Жанр: Драма
Маленький человек, что же дальше
...ействительно несколько тонковат. А
этот?
- Этот уже лучше. Чистая шерсть?
- Чистая шерсть, сударыня. И на стеганой подкладке.
- Мне нравится..,
- Не понимаю, Эльза, как это может нравиться. Скажи сам, Франц.
- Вы же видите, здесь совсем нет выбора. Кто покупает у Манделя?
- Примерь-ка этот, Франц.
- Нет, я больше ничего примерять не стану, вы меня просто каким-то дураком делаете.
- Что это значит, Франц? Кому нужен костюм - тебе или мне?
- Тебе.
- Нет, тебе.
- Но ведь это ты сказала, что у Залигера есть костюм, а я в своем смокинге просто
смешон.
- Разрешите, сударыня, предложить вам еще вот этот? Очень скромный, исключительно
элегантный! - Пиннеберг решился делать ставку на Эльзу, на блондинку.
- Этот, по-моему, право, недурен. Что он стоит?
- Шестьдесят. Но это что-то особенное. Для понимающего.
- Очень дорого.
- Вечно ты попадаешься, Эльза! Он же нам его уже показывал.
- Дорогая моя, я не глупей тебя. Ну, Франц, пожалуйста, примерь еще раз.
- Нет, - сердито говорит муж. - Не нужно мне никакого костюма. Это ты говоришь,
что он мне нужен.
- Ну, Франц, прошу тебя...
- У Обермейера мы за это время десять костюмов успели бы купить.
- Ну, Франц, теперь изволь примерить пиджак.
- Да он его уже примерял!
- Не этот!
- Именно этот!
- Если вы начнете здесь ссориться, я уйду.
- Я тоже. Эльза хочет во что бы то ни стало настоять на своем.
Вся компания настроилась уйти, ничего не купив. Дамы подпускают друг другу шпильки,
а пиджаки тем временем переходят из рук в руки, летают туда-сюда, с прилавка на вешалку, с
вешалки на прилавок.
- У Обермейера...
- Мама, прошу тебя!
- Значит, идем к Обермейеру.
- Только потом не говорите, что я вас туда потащила!
- А кто же еще?
- Нет, я...
Напрасны все попытки Пиннеберга вставить хоть слово. Наконец, доведенный до
крайности, он озирается вокруг, видит Гейльбута, Гейльбут поймал его взгляд... Это крик о
помощи.
И в ту же минуту Пиннеберг решается на отчаянный шаг:
- Будьте добры, примерьте еще вот этот, - обращается он к господину.
И надевает на него шестидесятимарковый пиджак, вызвавший столько споров, а надев,
тут же заявляет:
- Простите, я вам не то предлагал, - и замирает в восхищении: - Вот этот вам к лицу.
- Ну, Эльза, если ты имела в виду этот пиджак...
- Я все время говорила, этот пиджак...
- Франц, теперь сам скажи...
- Сколько он стоит?
- Шестьдесят, сударыня.
- Но, дети, за шестьдесят это просто безумие, по теперешним временам шестьдесят...
Если уж вы обязательно решили купить у Манделя...
Мягкий, но уверенный голос за спиной у Пиннеберга произносит:
- Вы остановились на этом пиджаке, господа? Наша самая элегантная модель.
Молчание.
Дамы смотрят на господина Гейльбута. Господин Гейльбут стоит перед ними - высокий
элегантный брюнет.
- Вещь стоящая, - выдержав паузу, прибавляет Гейльбут. Затем он кланяется и
проходит дальше, скрывается, исчезает за одной из вешалок. Уж не был ли это сам господин
Мандель?
- За шестьдесят марок можно требовать, чтобы это была вещь, - недовольным голосом
говорит старуха, но уже не таким недовольным.
- А тебе нравится, Франц? - спрашивает белокурая Эльза. - В конце концов тебе его
носить.
- Пожалуй, да, - говорит Франц.
- Если бы еще подходящие брюки...- подает голос золовка.
Но с брюками дело обстоит не так трагично. Ведь очень скоро сходятся во вкусах,
выбирают даже дорогие брюки. Чек выписан в общей сложности больше, чем на девяносто пять
марок, старая дама еще ворчит: "Я вам говорю, у Обермейера..." Но никто ее уже не слушает.
