- Этих господ я тоже не совсем понимаю, - время от времени говорит Пиннеберг, меж
тем как одна неделя сменяет другую. - Ведь я же писал им, что мне нужны деньги, а они
прохлаждаются. Ерунда какая-то.
- Они не ответят, - снова говорит Овечка.
Но на этот раз она не права. К исходу четвертой недели они ответили - ответили коротко
и с достоинством, что считают вопрос исчерпанным, поскольку господин Пиннеберг уже
получил деньги.
И это все? Ведь Пиннеберг спрашивал, вправе ли касса требовать от него документы,
собрать которые весьма и весьма сложно?
Да, для этого почтенного органа - все. К чему затруднять себя ответом на его вопросы,
раз Пиннеберг получил деньги?
И, однако, это не все. Остаются еще важные господа, что сидят в том великолепном
здании, в правлении кассы; один из их низших представителей, молодой человек за
перегородкой, в свое время очень мило разделался с Пиннебергом. Теперь важные господа
разделываются с Пиннебергом самолично. Они послали в надзор персонального обеспечения
письменное разъяснение по делу служащего Пиннеберга, и теперь надзор пересылает копию
этого письма господину Пиннебергу.
Что же они пишут? Что его жалоба необоснованна. Ну, разумеется, что другое могут они
написать? Но почему все-таки она необоснованна?
Потому что господин Пиннеберг - растяпа. Посудите сами, ему следовало уже такого-то
и такого-то представить официальное свидетельство о рождении, а он послал его в кассу лишь
неделю спустя! "По чьей вине произошла задержка, легко установить по документам", -
пишет касса.
- И эти субчики ни слова не пишут о том, что они потребовали еще и справки
больничных касс за два года! - кричит Пиннеберг. - Они потребовали кучу справок, а
достать их сразу нельзя!
- Вот видишь, - говорит Овечка.
- Вижу, - вне себя от ярости говорит он. - Все они мерзавцы. Они врут и
передергивают, а потом нас же выставляют склочниками. Но уж теперь-то...- Он вдруг
умолкает и погружается в раздумье.
- Что - теперь? - спрашивает Овечка.
- Я еще раз напишу в надзор, - торжественно заявляет он. - Я скажу им, что для меня
вопрос не исчерпан, что дело не только в деньгах, они передернули факты. Эти штучки пора
бросать! С нами должны обращаться по-людски, мы тоже люди.
- А есть ли смысл?.. - спрашивает Овечка.
- Что же, значит, им все дозволено? - вне себя от ярости говорит он. - Довольно и
того, что они живут припеваючи, в своих теплых, роскошных дворцах и управляют нами! А
теперь еше и измываться над нами, в склочники нас записывать! Нет, я этого так не оставлю! Я
буду защищаться, я не буду сидеть сложа руки!..
- Нет, нету смысла, - твердит свое Овечка. - Не стоит связываться. Посмотри, ты уже
сейчас сам не свой от волнения. Ты выматываешься на работе, а они приходят в свои конторы
свеженькие как огурчики, они располагают своим временем и могут перезваниваться с
господами из надзора, и, уж конечно: они будут стоять друг за друга, а не за тебя. Ты вконец
изведешься, а они только посмеются над тобой.
- Но ведь надо же что-то делать! - в отчаянии кричит он. - Я просто больше этого не
вынесу! Неужели мы должны со всем мириться? Неужели мы должны допускать, чтобы нами
помыкали?
- Теми, кем мы могли бы помыкать, мы помыкать не хотим, - говорит Овечка и берет
Малыша, чтобы покормить его на ночь. - Я еще от отца слышала: один тут ничего не сделает,
над ним только посмеются, когда он будет дрыгаться у них на глазах. Для них это
удовольствие.
- Но ведь можно же...- заводит свое Пиннеберг.
- Нельзя, - отвечает Овечка, - Нельзя. Перестань.
И смотрит так сердито, что Пиннеберг, совершенно обескураженный, лишь на мгновение
задерживает на ней взгляд и тут же отводит его. Такой он ее еще не видел.
