Жанр: Драма
Маятник Фуко
...его людьми.
В 1887 году распространяется письмо некоего Иванова, покаявшегося
революционера, который заверяет, что большинство террористов - евреи. В 1890
году появляется еще одна "исповедь старого революционера", обвиняющая
революционеров, эмигрировавших в Лондон, в том, что они британские агенты.
В 1892 году выходит фальшивка якобы от имени Плеханова, утверждающая, что
предыдущий документ был инспирирован руководством "Народной воли".
В 1902 году предпринимаются попытки учредить франко-русскую антисемитскую
лигу. Для успеха предприятия Рачковским применяется техника наподобие
розенкрейцерской. Он пускает слух, будто подобная лига существует, и
начинает ждать, чтобы кто-нибудь ее создал. Но он использует и другую
тактику: умело перемешивает вымысел с правдой, и поскольку правда, на первый
взгляд, работает ему во вред, никто не сомневается в истинности вымысла. Он
пускает гулять по Парижу загадочное обращение к французам с призывом
поддержать Патриотическую Русскую Лигу, основанную в Харькове. В этом
обращении он указывает на себя самого как на предположительного противника
этой лиги и увещевает себя самого, Рачковского, переменить позицию. В
частности он обвиняет себя самого в использовании компрометантных фигур,
таких как Нилус, что чистая правда.
На каком основании "Протоколы" могут быть атрибутированы Рачковскому?
Покровителем Рачковского был министр Сергей Витте, прогрессист,
пытавшийся превратить Россию в современную страну. За каким чертом
прогрессисту Витте понадобилось опираться на реакционера Рачковского, знает
только Господь, но мы уже ничему не удивлялись. У Витте имелся политический
противник, некий Илья Цион, издавна атаковавший его публичными заявлениями,
больше всего напоминавшими пассажи из "Протоколов". Но в писаниях Циона не
было намеков на еврейскую угрозу, да и откуда им быть - он сам был крещеным
евреем. В 1897 году по приказу Витте Рачковский проводит обыск на даче у
Циона в Териоках и находит памфлет Циона, своей идеей восходящий к книге
Мориса Жоли "Диалог в аду между Монтескье и Макиавелли", которую принято
считать прототипом "Сионских мудрецов". Частично в памфлете присутствует и
материал Эжена Сю. Витте приписываются воззрения "Макиавелли" - Наполеона
III.
Рачковский - не зря он гений фальсификации - заменяет Витте на евреев и
широко распространяет текст. Имя Циона великолепно подходит для данной цели,
пробуждая аллюзии со словом Сион. В этом случае слово дано крупному деятелю
еврейской науки и политики, предостерегающему от еврейского же заговора. Так
и рождаются "Протоколы". Вскорости этот текст попадает в руки некоей Ульяны
или Устиньи Глинки, которая связана в Париже с кругом мадам Блаватской. В
свободное от работы время она доносит на русских революционеров,
эмигрировавших во Францию. Безусловно, Глинка - агент павликиан, павликиане
связаны с аграриями и в их интересах убеждать царя, что программы Витте
соответствуют программам международного заговора евреев. Глинка доставила
документ генералу Оргеевскому, а тот через командующего императорской
гвардией передал его прямо в руки самому царю. У Витте начались
неприятности.
Таким манером Рачковский в своем антисемитском раже добился - чего же?
Немилости для своего же покровителя. А вслед за этим и для себя. И
действительно, вскоре после этого его следы теряются. Сен-Жермен, по всей
очевидности, двинулся дальше, к новым переодеваниям, перевоплощениям. А наша
история приобрела приятный, симметричный абрис, потому что она дополнительно
оперлась на целый комплекс фактов, истинных - говаривал Бельбо - не менее,
чем истинен Бог.
Все это мне приводит на память Де Анджелиса с его синархией. Красота всей
этой истории - нашей истории, я хочу сказать, но вполне вероятно, и Истории,
о которой рассуждает Бельбо с лихорадочным взором, с расчетами в руках, -
красота в том, что группировки, борющиеся между собой не на жизнь, а на
смерть, изничтожают друг друга, используя каждая оружие своего противника.
- Первый долг настоящего шпиона, - подытоживал я, - это ославить шпионами
тех, к кому его заслали.