Возле кассы Пиннеберг провожает их поклоном, особым поклоном. Затем возвращается к
прилавку, он горд, как полководец после выигранного сражения, и измотан, как солдат после
того же сражения. У полки с брюками стоит Гейльбут и поджидает Пиннеберга.
- Спасибо, - говорит Пиннеберг. - Вы меня выручили.
- Нет, Пиннеберг, - говорит Гейльбут. - Вы бы и сами их не упустили. Вы бы не
упустили. Вы - прирожденный продавец.
О ТРЕХ ТИПАХ ПРОДАВЦОВ. КАКОЙ ТИП НРАВИТСЯ ЗАМЕСТИТЕЛЮ
ЗАВЕДУЮЩЕГО ИЕНЕКЕ. ПРИГЛАШЕНИЕ НА ЧАЙ.
Сердце Пиннеберга разрывалось от счастья. - Вы в самом деле так думаете, Гейльбут? В
самом деле думаете, что я прирожденный продавец?
- Вы же сани это знаете, Пиннеберг. Вам нравится продавать.
- Мне нравится иметь дело с людьми, - говорит Пиннеберг. - Мне хочется докопаться,
что это за люди, с какой стороны к ним лучше подойти и как уговорить их на покупку. - Он
глубоко вздыхает. - Это верно, я редко упускаю покупателя.
- Это я заметил, - говорит Гейльбут.
- А потом разве это покупатели? Это настоящие жмоты, разве они пришли для того,
чтобы купить? Они только приценяются, на все фыркают да выжимаются.
- Таким никто не продаст, - говорит Гейльбут.
- Вы продадите, - уверяет его Пиннеберг, - обязательно продадите.
- Может быть. Нет, не продам. А может быть, иной раз и продам, потому что я внушаю
людям страх.
- Видите ли, вы очень импонируете людям, - говорит Пиннеберг. - При вас они
стесняются так задаваться, как им хотелось бы. - Он смеется. - А при мне ни один дурак не
стесняется. Я всегда должен влезть к ним в душу, угадать, что они хотят. Вот поэтому я
отлично знаю, как они теперь будут злиться, что купили такой дорогой костюм. Будут
сваливать друг на друга, и никто не будет знать, зачем они его купили.
- Ну, а вы, Пиннеберг, как считаете, почему они его купили? - спрашивает Гейльбут.
Пиннеберг в полном смущении. Он лихорадочно думает.
- Гм, сейчас я тоже уже не пойму... Они все сразу трещали, перебивали друг друга...
Гейльбут улыбается.
- Ну вот, теперь вы смеетесь. Теперь вы смеетесь надо мной. Но сейчас я уже понял:
потому что вы импонировали им.
- Вздор, - говорит Гейльбут. - Чистейший вздор, Пиннеберг.Вы сами отлично знаете,
что люди покупают не поэтому: это только несколько ускорило дело...
- Очень ускорило, Гейльбут, очень сильно ускорило!
- Ну, а решило все дело то, что вы ни разу не обиделись. Среди наших сослуживцев есть
такие...- и Гейльбут обводит взглядом магазин и останавливает наконец свои темные глаза на
том, кого искал. - Они сейчас же вдаются в амбицию. Скажем, они говорят: замечательный
рисунок, а покупатель говорит: мне совсем не нравится, а они надуются и говорят о вкусах не
спорят. Или так разобидятся, что вовсе ничего не говорят. Вы, Пиннеберг, не такой...
- Ну как, господа, - подходит к ним ретивый заместитель заведующего Иенеке, -
разговоры разговариваете? Уже наторговались? Сейчас времена тяжелые. Надо торговать и
торговать, чтобы оправдать свое жалованье, много товару продать надо.
- Мы, господин Иенеке, - говорит Гейльбут и незаметно берет Пиннеберга за локоть, -
рассуждаем о разных типах продавцов. Мы считаем, что есть три типа: продавцы, которые
импонируют покупателю; продавцы, которые угадывают, что нужно покупателю; и третий тип
- такие, которые продают от случая к случаю. Что вы на это скажете, господин Иенеке?
- Очень интересная теории, господа, - усмехается Иенеке. - Я лично признаю только
один тип продавцов: те, которые к вечеру наторгуют на солидную сумму. Конечно, я знаю и
таких, у которых сумма невелика, но я позабочусь, чтобы у нас таких не было.