Он подходит к окну, выглядывает в сад и вполголоса произносит
- Вот возьму и в следующий раз буду голосовать за коммунистов.
Овечка молчит. Ребенок спокойно сосет грудь.
АПРЕЛЬ НАГОНЯЕТ СТРАХУ. ГЕЙЛЬБУТ ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ. КУДА ДЕЛСЯ
ГЕЙЛЬБУТ. ГЕЙЛЬБУТ ПРОПАЛ.
Наступил апрель, настоящий переменчивый апрель: то солнце, то ненастье, то ливни с
градом; зазеленела трава, зацвели маргаритки, бурно пошли в рост кусты и деревья. Господин
Шпанфус у Манделя тоже бурно пошел в рост, и продавцы в отделе готового мужского платья,
что ни день, сообщали друг другу о все новых его усовершенствованиях. По большей части они
сводились к тому, чтобы заставить продавца работать за двоих, а если работы невпроворот -
приставлять к нему ученика.
- Как твои дела? - время от времени спрашивает Гейльбут у Пиннеберга. - Сколько
выручил?
Пиннеберг отводит взгляд и, лишь после того как Гейльбут повторяет вопрос: "Да говори
же: сколько? У меня больше чем надо", - смущенно отвечает:
- Шестьдесят. Или:
- Сто десять, только мне ничего не надо, как-нибудь справлюсь.
А потом они устраивают так, что Пиннеберг оказывается возле Гейльбута, когда тот
продал костюм или пальто, и Пиннеберг записывает продажу в свою чековую книжку.
Разумеется, тут уж держи ухо востро. Иенеке во все сует нос, а стукач Кеслер и подавно
во все сует нос. Но они с Гейльбутом очень осторожны, они дожидаются, пока Кеслер уйдет
обедать, а если случится, что он все же подкатится к ним, они говорят, что Пиннеберг помог
обработать покупателя, и Гейльбут с невозмутимым спокойствием спрашивает, не желает ли
господин Кеслер получить по морде.
Увы! Где те времена, когда Пиннеберг считал себя хорошим продавцом? Теперь все стало
иначе, совсем иначе. Конечно, и покупатель теперь не тот - куда труднее прежнего. Приходит,
например, этакий здоровенный, раскормленный лоб со своей половиной, спрашивает ульстер:
- Не дороже двадцати пяти марок, молодой человек! Понимаете? Один мой партнер по
скату купил за двадцать - чистая английская шерсть, двусторонняя, понимаете?
- Вероятно, вам несколько преуменьшили стоимость покупки, - тонко улыбается
Пиннеберг. - Ульстер из чистой английской шерсти за двадцать марок...
- Послушайте, молодой человек! Не рассказывайте мне, пожалуйста, будто мой приятель
надул меня. Он порядочный человек, понимаете? Не хватало еще, понимаете, чтобы вы чернили
моих друзей, - кипятится здоровяк.
- Прошу прощенья, - пытается поправить дело Пиннеберг.
Кеслер смотрит на него, господин Иенеке стоит за вешалкой справа. Но никто не
приходит на помощь. Пиннеберг дал маху.
- Зачем вы раздражаете покупателей? - мягко спрашивает господин Иенеке. - Раньше
вы были совсем другим, господин Пиннеберг.
Да, Пиннеберг и сам знает, что раньше он был совсем другим. Во всем виноват магазин
Манделя. Все началось с этих проклятых норм выручки - пропала уверенность в себе. В
начале месяца дело еще идет кое-как: у людей есть деньги, они кое-что покупают, Пиннеберг
отлично справляется с заданием и уверен в себе: "В этом месяце наверняка обойдусь без
Гейльбута".
Но потом наступает день, а может, и не один, когда покупателей нет. "Завтра нужно
наторговать на триста марок", - думает Пиннеберг, уходя вечером от Манделя.
"Завтра нужно наторговать на триста марок", - это его последняя мысль, когда он уже
поцеловал Овечку на ночь и лежит в темноте. Трудно заснуть с такой мыслью, она мучит его
день и ночь.
