Жанр: Драма
Маленький человек, что же дальше
... он-то все и
захватил. Остались только эти две комнаты, никто не знал, что с ними делать. Про них забыли,
а Путбрезе заново открыл их. Он провел сюда лестницу из своего склада, хочет сдавать
комнаты - ему нужны деньги.
- Так почему же все это ничего не стоит и все-таки стоит сорок марок?
- Да потому, что он не имеет права сдавать эти комнаты - жилищный надзор ни за что
не разрешил бы из-за опасности пожара и увечья.
- Ну, не знаю, как ты заберешься сюда через месяц-другой...
- Уж это моя забота. Главное, нравится ли тебе?
- Что ж, в общем, квартира не так уж плоха...
- Ох, и кривляка же ты! Ох, и кривляка! "Не та-ак уж плоха!" Пойми же, мы будем
совсем одни, никто не полезет к нам со своими советами. Ведь это же замечательно!
- Раз так, детка, - снимаем. В конце концов твоя работа - твоя и забота; я рад, что
квартира тебе нравится.
- Я тоже рада, - отвечает она. - Пошли.
- Молодой человек, - подмигивает Пиннебергу своими красными глазками Путбрезе,
хозяин столярной мастерской. - Разумеется, денег я за эту дыру не беру. Ну, сами понимаете.
- Да, конечно, - отвечает Пиннеберг.
- Так вот, денег я за эту дыру не беру!.. - многозначительно повышает голос Путбрезе.
- Да говорите же, - подбадривает его Пиннеберг.
- Господи боже, - вмешивается Овечка. - Выложи на стол двадцать марок.
- Вот именно, - одобрительно замечает Путбрезе. - У вашей жены есть голова на
плечах. За половину ноября - отлично. А насчет вашего животика не извольте беспокоиться,
милочка. Когда вы слишком уж располнеете и не сможете взбираться по лестнице, мы
установим блок, прицепим стул и полегонечку будем поднимать вас наверх. Для меня это будет
чистое наслаждение.
- Ну вот, - смеется Овечка, - и эта забота с плеч долой.
- Так когда же мы переезжаем? - спрашивает краснодеревщик.
Супруги переглядываются.
- Сегодня, - говорит Пиннеберг.
- Сегодня, - говорит Овечка.
- А каким образом?
- Послушайте, - обращается Овечка к столяру. - Ведь вы, наверное, сможете одолжить
нам тележку? А то и подсобить при переезде. У нас всего две корзины, да еще туалетный
столик.
- Туалет - это хорошо, - говорит столяр. - Я-то, признаться, о детской коляске
подумал. Ну да ведь иной раз и сам не знаешь, что тебе взбредет в голову. Так ведь?
- Совершенно верно, - подтверждает Овечка.
- Стало быть, по рукам, - говорит Путбрезе. - Кружка пива и стопка водки.
Отчаливаем немедля.
И они отчаливают, захватив с собой ручную тележку.
По дороге, в пивнушке, им стоит немалого труда втолковать Путбрезе, что переезд
должен совершиться в величайшей тайне.
- Ах, вот оно что, - доходит до него наконец. - Вы хотите смыться тайком? Хотите,
попросту говоря, съехать втихаря? Ну что ж, по мне, так пожалуйста. Но запомните, молодой
человек: у меня марочка любит порядок; каждого первого числа - чтоб как на блюдечке. А не
принесете - невелика беда, я сам вас перевезу, совершенно бесплатно, прямо на улицу.
И, сверкнув красными глазками, Путбрезе закатывается оглушительным хохотом.
После этого все идет как по маслу. Овечка со сказочной быстротой укладывает вещи,
Пиннеберг стоит у двери и на всякий случай крепко держит ручку, так как в столовой опять
собралась веселая компания, а Путбрезе сидит на княжеской кровати и время от времени
изумленно бормочет: "Кровать-то золотая! Надо старухе рассказать, на такую кровать лечь -
все равно что с молоденькой девочкой..."
Мужчины выносят туалет. Путбрезе берется только одной рукою; другой он держит
зеркало, и когда они возвращаются, вещи уже упакованы, шкаф зияет пустотой, ящики
выдвинуты.
- Ну, пошли, - говорит Пиннеберг.
Путбрезе подхватывает обе корзины с одного конца, Овечка и Пиннеберг - с другого.