И с этими словами Иенеке спешит дальше - подстегивать других, а Гейльбут смотрит
ему вслед и в достаточной мере явственно произносит: "Свинья!"
Пиннеберг восхищен, - вот так прямо сказать "свинья", невзирая на последствия! - но
все же он находит это несколько рискованным. Гейльбут кивает головой, говорит:
- Так-то, Пиннеберг...- и хочет уже идти. Но Пиннеберг останавливает его.
- У меня к вам, Гейльбут, большая просьба. Гейльбут немного удивлен.
- Да? В чем дело, Пиннеберг?
- Не соберетесь ли вы к нам? - Удивление Гейльбута возрастает. - Дело в том, что я
много рассказывал о вас жене, и ей хотелось бы с вами познакомиться. Может быть, выберете
время? Конечно, только на чашку чая.
Гейльбут опять улыбается очаровательной улыбкой - одними глазами.
- Ну, конечно, Пиннеберг. Я не думал, что это доставит вам удовольствие. Охотно
приду.
- А что, если... может быть, сегодня вечером? - быстро спрашивает Пиннеберг.
- Сегодня вечером? - Гейльбут соображает, - Гм, сейчас посмотрю. - Он вынимает
из кармана кожаную записную книжку. - Подождите-ка, завтра лекция в Народном
университете о греческом искусстве. Вы ведь знаете...
Пиннеберг кивает.
- А послезавтра у меня вечер культуры нагого тела, я, видите ли, состою в обществе
"Культура нагого тела"... А на следующий вечер я договорился со своей подругой. Да,
насколько я понимаю, сегодняшний вечер у меня свободен.
- Чудно. - Пиннеберг в восторге. - Просто замечательно. Запишите, пожалуйста, мой
адрес: Шпенерштрассе, девяносто два, третий этаж.
"Пиннеберг, Шпенерштрассе, девяносто два, третий этаж", - записывает Гейльбут, -
Мне, пожалуй, лучше всего доехать до вокзала Бельвю. А в котором часу?
- В восемь вам удобно? Я уйду раньше. Я свободен с четырех. Кое-что купить надо.
- Отлично, Пиннеберг. Значит, в восемь: я приду на несколько минут раньше, пока еще
не запрут парадное.
ПИННЕБЕРГ ПОЛУЧАЕТ ЖАЛОВАНЬЕ, ЗАДИРАЕТ НОС ПЕРЕД ПРОДАВЦОМ И
ПРИОБРЕТАЕТ ТУАЛЕТНЫЙ СТОЛИК.
Пиннеберг стоит перед дверью торгового дома Мандель, в руке, сунутой в карман, он
зажал конверт с жалованьем. Уже месяц как он служит здесь, но весь этот месяц он и понятия
не имел, какое ему положат жалованье. Когда он поступал, там, в кабинете у господина Лемана,
он ни о чем не спросил, - уж очень рад был, что получил место.
И сослуживцев не спрашивал.
- Ведь мне же должно быть известно по Бреславлю, сколько платит Мандель, - ответил
он раз, когда Овечка пристала к нему, желая выяснить их бюджет.
- Ну так пойди в профсоюз!
- Ах, там только тогда вежливы, когда хотят получить с тебя деньги.
- Но ведь они же должны знать, мальчуган.
- В конце месяца увиднм, Овечка. Ниже ставки он заплатить не может. А в Берлине
ставки не должны быть низкими.
И вот он получил свою берлинскую ставку, которая не должна быть низкой. Сто
семьдесят марок нетто! На восемьдесят марок меньше, чем ожидала Овечка, на шестьдесят
марок меньше, чем предполагал он при самом скромном подсчете.
Ну и разбойники, верно, никогда не задумывались, как мы справляемся! У них только
одна мысль: другие и на меньшее живут. И при этом еще всем угождай и пикнуть не смей. Сто
семьдесят марок нетто. Трудная задача прожить на это здесь, в Берлине. Маме придется
подождать плату за комнату. Сто марок! У нее и в самом деле не все дома, тут Яхман, должно
быть, прав. Одно только остается загадкой, настанет ли такое время, когда супруги Пиннеберг
смогут обзавестись хозяйством? Сколько-нибудь маме все-таки придется дать, ведь устроила-то
нас в конце концов она.
Сто семьдесят марок - а у него был такой замечательный план. Он хотел сделать Овечке
сюрприз.