"Сегодня нужно наторговать на триста марок", - и при вставанье, и за кофе| и по пути на
работу, и в магазине - всегда и везде: "На триста марок".
Вот явился покупатель - ему нужно пальто за восемьдесят марок, это четверть нормы -
решайся же, покупатель! Пиннеберг приносит пальто, примеряет, восторгается каждым
фасоном, и чем больше он волнуется (решайся! решайся же!), тем более расхолаживается
покупатель. Пиннеберг выкладывается сполна, даже пробует взять угодливостью: "У вас такой
замечательный вкус, вам что ни надень - все к лицу..." Он чувствует, как становится
покупателю все неприятнее, все противнее, но ничего не может с собою поделать. "Подумаю
еще", - говорит покупатель и уходит.
Пиннеберг стоит, а сердце у него, можно сказать, падает; он понимает, что все сделал не
так, но в нем сидел, его подгонял страх - дома у него двое, все и так держится на волоске, они
едва сводят концы с концами, и не дай бог, если...
Конечно, он еще держится, Гейльбут приходит на помощь, Гейльбут - порядочнейший
из порядочных, он сам приходит на помощь, он спрашивает: "Ну что, Пиннеберг, сколько?.."
Он никогда не поучает, не уговаривает взять себя в руки, он не несет умного вздора, подобно
Иенеке и господину Шпанфусу, он знает: Пиннеберг может торговать, он только в данный
момент не может. Пиннеберг не тверд, Пиннеберг слаб, и, если на него давят, он выходит из
формы, расклеивается, раскисает.
Нет, он не теряет мужества, он все время подхлестывает себя, и у него бывают счастливые
дни, когда он по-прежнему на высоте, когда он не знает неудач. Он уже думает, что справился
со своим страхом.
А потом являются господа начальники и этак походя бросают:
- Однако, господин Пиннеберг, вы могли бы поворачиваться и поживее. - Или:- А
почему, собственно, у вас совсем не идут темно-синие костюмы? Хотите, чтоб они залежались
на складе?
Они проходят дальше, они прошли, следующему продавцу они скажут что-либо другое
или то же самое. Гейльбут прав: на это не стоит обращать внимания, все это окрики погонял, не
более того, они считают, что обязаны так говорить, - и говорят.
Нет, на их болтовню не стоит обращать внимания - но попробуй не обращай! Сегодня
Пиннеберг наторговал на двести пятьдесят марок, как вдруг заявляется этот самый организатор
и говорит:
- У вас такой усталый вид, сударь. Советую брать пример с ваших коллег эа океаном, в
Штатах: вечером они так же свежи, как утром. Кеер smiling! Известно ли вам, что сие значит?
Всегда улыбайтесь! Усталости быть не должно! Усталый продавец - плохая реклама для
фирмы...
Он шествует дальше, а Пиннебергом владеет одна только мысль: "По морде, по морде бы
тебя, гада!" Но при всем том он не забывает отпустить и учтивый поклон, и smiling, а
уверенности в себе как не бывали.
Ах, его дела еще не так плохи. Он знает, что нескольких продавцов уже вызывали в отдел
личного состава - кого предупредили, кого взбодрили, смотря по обстоятельствам.
- Вкатили первый укол, - шутят сослуживцы. - Скоро умрет.
И это так, потому что после подобного внушения страх растет - ведь продавец знает, что
еще два таких укола - и конец: безработица, пособие, благотворительная касса - конец.
Его еще не вызывали, но не будь Гейльбута, он бы уже давно испекся. Гейльбут - его
оплот, Гейльбут неуязвим, Гейльбут всегда в форме и способен сказать господину Иенеке:
- А не покажете вы мне хоть раз, как надо торговать по-настоящему?
На что господин Иенеке отвечает:
- Потрудитесь оставить этот тон, господин Гейльбут! - и удаляется.
Но в один прекрасный день Гейльбута не стало, вернее сказать, он пришел в магазин,
поторговал немного, а потом исчез среди бела дня, никто не знал - куда.