Бельбо сказал мне на это:
- Я помню один случай в ***. На закате в долине я почти всегда видел, на
черной машине "Балилла", некоего Ремо, может, какое-то похожее имя. Черные
усы, черные кудри, черная рубашка, черные зубы - гнилые до невероятия. Он
целовал девушку. Мне было брезгливо думать о черных зубах, которые целовали
такую белую, такую милую вещь, не помню даже ее лица, но она была дева и
блудница, иначе говоря вечная женственность. И я содрогался в душе своей. -
Он мгновенно перешел на дурашливо-высокий штиль, чтоб затушевать
трогательность воспоминания. - И в душе вопрошал без устали, отчего этот
Ремо, чернобригадник, шляется без всякого страха по округе даже тогда, когда
*** не занято фашистами. Мне на это отвечали, что о нем поговаривают, будто
он заслан партизанами. Верьте не верьте, но однажды я выхожу и вижу ту же
черную "Балиллу" и те же черные зубы, и ту же целуемую блондинку, но одет он
был уже в красный галстук и в зеленую униформу. Он перешел в гарибальдийскую
бригаду, и все его обнимали и у него было новое имя, боевая кличка
Иксдевять, как у героя Алекса Раймонда, о котором он читал в "Вестнике
приключений". Молодчина Иксдевять, кричали все, а я ненавидел его еще пуще,
потому что он теперь обладал девицей по всенародному мандату.
Однако кое-кто поговаривал, что он был фашистским шпионом, засланным к
партизанам, думаю, что поговаривали те, кто завидовал ему из-за этой девицы,
в общем, разговоры были и Иксадевять подозревали...
- Чем же кончилось?
- Простите, Казобон, почему вас так интересуют мои дела?
- Потому что они приняли форму рассказа, а рассказ есть коллективное
воображаемое.
- Хорошо излагаете. Ладно. Однажды с утра Иксдевять вышел за пределы
околотка, может быть, он назначил девице свидание в лесочке, может быть, он
наконец собрался с духом выйти за пределы вечного жалкого петтинга и
показать ей, что его мужской прибор не настолько дупловат, как зубы, -
извините, но я до сих пор не в состоянии его любить, - в общем, фашисты его
зацапали, отвезли в город, и на следующий день, в пять утра на рассвете,
расстреляли.
Пауза. Бельбо смотрел на свои руки, пальцы были соединены как на молитве.
Потом он развел их и продолжил:
- Он доказал, что не был заслан фашистами.
- Мораль басни?
- Все басни обязаны иметь мораль? Тогда, наверное, так: что для того,
чтоб доказать что-набудь, лучше всего умереть.
97
Ego sum qui sum.24
(Исход, 3,14)
Ego sum qui sum. An axiom of hermetic philosophy. 25
(Г-жа Блаватская. Изида без покрывал, с. 1.)
- Кто ты такой? - вместе спросили триста голосов, и одновременно двадцать
шпаг сверкнули в руках сидевших ближе других призраков... - Ego sum qui sum,
- ответил он.
(Alexandra Dumas. Joseph Baisamo, II)
Я встретился с Бельбо на следующее утро.
- Вчера мы сочинили неплохие страницы для романа с продолжением, - сказал
я ему. - Но если мы хотим создать более достоверный План, возможно, следует
больше придерживаться действительности.
- Какой действительности? - переспросил он - Может, только беллетристика
и способна отразить настоящую реальность. Нас обманули.
- Кто?
- Нам внушили, что, с одной стороны, существует настоящее искусство,
изображающее типичных персонажей в типичных ситуациях а с другой -
беллетристика, представляющая нетипичных героев и нетипичные ситуации. Я
считал, что настоящий денди никогда не полюбит ни Скарлетт О'Хара, ни
Констанцию Бонасье, ни тем более Перлу ди Лабон. Я развлекался такой
литературой, чтобы выйти за тесные рамки жизненных правил. Мне она нравилась
возможностью неожиданных поворотов. Так вот, это не так.
- Не так?
- Нет. Пруст был прав: скверная музыка отражает жизнь лучше, чем "Missa
Solemnis". Искусство обманывает нас и успокаивает, оно подсовывает нам мир
таким, каким его видят артисты. Беллетристика, внешне созданная для
развлечений, представляет мир таким, каким он есть на самом деле, или по
крайней мере таким, каким он будет. Женщины больше похожи на Миледи, чем на
Лючию Монделла, Фу Манчу более реален, чем Мудрый Натан, а История больше
напоминает историю, рассказанную Сю, чем ту, в научных предсказаниях Гегеля.
Шекспир, Мелвилл, Бальзак и Достоевский писали такую литературу. В жизни
действительно случается то, что когда-то уже было описано в книгах.
- Это потому, что легче подражать беллетристике, чем настоящему
искусству.
Требуется немало усилий, чтобы стать Джокондой, а стать Миледи не
представляется трудным в силу нашей природной склонности к легкости.