Сверху на корзинах лежит чемодан, чемоданчик Овечки и ящик из-под яиц с посудой...
- Поехали! - командует Путбрезе.
Овечка оглядывается напоследок: комната, ее первая собственная комната в Берлине...
Как все-таки тяжело уходить. Господи боже, надо погасить свет!
- Минуточку, - восклицает Овечка. - Свет!
И выпускает ручку корзины. Первым приходит в движение чемоданчик, с легким,
коротким стуком он падает на пол. Большой чемодан брякается потяжелее, а уж ящик с
посудой...
- Милочка, - гудит Путбрезе глубоким басом, - уж коль они там и сейчас ничего не
услышат, так им и надо, чтобы плакали их денежки...
Супруги стоят на месте, словно захваченные врасплох преступники, и не сводят глаз с
двери в проходную комнату. Так и есть: дверь распахивается, и на пороге стоит Хольгер Яхман,
раскрасневшийся, смеющийся. Пиннеберги, застыв, смотрят на него. Яхман меняется в лице,
прикрывает дверь, делает шаг вперед...
- Вот так штука! - говорит он.
- Господин Яхман! - умоляюще шепчет Овечка, - Господин Яхман, мы переезжаем!
Прошу вас... Вы же понимаете!
Да, Яхман изменился в лице; он задумчиво рассматривает:стоящую перед ним молодую
женщину, его лоб прорезан поперечной складкой, рот полуоткрыт.
Он делает еще шаг вперед. Он говорит, нет, шепчет едва слышно:
- Это не годится - таскать чемоданы в вашем положении. И подхватывает одной рукой
корзину, другой - чемодан. - Пошли.
- Господин Яхман...- порывается что-то сказать Овечка.
Но Яхман не произносит больше ни слова; он молча сносит вещи вниз ,молча жмет руки
Пиннебергам. Потом долго смотрит им вслед, смотрит, как они исчезают в сером уличном
тумане: тележка со скудным домашним скарбом, беременная женщина в поношенном пальто,
мужчина - сусально-элегантное ничто, и толстая пьяная скотина в синей блузе...
Господин Яхман выпячивает нижнюю губу, напряженно думает. Вот он стоит в смокинге,
очень элегантный, очень холеный - уж наверное сегодня вечером он в свое удовольствие
выкупался в ванне. Он тяжело вздыхает и медленно, ступенька за ступенькой, всходит по
лестнице. Он затворяет входную дверь - она оставалась открытой, - заглядывает в
опустевшую комнату, кивает, гасит свет и идет к гостям.
- Где ты пропадал? - встречает его фрау Пиннеберг, восседающая в кругу гостей. -
Опять к молодым ходил? Будь я ревнива, я бы тебе задала.
- Налей-ка мне коньяку, - говорит Яхман и, опрокинув рюмку:- Да, между прочим:
молодые просили тебе кланяться. Они только что съехали.
- Съехали?..переспрашивает фрау Пиннеберг и, захлебываясь от негодования
наговаривает по этому поводу кучу всякой всячины.
БЮДЖЕТ УТВЕРЖДЕН - МЯСА В ОБРЕЗ. ПИННЕБЕРГ НЕ ПОНИМАЕТ СВОЕЙ
ОВЕЧКИ.
Однажды поздним сумеречным вечером Овечка сидит у себя в квартире, перед нею -
тетрадка и отдельные листки, ручка, карандаш, линейка. Она что-то пишет и подсчитывает,
зачеркивает и пишет вновь.При этом она вздыхает, качает головой и снова вздыхает:- "Нет,
это невозможно", и продолжает считать
Комната очень уютна: низкий, в балках потолок, мебель красного дерева, теплых,
коричневато-красных тонов. Никаких претензии на современный стиль, и она ничего не теряет
от того что на стене красуется вышитое черно-белым бисером изречение "Верность до
гробовой доски". Это вполне в духе всей комнаты, как в духе ее и сама Овечка с ее нежным
лицом и прямым носиком, одетая в просторное голубое платье с узким, машинной работы,
кружевным воротничком. В комнате приятно тепло, и всякий раз, когда промозглый
ноябрьский ветер со свистом налетает на окна, в комнате становится еще уютнее.