Впрочем, Иенеке, возможно, и знал, потому что ни разу спросил о нем. И Кеслер, по всей
вероятности, знал, потому что он всех о нем спрашивал, причем столь подчеркнутым, столь
язвительным тоном, что всем было ясно: случилось нечто из ряда вон выходящее.
- Вы не знаете, куда делся ваш друг Гейльбут? - спрашивает он Пиннеберга.
- Заболел, - бурчит в ответ Пиннеберг.
- Ай-яй-яй! - злорадствует Кеслер. - Не хотел бы я заболеть такой болезнью!
- А в чем дело? Вам что-нибудь известно? - спрашивает Пиннеберг.
- Мне? Ровным счетом ничего. А что мне должно быть известно?
- Позвольте, вы же сами сказали... Кеслер глубоко оскорблен.
- Мне ровным счетом ничего не известно. Слышал только, его вызывали в отдел личного
состава. Получил свои документы, понимаете?
- Вздор! - говорит Пиннеберг и очень внятно бурчит ему вслед: - Идиот!
С чего бы Гейльбуту возвратили документы, с чего бы им увольнять своего лучшего
продавца? Глупости. Любого другого, только не Гейльбута.
На следующий день Гейльбута нет как нет.
- Если его и завтра не будет, пойду к нему вечером на квартиру, прямо от Манделя, -
говорит Пиннеберг Овечке.
- Сходи, - говорит она.
Но назавтра все разъясняется. Не кто иной, как сам господин Иенеке удостаивает
Пиннеберга объяснением.
- Ведь вы как будто были большие друзья с этим самым... Гейльбутом?
- Я и сейчас его друг, - хорохорится Пиннеберг.
- Вот как. А вы знаете, что у него были несколько странные взгляды?
- Странные?..
- Ну да, относительно наготы.
- Да, - нерешительно произносит Пиннеберг. - Он мне что-то об этом рассказывал.
Какое-то общество культуры нагого тела,
- Вы в нем тоже состоите?
- Я? Нет.
- Ну естественно, ведь вы женаты. - Господин Иенеке выдерживает паузу. - Так вот,
мы были вынуждены уволить его, этого вашего друга Гейльбута. С ним вышла очень
некрасивая история.
- Не может быть! - с горячностью восклицает Пиннеберг. - Не верю!
Господин Иенеке только улыбается.
- Дорогой мой Пиннеберг, вы совсем не знаете людей. Это видно хотя бы по тому, как
вы обслуживаете покупателей. - И категорически:- Да, очень некрасивая история. Господин
Гейльбут публично торговал собственными фотографиями в голом виде.
- Что такое?.. - вскрикивает Пиннеберг. В конце концов он не первый день живет в
столице, но еще ни разу не слышал, чтобы кто-либо публично торговал в Берлине
собственными фотографиями в голом виде.
- К сожалению, это так, - говорит господин Иенеке. - В конечном счете это делает вам
честь, что вы не отрекаетесь от своего друга. Хотя и не свидетельствует в пользу вашего знания
людей.
- Я все еще ничего не понимаю, - говорит Пиннеберг, - Публично? В голом виде?..
- И уж от нас, во всяком случае, никто не вправе требовать, чтобы мы держали продавца,
чьи фотографии в голом виде ходят по рукам покупателей, а может быть, и покупательниц. При
такой характерной внешности - нет, увольте!
И с этими словами господин Иенеке следует дальше, улыбаясь дружески и до некоторой
степени даже поощрительно, насколько позволяет дистанция между ним и Пиннебергом.
- Ну что, просветились насчет своего дружка Гейльбута? Порядочная свинья, как я
погляжу! Никогда я его терпеть не мог, этого кобеля!
- А я мог, - очень внятно говорит Пиннеберг. - Если вы еще раз в моем присутствии...
Нет, Кеслер не может тут же показать ему красивую фотографию Гейльбута в голом виде,
хотя ему и очень хотелось бы видеть, какой эффект это произведет на Пиннеберга. Пиннеберг
увидел фотографию несколько позже, тем же утром. Новость произвела фурор не только в
отделе готового мужского платья - она давно распространилась по всему заведению: ее, не
переставая, обсуждают продавщицы в отделе шелковых чулок - справа - И женских
головных уборов - слева; фотография переходит из рук в руки.