Началось это с того, что Овечка как-то вечером посмотрела на пустой угол в их княжеской
спальне и сказала:
- Знаешь, здесь бы надо стоять туалетному столику. Он удивился и спросил:
- А он нам нужен? - он всегда мечтал о кроватях, о глубоком кожаном кресле и о
дубовом письменном столе.
- Господи, что значит: нужен? А как бы хорошо: сидеть и причесываться перед
туалетным столиком! Да ты не смотри так на меня, мальчуган, это я только так, размечталась.
С этого началось. Овечке в ее нынешнем положении необходим моцион. Теперь у них
была цель для прогулок: они смотрели туалетные столики. Они отправлялись на дальние
рекогносцировки, в некоторых кварталах, в некоторых переулочках полным-полно было
столяров и небольших мебельных мастерских. Они стояли и говорили друг другу:
- Посмотри вон на тот!
- По-моему, текстура какая-то неспокойная.
- По-твоему, неспокойная?
В конце концов у них появились любимцы, и главный любимец стоял в мастерской
некоего Гимлиша на Франкфуртераллее. Фирма Гимлиш специализировалась на спальнях и, по
всей видимости, придавала этому обстоятельству большое значение - на вывеске значилось:
"Гимлиш. - Кровати. Специальность - модные спальни".
В витрине магазина уже несколько недель стояла спальня, и не такая уж дорогая, -
семьсот девяносто пять марок вместе с наматрасниками и ночными столиками с настоящим
мрамором. Но, следуя моде времени, которая поощряет ночные прогулки по холодку, без
ночных шкафчиков. И в этом гарнитуре кавказского ореха был туалетный столик...
Они простаивали там подолгу и любовались на столик. Туда было полтора часа ходу, и
обратно столько же. Овечка смотрела, смотрела и в конце концов как-то сказала:
- Господи, мальчуган, если бы мы могли его купить! Я, кажется, заплакала бы от
радости.
- Те, кто может его купить, не плачут от радости, - последовал через некоторое время
мудрый ответ Пиннеберга. - Но как бы это было прекрасно.
- Да, прекрасно, - подтвердила Овечка. - Просто замечательно.
Потом они отправились домой. Ходят они всегда под руку. Пиннеберг просовывает свою
руку под Овечкину. Ему приятно чувствовать ее грудь, которая уже полнеет, у него тогда такое
ощущение, будто на этих далеких, чужих улицах с тысячами незнакомых людей он дома. Во
время этих походов Пиннебергу и пришла в голову мысль сделать Овечке сюрприз. Надо же с
чего-то начать, если хочешь обзавестись собственной обстановкой, а стоит появиться хоть
чему-нибудь, как последует и остальное. Поэтому он и освободился сегодня в четыре, сегодня
тридцать первое октября, день выплаты жалованья. Овечке он не сказал ни слова, он хотел,
чтобы столик прислали на дом. А он притворится, будто ничего не знает.
А теперь вдруг - сто семьдесят марок! Значит, и думать нечего. Ясно как дважды два -
и думать нечего.
Но не так-то легко расстаться с мечтой. Пиннеберг не может так прямо отправиться домой
со своими ста семьюдесятью марками. Надо, чтобы домой он пришел хоть мало-мальски
веселым. Ведь Овечка-то рассчитывала на двести пятьдесят. Он отправляется на
Франкфуртераллее. Сказать прости их мечте. И потом уж никогда больше не возвращаться
туда. Зачем? Таким, как они, нечего и думать о туалетных столиках, хорошо, если хватит на две
железные кровати.
Вот и витрина со спальным гарнитуром, и тут же в сторонке туалет. Зеркало
прямоугольное, в коричневой раме с чуть зеленоватым отливом. И шкафчик под ним. С двумя
выступающими полочками - направо и налево - тоже прямоугольный. Непонятно, как можно
влюбиться в такую вещь - похожих или почти таких же столиков сотни, но вот поди ж ты! -
ей понравился именно этот, этот, этот!
Пиннебер! долго на него смотрит. Отступает, затем подходит совсем близко: столик все
такой же красивый. И зеркало хорошее, как чудесно было бы, если бы по утрам Овечка сидела
перед ним в своем белом с красным купальном халате... Чудесно!