Наконец Овечка управилась с подсчетами и еще раз перечитывает свои записи. Вот как
выглядит то, что она написала со множеством подчеркиваний, где крупными, где мелкими
буквами:
МЕСЯЧНЫЙ БЮДЖЕТ
Иоганнеса и Эммы Пиннеберг
Примечание: ни под каким видом не должен быть превышен!!
А. Приход:
Месячный оклад 200 марок
Б. Расход
1. Питание:
Масло и маргарин 10
Яйца 4
Овощи 8
Мясо 12
Колбаса и сыр 5
Хлеб 10
Бакалея 5
Рыба 3
Фрукты 5
Итого - 62
2. Прочее:
Страхование и налоги 31,75
Профсоюзные взносы 5,10
Плата за квартиру 40
Проезд 9
Освещение 3
Отопление 5
Одежда и белье 10
Обувь 4
Стирка и утюжка 3
Средства для чистки 5
Сигареты 3
Развлечения 3
Цветы 1,15
Покупка новых вещей 8
Непредвиденные расходы 3
Итого - 134
==================================
Итого 196 марок
Неприкосновенный запас 4 марки.
Нижеподписавшиеся обязуются ни под каким видом, ни под каким предлогом не
расходовать деньги в иных целях, кроме вышеуказанных, и строго держаться в рамках
бюджета.
Берлин, 30 ноября.
Овечка медлит еще мгновенье. "То-то мальчуган удивится", - думает она, затем берет
перо и подписывается. Собрав письменные принадлежности, она аккуратно складывает их в
ящик секретера. Из среднего отделения она достает пузатую голубую вазу и начинает трясти ее
над столом. Из вазы выпадают две-три бумажки и немного серебра, несколько медяков. Она
пересчитывает деньги; считай не считай, всего-навсего сто марок. С легким вздохом Овечка
прячет деньги в другой ящик и ставит пустую вазу на место. Она подходит к двери, гасит свет и
удобно устраивается в плетеном кресле у окна, сложив руки на животе и широко расставив
ноги. Из слюдяного окошечка плиты на потолок падает красноватый отсвет, он тихо танцует
взад-вперед, останавливается вдруг, долго дрожит на месте и снова начинает танцевать.
Хорошо сидеть вот так дома, одной, в сумерках, ждать мужа и слушать, не шевельнется ли под
сердцем дитя. Чувствуешь, как в тебе поднимается что-то большое и широкое, выходит из
берегов, разливается все шире... Вспоминается море. Оно так же вздымалось и опадало,
ширилось, и тогда тоже непонятно было, зачем это, но было так хорошо...
Овечка давно заснула. Она спит полуоткрыв рот, уронив голову на плечо, спит легким,
быстролетным, радостным сном, возносящим и баюкающим ее в своих объятьях. Она
мгновенно просыпается и возвращается к действительности, как только ее мальчуган зажигает
свет и спрашивает:
- Ну, как дела? Сумерничаешь, Овечка? Малыш не стучался?
- Нет. Еще нет. Между прочим, здравствуй, муженек.
- Здравствуй, женушка, Они целуются.
Он накрывает на стол, она возится у плиты. Несколько нерешительным голосом она
говорит:
- Сегодня у нас треска с горчичным соусом. Такая дешевая попалась...
- Не возражаю, - отвечает он. - Иной раз я вовсе не прочь отведать рыбы.
- У тебя хорошее настроение, - говорит она. - Что, дело пошло на лад? Как
подвигается рождественская торговля?
- Начинает помаленьку оживляться. Публика еще не раскачалась.
- Ты сегодня хорошо торговал?
- Да, сегодня мне повезло. Наторговал на пятьсот марок с лишним.
- Ты у них, наверное, лучший продавец.
- Нет, Овечка. Гейльбут лучше, Да и Вендт, пожалуй, мне не уступит. Только у нас опять
будет что-то новое.
- Что именно? Уж наверное ничего хорошего.
- К нам назначили организатора. Он должен реорганизовать предприятие - навести
экономию и все такое прочее - Ну, на вашем-то жалованье много не сэкономишь.
- Разве узнаешь, что у них на уме? Уж он что-нибудь да придумает. Лаш слыхал, будто
ему положили три тысячи в месяц.
- Как? - изумляется Овечка. - Три тысячи в месяц - и это Мандель называет
экономией?