Таким путем попадает она и к Пиннебергу, который все утро ломал голову над тем, каким
образом Гейльбут мог публично продавать собственные фотографии в голом виде.
Оказывается, дело обстоит несколько иначе, до этого он не дошел. Господин Иенеке и прав и не
прав. Речь идет о журнале, об одном из тех журналов, о которых никогда толком не знаешь, для
чего они существуют, - для пропаганды красоты тела или для разжигания похоти.
На обложке журнала, в овальной рамке, стоит Гейльбут, в воинственной позе, с
метательным копьем в руке. Да, это несомненно он. Снимок очень удачный, должно быть,
любительский; деиствительно, он прекрасно сложен, сейчас он метнет копье... и, конечно, он
абсолютно голый. Что и говорить, очень пикантное ощущение для молоденьких продавщиц,
поклонниц Гейльбута, - созерцать его в столь приятной обнаженности! Надо полагать, он не
обманул ничьих ожиданий. Но чтоб это вызвало столько волнений...
- Кто же интересуется такими журналами? - спрашивает Пиннеберг у Лаша. - Это еще
не повод для увольнения.
- Конечно, опять Кеслер разнюхал, - отвечает Лаш. - Во всяком случае, журнал
принес он. И он первый обо всем узнал.
Пиннеберг решает навестить Гейльбута, хотя и не сегодня вечером: сегодня вечером надо
еще посоветоваться с Овечкой. Он славный малый, но не такой уж он смелый, наш Пиннеберг;
несмотря на дружбу, эта история все же кажется ему несколько щекотливой. Он покупает
номер журнала и приносит его Овечке в качестве иллюстрации.
- Разумеется, ты должен сходить, - говорит она. - И не позволяй хаять его в твоем
присутствии.
- Как ты его находишь? - с тревожным любопытством спрашивает Пиннеберг, ибо он
все-таки чуточку завидует этому мужчине с таким красивым телом.
- Он хорошо сложен, - отвечает фрау Пиннеберг. - А у тебя уже растет брюшко. Руки
и ноги у тебя тоже не такие красивые, как у него.
Пиннеберг вконец растерялся.
- Что ты хочешь сказать? По-моему, он просто великолепен. Ты могла бы влюбиться в
него?..
- Едва ли. Он для меня темноват. И потом, - она обвививает рукой его шею и с улыбкой
глядит на него, - я все еще влюблена в тебя.
- Все еще влюблена? - спрашивает он. - Правда-правда?
- Все еще влюблена, - отвечает она. - Правда-правда. На следующий вечер Пиннеберг
действительно заглядывает к Гейльбуту. Тот нимало не смущен.
- Ты в курсе дела, Пиннеберг? Они здорово влипнут С моим увольнением - ведь меня
не предупредили. Я подал жалобу в суд по трудовым делам.
- Думаешь выкрутиться?
- Как пить дать. Я выкрутился бы даже в том случае, если бы фотография была
напечатана с моего разрешения. А я могу доказать, что это сделано без моего ведома. С меня
взятки гладки.
- Ну, а дальше что? Трехмесячный оклад и - пожалуйте в безработные.
- Пиннеберг, дорогой мой, уж я где-нибудь да устроюсь, а не устроюсь - на
собственные ноги встану. Уж я-то выкручусь, не пойду толкаться на биржу.
- Я думаю. А возьмешь меня к себе, если заведешь собственное дело?
- Разумеется, Пиннеберг. Тебя первого.
- Без норм?
- Разумеется, без норм! Но вот как ты-то теперь? Тебе теперь туго придется.
Выкрутишься один?
- Должен, должен выкрутиться, - уверенно отвечает Пиннеберг, хотя он и не очень в
себе уверен. - Как-нибудь обойдется. Последние дни шло совсем недурно. Набрал сто
тридцать вперед.