Пиннеберг грустно вздыхает и отворачивается. Для тебя - ничего нет. Ровным счетом
ничего. Это не для тебя и тебе подобных. Другие ухитряются, покупают, а ты нет. Ступай
домой, маленький человек, проедай свои деньги, делай с ними, что хочешь, что хочешь и
можешь, а это не для тебя!
Дойдя до угла, Пиннеберг оглядывается, витрины "Гимлиш. Кровати" сияют магическим
светом. Туалетный столик тоже еще виден.
И вдруг Пиннеберг поворачивает назад. Не колеблясь, не удостаивая туалетный столик ни
единым взглядом, направляется прямо к двери в магазин...
А тем временем в его душе происходит вот что:
-Что от этого изменится?" - убеждает он себя.
И: "Надо же с чего-то начинать. Не век же нам быть нищими?"
И наконец решение принято: "Хочу и сделаю, что бы ни воспоследовало, кто может мне
запретить!"
Примерно в таком же настроении, только чуточку более отчаянном, человек решается на
кражу, грабеж и убийство, на бунт. Пиннеберг в таком настроении покупает туалетный столик,
большой разницы тут нет.
- Что угодно? - спрашивает продавец, пожилой брюнет с несколькими бледными
залысинами.
- У вас в витрине спальня, - говорит Пиннеберг. он злится на себя и говорит очень
агрессивным тоном. - Кавказского ореха.
- Да, - отвечает продавец. - Семьсот девяносто пять марок. Такой случай больше не
представится. Последняя из партии. Теперь по этой цене мы уже не сделаем. Теперь такой
гарнитур обойдется самое меньшее в тысячу сто марок.
- Почему? - свысока бросает Пиннеберг. - Заработная плата все время снижается.
- Зато налоги растут! И пошлина! Знаете, какая пошлина на кавказский орех?! За
последний квартал в три раза повысилась.
- Почему же эта спальня у вас так долго в витрине, раз она такая дешевая? - говорит
Пиннеберг.
- А деньги? - парирует продавец. - У кого в наши дни есть деньги? - Он жалко
улыбается. - У меня, во всяком случае, их нет.
- У меня тоже, - грубо отрезает Пиннеберг. - Да я и не собираюсь покупать спальню,
столько денег я за всю жизнь не наберу. Я хочу купить туалетный столик.
- Туалетный столик? Потрудитесь подняться наверх. Отдельные предметы обстановки у
нас на втором этаже.
- Вот этот! Я хочу купить вот этот туалетный столик! - заявляет Пиннеберг и указывает
на него пальцем. В голосе его звучит гнев.
- Из гарнитура? Из спального гарнитура? - спрашивает продавец, до него только сейчас
дошел смысл сказанного. - К сожалению, мы не можем продать отдельный предмет из целого
гарнитура. Цена разрозненному гарнитуру уже не та. Но у нас есть? очень красивые туалеты.
Пиннеберг делает движение.
Продавец спешит его заверить:
- Почти точно такие же. Может быть, вы все-таки взглянете? Только взгляните!
- Пф-ф! - презрительно фыркает Пиннеберг и осматривается. - Я полагаю, у вас своя
мебельная мастерская?
- Как вы сказали? - испуганно переспрашивает продавец.
- Ну так вот: если у вас есть мастерская, почему вам не сделать еще такой же туалетный
столик. Я хочу именно этот, вы меня поняли? Значит, сделайте такой же. Или не продавайте
этот, как вам будет угодно. Есть столько магазинов, где вас прилично обслуживают...
Произнося такие слова и возбуждаясь от них все больше и больше, Пиннеберг в душе
чувствует, что он свинья, что он ведет себя так же по-хамски, как самые хамоватые его
покупатели. Что он по-свински обращается с пожилым, сбитым с толку, озадаченным
продавцом. Но иначе он не может, он зол на весь мир, к черту всех, всех к черту! Но, к
сожалению, здесь только пожилой продавец.
- Простите, одну минуту, - бормочет тот. - Я сейчас спрошу хозяина...
Он исчезает, и Пиннеберг смотрит ему вслед с горечью и презрением. "Почему я
такой? - думает он. - Надо было взять с собой Овечку, - думает он. - Овечка не бывает
такой, - думает он. - Почему она не бывает такой? - размышляет он. - Ей ведь тоже не
легко".
Продавец возвращается.
- Вы можете купить туалет, - говорит он. Тон у него совсем другой. - Цена сто
двадцать пять марок.