Диоталлеви, до сих пор молчавший, заметил:
- Посмотрите на нашего Алье. Для него легче подражать Сен-Жермену, чем
Вольтеру.
- Да, - согласился Бельбо, - в глубине души женщины считают Сен-Жермена
более привлекательным, чем Вольтера.
Несколько позже я обнаружил файл,в котором Бельбо в литературной форме
подводил итог нашим заключениям. Я говорю "в литературной форме" потому, что
понимаю: для него было забавой восстановить этот эпизод, добавляя на свое
усмотрение несколько связующих фраз. Я не могу припомнить всего, что он там
цитировал, все случаи плагиата и заимствований, однако многие строки этого
неистового коллажа показались мне знакомыми. В очередной раз убегая от
тревог, которые несет История, Бельбо писал и возвращался к жизни
посредством того, что написал.
Имя файла: возвращение Сен-Жермена
Пять веков назад длань мщенья Всемогущего направила меня из глубин Азии в
эти земли. Я приношу с собой ужас, горе и смерть. Смелее вперед, ведь
нотариусом Плана являюсь я, хотя другим это не известно. Мне приходилось
видеть вещи и похуже, а ухищрения в Варфоломеевскую ночь стоили мне куда
больших усилий, чем то, что предстоит сделать сейчас. О, почему мои губы
змеятся в этой дьявольской улыбке? Я тот, кто я есмь, если только проклятый
Калиостро не отнял у меня все до последнего волоска.
Однако триумф уже близок. Когда я еще был Келли, Соапез всему меня научил
в лондонской Башне. Тайна состоит в том, чтобы уметь становиться кем-то
другим.
При помощи искусных интриг мне удалось запереть Джузеппе Бальзаме в
крепости Сан-Лео и завладеть его тайнами. Я больше не существую как
Сен-Жермен, и все думают, что я - граф Калиостро.
На всех часах города пробило полночь. Какая неестественная тишина! В этом
молчании нет ничего достойного внимания. Вечер прекрасен, хоть и очень
холодный: луна на высоком небе ледяным светом освещает самые недоступные
улочки старого Парижа. Должно быть, десять часов вечера: колокол аббатства
Блэк Фрайерс своими ударами недавно отметил наступление восьми часов. Ветер
заставляет мрачно скрипеть железные флюгеры на унылой поверхности крыш
домов. Плотный слой облаков покрывает небо.
Капитан, мы держимся на плаву? Нет, наоборот, тонем. Проклятье, скоро
"Патна" потонет; прыгай, Лимонадный Джо, прыгай! Разве не отдал бы я
бриллиант величиной с орех, лишь бы избавиться от этого страха? Держи круче
к ветру, прочнее удерживай штурвал, ставь бизань, брамсель и все что хочешь,
нас ждет погибель, внизу дует настоящий ветер!
Я скриплю зубами, и смертельная бледность охватывает мое восковое лицо
зеленоватым пламенем.
Как оказался здесь я, человек, ставший воплощением мести? Черти в аду
лишь презрительно улыбнулись бы слезам существа, угрожающий голос которого
так часто заставлял их дрожать от страха во чреве их огненной бездны.
А, вот и факел.
На сколько ступенек я спустился, чтобы оказаться в этой норе? На семь? На
тридцать шесть? Каждый камень, к которому я прикасался, каждый мой шаг таили
в себе иероглиф. Когда я его найду, Тайна окажется в моих руках.
Затем останется лишь ее расшифровать, а решение станет Ключом к Посланию,
которое лишь одному посвященному, и только ему, сможет ясно поведать, какова
же природа Энигмы.
Энигму от ее решения отделяет всего один шаг, и в ее блистательном свете
возникает Иерограмма, которая позволяет истолковать вопросительную молитву.
После этого всем станет известно об Арканах, вуали, саване, египетском
гобелене, за которыми скрывается Пятиконечная Звезда. А отсюда - к свету,
чтобы сообщить Пятиконечной Звезде Скрытый Смысл, Каббалистический Вопрос,
на который не многие смогут дать ответ, чтобы громогласным голосом объявить
о Непостижимом Знаке. Склонившись над ним, Тридцать Шесть Невидимых должны
будут дать ответ и пояснить Руны, смысл которых открыт лишь для сынов
Гермеса, и только им будет дана Печать Насмешки, Маска, за которой
скрывается то, что они хотят обнажить, - Мистический Ребус, Высшая
Анаграмма...
- Сатор Арепо! - кричу я голосом, который бы заставил задрожать даже
гром.