- Ну что же, - говорит Гейльбут. - Возможно, для тебя даже хорошо, что меня не
будет.
- Э, нет, с тобою было бы лучше.
А теперь он идет домой, Пиннеберг Иоганнес. Странное дело: поговоришь с Гейльбутом
этак с полчасика, и вот уже и говорить не о чем. Пиннеберг действительно очень любит
Гейльбута, да и человек он удивительно порядочный, но настоящим другом его не назовешь.
Его близость не греет.
Поэтому Пиннеберг не торопится повторить свой визит, больше того, - он вновь решает
наведаться к Гейльбуту после того только, как ему непосредственно напоминают о
существовании Гейльбута: в магазине говорят, что Гейльбут выиграл процесс против Манделя.
Однако, придя к Гейльбуту, Пиннеберг узнает, что он съехал.
- Понятия не имею, куда, очень может быть, в Дальдорф или Виттенау, так, что ли, это
сейчас называется. Туда ему и дорога, совсем свихнулся человек и, поверите, еще и меня,
старую женщину, в свои пакости хотел втянуть!
Гейльбут пропал.
ПИННЕБЕРГ ПОД АРЕСТОМ. ЯХМАНУ МЕРЕЩАТСЯ ПРИЗРАКИ. РОМ БЕЗ ЧАЮ.
Вечер, чудесный светлый вечер - конец весны, начало лета. Пиннеберг закончил свой
трудовой день, он выходит из магазина Манделя, он прощается с сослуживцами: "До завтра!"
- и рысцой до дому.
Но тут на его плечо ложится чья-то рука.
- Пиннеберг, вы арестованы!
- Да ну? - ни чуточки не испугавшись, говорит Пиннеберг. - Неужели? Ах, это вы,
господин Яхман! Сколько лет, сколько зим!
- Сразу видать спокойную совесть, - меланхолически замечает Яхман. - Даже не
вздрогнул. Господи! Хорошо быть молодым! Завидую!
- Полегче насчет зависти, господин Яхман, - говорит Пиннеберг. - Вы бы не
выдержали и трех дней в моей шкуре. У Манделя...
- При чем тут Мандель? Хотел бы я, чтобы у меня было ваше место! Как-никак, это
что-то прочное, солидное, - говорит печальный Яхман, медленно вышагивая рядом с
Пиннебергом. - Все теперь так грустно. Ну да ладно. Как поживает супруга, молодожен?
- Жена здорова, - отвечает Пиннеберг. - У нас теперь мальчик.
- О господи! В самом деле? - Яхман крайне изумлен. - Мальчик! Ишь как быстро у
вас это получилось. Неужели вы можете позволить себе ребенка? Завидую!
- Позволить-то как раз не можем, - отвечает Пиннеберг. - Но если б только это
решало дело, тогда бы наш брат вообще не обзаводился детьми. А теперь уж деваться некуда.
- Верно, - говорит Яхман, а сам определенно пропустил все мимо ушей. -
Постойте-ка, Пиннеберг, постойте! Вот книжный магазин, посмотрим, что тут на витрине...
- Зачем?.. - недоуменно спрашивает Пиннеберг.
- Весьма поучительная книга! - нарочито громко произносит Яхман. - Узнал из нее
кучу интересного. - И шепчет: - Взгляните налево. Только незаметно, совсем незаметно.
- Зачем?.. - снова спрашивает Пиннеберг, и поведение Яхмана начинает казаться ему
очень загадочным, а сам Яхман - очень изменившимся. - Что я там увижу?
- Видите того толстого седого старикана в очках, со всклокоченной бородой?
- Ну, вижу, - отвечает Пиннеберг. - Вон он идет.
- Вот и отлично, - говорит Яхман. - Не спускайте с него! глаз. Разговаривайте со мной
как ни в чем не бывало. Только не называйте имен, а тем более - мое имя. Рассказывайте
что-нибудь!
"Что случилось? - проносится в голове Пиннеберга. - Что ему надо? И о матери ни
сл
...Закладка в соц.сетях