"Сто двадцать пять марок - это же безумие, - думает Пиннеберг. - Верно, вздули
цену. Весь гарнитур стоит семьсот девяносто пять".
- По-моему, это слишком дорого, - говорит он.
- Это совсем недорого, - заявляет продавец. - Такое первоклассное зеркало одно
пятьдесят марок стоит.
- А нельзя ли в рассрочку?..
Ах, гроза прошла, надо отстаивать кровные денежки. Пиннеберг присмирел, а продавец
ударился в амбицию.
- О рассрочке и разговора быть не может, - с чувством собственного превосходства
отвечает продавец и смотрит сверху вниз на Пиннеберга. - И то уже мы делаем вам большую
любезность. Рассчитываем, что впоследствии вы у нас...
"Отказываться теперь поздно, - в отчаянии думает Пиннеберг. - Я такой тон задал!
Если бы я не задал такого тона, можно было бы отказаться. Сущее безумие! Что скажет
Овечка?"
А вслух он говорит:
- Хорошо. Я беру туалет. Пришлите мне его на дом сегодня.
- Сегодня? Никак нельзя. Уже четверть часа как рабочие кончили работу.
"Еще есть возможность отказаться, - думает Пиннеберг. - Сейчас можно было бы
отказаться, если бы я не так задирал нос".
- Обязательно сегодня, - настаивает он. - Это подарок. Иначе это теряет смысл.
И при этом он думает, что сегодня придет Гейльбут и что будет очень хорошо, если его
приятель увидит, какой подарок он сделал жене.
- Минуточку, - говорит продавец и снова исчезает.
"Хорошо бы он сказал, что сегодня никак нельзя, - размышляет Пиннеберг, - тогда бы
я сказал, что очень сожалею, но в таком случае эго теряет всякий смысл. Надо будет тут же
уйти". И он подходит поближе к двери.
- Хозяин говорит, что предоставит в ваше распоряжение ученика с ручной тележкой.
Вам придется дать ему немного на чай, потому что рабочий день уже кончился.
- Ну что ж, - мямлит Пиннеберг.
- Туалет не тяжелый, - утешает продавец. - Вам только немножко подталкивать
придется, мальчик справится. И за зеркалом последите. Хотя мы, конечно, его завернем...
- Хорошо, - говорит Пиннеберг. - Значит, сто двадцать пять марок.
К ОВЕЧКЕ ПРИХОДИТ ГОСТЬ. ОНА СМОТРИТСЯ В ЗЕРКАЛО. О ДЕНЬГАХ ВЕСЬ
ВЕЧЕР НЕ ЗАГОВАРИВАЮТ.
Овечка сидит в своем княжеском покое и штопает чулки. Надо сказать, штопка чулок -
одно из самых угнетающих занятий на свете. Ни в чем не проступает так явно, как в штопке
чулок, мертвящая маниакальность женских повседневных занятий. Уж если чулок пошел
рваться, так штопать его бесполезно, и все же он штопается и штопается, от стирки к стирке. На
большинство женщин это нагоняет тоску.
Но Овечка не тоскует. Овечка, можно сказать, не замечает, что делают ее руки. Овечка
подсчитывает. Он принесет двести пятьдесят марок, пятьдесят они отдадут маме, это даже
много, ведь она, Овечка, ежедневно пять-шесть часов на маму работает; сто тридцать должно
хватить на жизнь, остается шестьдесят...
Овечка на минуту откидывается на спинку кресла - дает отдохнуть пояснице. Теперь у
нее почти всегда болит поясница. В Детском мире она видела приданое для новорожденного за
шестьдесят марок, видела и за восемьдесят, видела и за сто. Это, конечно, глупости. Она сама
все сошьет, жаль только, в здешнем хозяйстве нет швейной машины, но для фрау
Пиннеберг-старшей швейная машина совсем ни к чему.
Сегодня же вечером она поговорит с Ганнесом и с утра пойдет все закупит, только тогда и
можно быть спокойной, когда все дома есть.
Она отлично знает, - у него другие планы, она заметила, - он хочет что-то купить,
верно, думает об ее поношенном синем пальто; нет, пальто может подождать, все может
подождать, а это должно быть готово.