- Не беспокойся, уж он окупит себя с лихвой, уж он что-нибудь да придумает.
- Но что? Что?
- Поговаривают, будто теперь и у нас каждому продавцу установят минимум: обязан
продать на столько-то, а не сможешь - вылетай вон.
- Какая низость! А если покупатель не идет, если у него нет денег, если ему не нравится
ваш товар? Это ни в какие ворота не лезет!
- Очень даже лезет, - отвечает Пиннеберг. - Они все словно с ума посходили. Это
называется у них рационализацией, экономией: таким манером они хотят выявить
неспособных. Какая ерунда! Взять, например, Лаша. Он человек мнительный, робкий, он
заранее говорит, что если так сделают, если у него будут проверять чековую книжку и придется
постоянно думать о том, выполнит ли он норму, - тогда он оробеет и вовсе ничего не продаст.
- Ну и что ж такого, - горячо возражает Овечка, - если он продаст меньше других,
если ему не поспеть за всеми? Да кто они такие, чтоб из-за этого лишать человека заработка,
места, всякой радости жизни? Выходит, кто послабее, тот уж и не дыши? Оценивать человека
по тому, сколько штанов он может продать!
- Ну, брат, и разошлась же ты...- говорит Пиннеберг.
- Еще бы! Меня бесит не знаю как, когда я слышу такое.
- Но они-то говорят, что платят продавцу не за то, что он прекрасный человек, а как раз
за то, что он продает много штанов.
- Это неправда, - говорит Овечка. - Это неправда, милый. Ведь они же хотят, чтобы у
них служили порядочные люди. А на деле они так сейчас с нами обходятся, - начали-то с
рабочих, а теперь дошла очередь и до нас, - что в конце концов все мы озвереем, и добром это
для них не кончится, вот увидишь!
- Разумеется, не кончится, - соглашается Пиннеберг. - Среди нас и так уж
большинство - нацисты.
- Благодарю покорно! - говорит Овечка. - Уж я-то знаю, за кого нам голосовать.
- За кого же? За коммунистов?
- Разумеется.
- Над этим мы еще поразмыслим, - говорит Пиннеберг. - Я и сам не прочь, да все
как-то духу не наберусь. Пока мы более или менее устроены, особой необходимости в этом нет.
Овечка задумчиво смотрит на мужа.
- Ну, ладно, милый, - говорит она. - До следующих выборов еще успеем потолковать
об этом.
Они встают из-за стола - с треской покончено, - и Овечка принимается быстро мыть
тарелки, а муж вытирать их.
- Заходил к Путбрезе? - вдруг спрашивает Овечка. - Насчет квартирной платы?
- Заходил, - отвечает он. - Уплачено сполна.
- Тогда сразу же спрячь остальное.
- Хорошо, - отвечает он, открывает секретер, достает голубую вазу, лезет в карман,
вынимает деньги из бумажника, заглядывает в вазу и озадаченно говорит: - Да ведь тут нет ни
гроша.
- Нет, - твердо отвечает Овечка и глядит на мужа.
- Как же так? - недоумевает он. - Ведь должны же быть еще деньги! Не могли же они
все выйти.
- А вот взяли и вышли, - говорит Овечка. - Вышли наши деньги. Вышли наши
сбережения, и что мы получили по страхованию, тоже все вышло. Все профукали. Теперь мы
должны обходиться одним твоим жалованьем.
Он не знает, что и подумать. Не может быть, чтобы Овечка, его Овечка, водила его за нос.
- Но ведь я только вчера или позавчера видел деньги в вазе. Ну конечно, была бумажка в
пятьдесят марок и куча мелочи.
- Верно, сто марок еще оставалось, - уточняет Овечка.
- Куда же они девались? - спрашивает он.
- Так, никуда, - отвечает она.
- Послушай...- вспыхивает он вдруг. - Что ты купила на эти деньги, черт побери! Да
говори же наконец!
- Ничего, - отвечает она и, когда он уже готов взорваться: - Неужели ты не
понимаешь, мальчуган, что я отложила, спрятала их, они для нас больше не существуют?
Теперь мы должны обходиться одним твоим жалованьем.
- Но зачем прятать? Если решим не трогать, стало быть, и не тронем.
- Нет, так у нас не выйдет.
- Ну, не скажи.