Фрау Эмма Пиннеберг опускает на стол шерстяной носок своего Ганнеса и
прислушивается. Затем осторожно трогает живот. Прикасается пальцем то в одном, то в другом
месте. Вот здесь. Вот здесь он сейчас шевельнулся. За последние дни это уже пятый раз, пятый
раз шевелится Малыш. С презрительной гримаской смотрит Овечка на стол, где лежит книга
"Святое чудо материнства".
- Чепуха, - произносит она вслух, и так она действительно думает. Ей вспоминается
одно место из этой книги, где эрудиция сдобрена сентиментальностью: "Первые движения
младенца в утробе матери точно совпадают с серединой беременности. С радостным
волнением, каждый раз удивляясь, прислушивается будущая мать к нежному постукиванию
ребеночка..."
"Чепуха, - снова думает Овечка. - Нежное постукивание. В первый раз я подумала, что
у меня колики. Нежное постукивание... Что за чепуха!"
Но, думая об этом, она улыбается. Нежное или нет, все равно хорошо. Все равно чудесно.
Значит, теперь Малыш в самом деле тут, и теперь он должен чувствовать, что его ждут, ждут с
радостью, что все для него приготовлено...
Овечка штопает чулки.
Дверь приоткрывается, и высовывается весьма растрепанная голова фрау
Пиннеберг-старшей.
- Ганс еще не пришел? - спрашивает она пятый или шестой раз за сегодняшний день.
- Нет, еще не пришел, - коротко отвечает Овечка, потому что ее это раздражает.
- Но ведь уже половина восьмого. Ведь не пошел же он...?
- Куда не пошел...? - довольно резко спрашивает Овечка. Но фрау Пиннеберг-старшая
женщина хитрая.
- Поостерегусь, не скажу, дорогая невестка! - смеется она. - Ну, разумеется, у тебя
примерный муж, в день получки он не заходит опрокинуть стаканчик, с ним этого не бывает.
- Вообще не бывает, чтобы мальчуган опрокинул стаканчик, - заявляет Овечка.
- Вот именно. Это я и хотела сказать. С твоим мужем этого не бывает.
- Не бывает.
- Да, да.
- Да.
Голова фрау Пиннеберг-старшей исчезает, Овечка снова одна.
"Вот противная старуха, - сердито думает она. - Вечно хочет поссорить, натравить
одного на другого. А сама трясется, что не заплатим за комнату. Ну, если она рассчитывает
получить сто..."
Овечка штопает чулки.
Раздается звонок. "Мальчуган! - думает Овечка. - Должно быть, забыл взять ключ. Э,
да это, верно, опять кто-нибудь к матери, пусть сама и открывает.
Но мать не открывает. Новый звонок. Вздохнув, Овечка идет в переднюю. Из дверей
проходной комнаты выглядывает свекровь, лицо намалевано, можно сказать, она уже почти в
полной боевой готовности.
- Эмма, если это ко мне, попроси в маленькую комнату. Я сию минуту буду готова.
- Конечно, это к тебе, мама, - говорит Овечка.
Голова мамаши Пиннеберг исчезает, раздается третий звонок, и одновременно с ним
Овечка открывает дверь. Перед, ней брюнет в светло-сером пальто, он держит шляпу в руке и
улыбается.
- Фрау Пиннеберг? - спрашивает он.
- Сейчас выйдет, - говорит Овечка. - Может быть, вы снимете пальто? Пожалуйста,
вот сюда, в эту комнату.
Гость озадачен, у него такой вид, словно он чего-то не понял.
- Господина Пиннеберга нет дома? - спрашивает он, входя в маленькую комнату.
"Господин Пиннеберг, уже давно... умер", - чуть было не сказала Овечка. Но потом
спохватилась...
- Ах. вы к господину Пиннебергу, - говорит она. - Его еще нет. Но я жду его с минуты
на минуту.
- Странно, он уже в четыре часа ушел от Манделя. А перед тем пригласил меня сегодня
вечером к себе, - говорит гость, но не обиженным, а скорее довольным тоном. - Моя
фамилия Гейльбут.
- Боже мой, так вы господин Гейльбут, - говорит Овечка и вдруг замолкает, как громом
пораженная. "А как же ужин, - думает она. - ...Ушел в четыре часа. Где он пропадает? Что у
меня дома есть? А сейчас еще мама сюда влетит..."
- Да, я Гейльбут, - еще
...Закладка в соц.сетях