- Видишь ли, милый, мы все время собирались жить на одно твое жалованье и даже
откладывать на черный день. Но много ли мы отложили? Мы истратили даже то, что получили
сверх твоего заработка.
- В самом деле...- задумывается он. - Как же так? И ведь мы как будто не
роскошествовали...
- Верно, - отвечает она. - Но, пока мы женихались, мы много разъезжали, да и в
развлечениях себе не отказывали.
- А еще этот стервец Сезам - содрал с нас пятнадцать марок! Никогда ему этого не
забуду.
- А еще свадьба, - подхватывает Овечка, она тоже денег стоила.
- А еще первые покупки: кастрюли, ножи, вилки, щетки, постельное белье, одеяло и
подушки для меня...
- А еще загородные прогулки - их тоже было немало.
- А еще переезд в Берлин.
- Да, а еще...- она нерешительно умолкает.
- ...туалет, - мужественно договаривает он.
- И приданое для Малыша.
- И кроватка для него.
- И все же у нас еще осталось сто марок! - торжествующе заканчивает она.
- Ну вот, видишь, - говорит он, очень довольный, - сколько всего мы получили за эти
деньги. И нечего тебе ныть.
- Ладно, - говорит она, и совсем другим тоном: - Получить-то получили, но ведь,
собственно говоря, многое следовало сделать, не трогая сбережений. Послушай, милый, с твоей
стороны было очень великодушно, что ты не определил мне сумму на хозяйство и я могла
свободно запускать руку в голубую вазу. Но это приучило меня к беспечности, и я иной раз
лазила туда без всякой необходимости. Вот хотя бы в прошлом месяце, на новоселье, прекрасно
можно было обойтись без шницелей и мозельского...
- Мозельское стоило всего марку. Если отказываться от всяких удовольствий...
- Зачем же от всяких, нужно искать такие, которые ничего не стоят.
- Таких не бывает, - возражает он. - За все, что доставляет удовольствие, надо
платить. Захотел прогуляться за город - плати! Захотел послушать музыку - плати! За все
надо платить, бесплатного ничего нет...
- Видишь ли, я думала... ну, скажем, музеи...- начинает она и осекается. - Нет, что и
говорить, нельзя же все время ходить по музеям, да мы в этом ничего и не смыслим! А что и
вправду стоит посмотреть, того-то мы и не увидим. Но так или иначе надо выкручиваться, и вот
я записала, сколько чего нам нужно в месяц. Показать?
- Ну, покажи.
- А не рассердишься?
- Зачем же сердиться? Вероятно, ты права. Я не умею обращаться с деньгами.
- Я тоже, - говорит она. - Вот мы и должны научиться. Она показывает ему свои
записи. Он начинает читать, и лицо его все более светлеет.
- "Месячный бюджет..." - очень хорошо, Овечка...- "Ни под каким видом не должен
быть превышен" - клянусь.
- Не клянись раньше времени, - предостерегает она. Он быстро пробегает глазами
начало.
- По статье "Питание" возражений нет. Ты уже пробовала выдерживать смету?
- Да, последнее время я все записывала.
- Мясо, - читает он. - Двенадцать марок. Не жирно будет?
- Милый, - говорит она, - ведь это всего по сорок пфеннигов в день на двоих, куда
меньше того, что за последнее время доставалось тебе одному. Теперь по меньшей мере два дня
в неделю придется обходиться без мяса.
- И что тогда есть? - тревожно спрашивает он.
- Что угодно. Маринованную чечевицу. Макароны. Всякие каши-малаши.
- О господи, - вырывается у него и, заметив ее движение:- Я все отлично понимаю,
Овечка. Только не говори заранее, когда вздумаешь сготовить что-нибудь такое, это может
отбить всякую охоту идти домой.
Она огорченно надувает губки, но тут же спохватывается.
- Хорошо, - говорит она. - Постараюсь, чтобы постных дней было как можно меньше.
Только... если другой раз я сготовлю не особенно вкусно, не делай такой кислой мины. Мне
самой делается кисло, когда киснешь ты, а что это будет за жизнь, если мы оба закиснем!
- Кис-кис! - зовет он, - Кис-кис, пойди ко мне! Ах ты моя кисанька, моя славная
киска, пойди ко мне, помурлычь немножко"
Она ластится к нему, млеет от блаженства, но потом все-таки отстраняется.
- Нет, не сейчас, милый. Сперва дочитай до конца. А то у меня душа не на месте. Да и
вообще...
- Что вообще? - удивленно спрашивает он.
- Так. Ничего. Это я просто так. Потом скажу. Еще успеется. Однако он не на шутку
встревожен.
- О чем ты? Тебе больше не хочется?
- Милый, - отвечает она. - Милый, не говори глупостей. Не хочется. Ты же сам
знаешь.
- Но ведь как раз это ты имела в виду? - допытывается он.
- Нет, я имела в виду совсем другое, - оправдывается она. - В книге, - она бросает
взгляд на секретер, - в книге сказано, что в последнее время от этого лучше воздерживаться.
Что и матери этого не хочется, и для ребенка нехорошо. Но пока...- Она делает паузу. -
...Пока мне еще хочется.
- И долго так? - недоверчиво спрашивает он.
- Не знаю. Месяца полтора-два.
Он бросает на нее уничтожающий взгляд, берет с секретера книгу.
- Ах, оставь, - вскрикивает она. - До этого еще далеко. Но он уже нашел нужное
место.
- По крайней мере три месяца, - говорит он, вконец уничтоженный.
- Ну ничего, - говорит она, - Кажется, у меня это наступит позже, чем у других. Во
всяком случае, сейчас еще не так. А ну, закрой эту глупую книгу.
Но он продолжает читать. Брови его высоко вздернуты, лоб наморщен от изумления.
- Потом ведь тоже придется воздерживаться, - озадаченно говорит он. - Первые два
месяца кормления, выходит, два с половиной месяца, да еще два - всего четыре с половиной.
Ну, скажи на милость, стоило ли жениться?
Улыбаясь, она смотрит на него и не отвечает. Он тоже начинает смеяться.
- Господи боже, - вздыхает он, - час от часу не легче! Я о таком и думать не мог! Так
вот он каков, этот Малыш, вот он с чего начинает. - Пиннеберг уже улыбается. - Ничего себе
ребеночек. Оттирает отца от кормушки!
Она смеется.
- Погоди, тебе еще очень многое придется узнать.
- Как все-таки хорошо быть в курсе дела. - Он, улыбаясь, смотрит на нее. - Отныне,
фрау Пиннеберг, переходим на ресурсо-сберегающее хозяйствование.
- Не возражаю, - отвечает она. - Только сначала просмотри бюджет до конца, а то не
получится ресурсосберегающего хозяйствования.
- Согласен, - отвечает он. - А это что такое - "средства для чистки"?
- Ну, там, мыло, зубная паста, бритвы, бензин. Сюда же относится и стрижка.
- Стрижка? Отлично, детка. Одежда и белье - десять марок... Что-то непохоже, чтобы
мы в скором времени пополнили свой гардероб.
- Но ведь есть еще те восемь марок, что отведены на покупку новых вещей. Конечно, без
обуви тоже не проживешь. Я рассчитываю хотя бы раз в два года покупать тебе новый костюм
и раз в три года - зимнее пальто кому-нибудь из нас.
- Шикарно, шикарно, - говорит он. - Три марки на сигареты - это очень
великодушно с твоей стороны.
- Три штуки, на три пфеннига в день, - говорит она. - Не запищишь?
- Ничего, обойдусь. А это что такое? Три марки на развлечения? Как же ты думаешь
развлекаться на три марки в месяц?
Ходить в кино?
- Пока никак, - отвечает она. - Я вот о чем думаю, милый. Мне хочется разок, хотя бы
разок в жизни повеселиться по-настоящему, как богатые. Чтобы тратить деньги, не думая.
- На три марки?
- Мы будем откладывать их из месяца в месяц. И когда накопится изрядная сумма, этак
марок двадцать - тридцать, мы как следует повеселимся.
Он смотрит на нее испытующе, вид у него чуть-чуть грустный.
- Раз в год? - спрашивает он. Но она ничего не замечает.
- Да, по мне, хотя бы и раз в год. Чем больше накопится, тем лучше. Зато уж потом мы
протрем глазки денежкам. Гульнем напропалую.
- Странно, - говорит он. - Вот не думал, что ты находишь вкус в подобных вещах.
- А что тут странного? - спрашивает она. - Ведь это же так понятно. Я ни разу в жизни
не испытала ничего подобного. Тебе-то что, ты уже все знаешь по своей холостяцкой жизни.
- Да, ты права, - медленно произносит он и умолкает. Затем вдруг яростно хлопает
рукой по столу. - Ах, чтоб меня черти съели!
- Что с тобой? - спрашивает она. - Что случилось, милый?
- Ничего, - говорит он с легкой досадой. - Иной раз посмотришь, как все на свете
устроено, и кажется, лопнешь со злости.
- Ты думаешь о других? Бог с ними. Им их деньги все равно ничего не дают. А теперь
подпиши, миленький, что не будешь выходить из бюджета.
Он берет ручку и ставит свою подпись.
ЕЛКА С ОДЕКОЛОНОМ И МАТЬ ДВОИХ ДЕТЕЙ. ГЕЙЛЬБУТ ГОВОРИТ: "ВЫ
ОТВАЖНЫЕ ЛЮДИ". ЧТО, МЫ И ВПРАВДУ ОТВАЖНЫЕ ЛЮДИ?
Рождество пришло и ушло - тихое, скромное Рождество с елкой в горшке, галстуком,
верхней рубашкой и парой гамаш для мальчугана, с бандажом и флаконом одеколона для
Овечки.
- Не хочу, чтобы у тебя отвис живот, - заявил он. - Хочу, чтобы моя жена сохранила
красоту.
- В будущем году Малыш уже увидит елку, - сказала Овечка.
Однако елка здорово воняла - уже к сочельнику на нее пришлось извести весь одеколон.
Когда беден, все осложняется. Елку в горшке придумала Овечка: она хотела вырастить ее,
весной пересадить. На будущий год, думалось ей, елку увидит Малыш, и так, становясь все
больше, все пышнее, елка будет расти наперегонки с Малышом, вместе с ним встречать
Рождество за Рождеством, - их первая и единственная елка. Так ей думалось.
Под праздники Овечка выставила елку на крышу кинотеатра. И тут, бог весть каким
образом, о ней пронюхала кошка. До этого Овечка и знать не знала, что здесь водятся кошки, но
они здесь водились, - Овечка обнаружила их следы в набитом землею горшке, когда взялась
наряжать елку, и следы эти были весьма духовиты. Овечка выбросила из горшка все, что там
было, выскребла и вымыла его, но это не помогло, - муж, как только окончилась
торжественная часть с поцелуями, заглядываньем в глаза и осмотром подарков, сказал:
- Слушай, как странно она пахнет!
Овечка объяснила, в чем дело. Пиннеберг расхохотался.
- Ну, это легко поправить!
И, открыв флакон с одеколоном, спрыснул горшок.
Увы! В тот вечер ему пришлось без конца спрыскивать его: кошка на время замирала, но
всякий раз победоносно воскресала к новой жизни. Флакон опустел, кошка воняла. В конце
концов, еще в сочельник, елку пришлось выставить за дверь. С кошкой решительно не было
сладу.
В первый же свободный от работы день Пиннеберг ранехонько вышел из дому и тайком
набрал в Малом Тиргартене садовой земли. Елку пересадили. Но, во-первых, от нее
по-прежнему воняло, а во-вторых, обнаружилось, что это вовсе не елка, выращенная в горшке,
а черт знает что, садовник обрубил ей корни, чтобы только сунуть ее в горшок. Короче говоря,
елки хватило бы лишь на две недели.
- Такие, как мы, всегда влипают, - сказал Пиннеберг и был почти готов признать это в
порядке вещей.
- Ну, не всегда, - возразила Овечка.
- Например?
- Например, когда я нашла тебя.
В остальном декабрь прошел благополучно. Несмотря на рождественские праздники,
Пиннеберги не превысили бюджет. Они не помнили себя от радости. "Стало быть, и это мы
можем! Вот видишь! Несмотря на Рождество!"
И они строили планы, на что истратить в ближайшие месяцы свои сбережения.
Зато январь был унылый, мрачный, гнетущий. В декабре господин Шпанфус, новый
"организатор" фирмы Мандель, еще только принюхивался к постановке дела, в январе он
развил кипучую деятельность. Для каждого продавца была установлена норма выручки - в
отделе мужского готового платья в размере двадцатикратного месячного оклада. Господин
Шпанф
...Закладка в соц.сетях