Отложив в сторону колесо, которое он так уверенно держал своими руками
убийцы, Сатор Арепо поспешил предстать предо мной. Я узнаю его, впрочем, я и
так подозревал, кто он такой. Это Лучано, калека-экспедитор, которого
Неведомые Настоятели назначили исполнителем моей гнусной и кровавой задачи.
- Известно ли тебе, Сатор Арепо, - насмешливо поинтересовался я, - какой
окончательный ответ скрыт в Высшей Анаграмме?
- Нет, граф, - неосторожно ответил он, - и я хочу это услышать из твоих
уст.
Мои бледные губы искривляются от адского хохота, гулко раздающегося под
древними сводами.
- Мечтатель! Только настоящий инициант знает, как этого не знать!
- Да, учитель, - ответил тупой калека-экспедитор. - Как вам будет угодно.
Я готов.
Мы в подземных трущобах Клиньянкура. В эту ночь я прежде всего отомщу
тебе, первой тебе, которая научила меня благородному ремеслу преступника. Я
должен отомстать тебе за то, что притворяешься, будто любишь меня, и что еще
хуже - сама веришь в это, и лишенным имен врагам, с которыми ты проведешь
ближайший уикенд. Лучано, ненужный свидетель моих унижений, подставит мне
свое плечо - единственное - а затем умрет.
В полу норы устроен люк в подземелье, Резервуар, подземный кишечник,
используемый с незапамятных времен для хранения контрабандного товара.
Подземелье необыкновенно сырое, поскольку стены его соприкасаются с
парижской канализацией, лабиринтом преступного мира, и от этого соседства
они источают несказанную вонь; перегородка настолько тонка, что достаточно
при помощи Лучано, вернейшего слуги в преступных делах, проделать в стене
отверстие, и вода хлынет в подвал, заставив обрушиться и так шатающиеся
стены, Резервуар соединится с канализацией, где сейчас плавают толстые
гниющие крысы, и тогда темная поверхность подземелья, что сейчас виднеется
сквозь люк, станет преддверием ночной гибели: далеко-далеко Сена, затем -
море...
Из люка свешивается веревочная лестница, закрепленная за верхний край, на
которой, почти касаясь воды, устраивается с ножом Лучано: одна рука его
крепко ухватилась за верхнюю перекладину, вторая сжимает огромный нож, а
третья готова схватить жертву. "А теперь сиди тихо и жди, - говорю я ему, -
увидишь, что будет".
Я убедил тебя убрать всех мужчин со шрамами - пойдем со мной, будь навеки
моей, давай избавимся от этих назойливых существ, я хорошо знаю, что ты их
не любишь, сама об этом говорила, мы будем только вдвоем, ты и я, да еще
подземные течения.
Ты как раз вошла, надменная, словно весталка, скрюченная и сварливая, как
ведьма - о, адское видение, ты, от которой содрогается вся моя многовековая
утроба и грудь сжимается в тисках желания, о, пленительная мулатка, ведущая
меня к погибели. Я разрываю тонкую батистовую сорочку, которая украшала мою
грудь, ногтями прорываю в ней кровавые борозды и ощущаю, как страшный жар
обжигает мне губы, холодные, словно длань змия. Я не в силах сдержать глухой
рев, который поднимается из самых глухих закоулков моей души и прорывается
сквозь галерею моих звериных зубов - мое "я", кентавр, изрыгаемый из глубин
Тартара - и почти не слышно, как лет саламандра, я же подавляю рев и
приближаюсь к тебе с ужасающей улыбкой на лице.
- Дорогая моя София, - говорю я мягко и вкрадчиво, как способен говорить
лишь тайный шеф Охранки, - иди сюда, я ждал тебя, давай вместе скроемся во
мраке, - и ты смеешься липким смешком, сморщившись, предвкушая наследство
или добычу, рукопись "Протоколов", которую можно будет продать царю... Как
хорошо ты умеешь скрывать под этим ангельским личиком свою сатанинскую
природу; ты, целомудренно прикрытая андрогинными джинсами, почти прозрачной
сорочкой, которая прячет позорную лилию, выжженную на белой коже твоего
плеча палачом из Лилля!
Прибыл первый дурак, которого я заманил в эту ловушку. Я с трудом
различаю черты его лица, скрытого капюшоном, но он показывает мне знак
тамплиеров из Провэна. Это Соапез, наемный убийца группы из Томара.
- Граф, - говорит он, - долгожданный момент наступил. Слишком долго мы
были рассеяны по свету. У вас есть последняя часть послания, у меня - та,
которая появилась в самом начале Великой Игры. Но это уже другая история.
Давайте объединим наши силы, а остальные... Я завершаю фразу за него:
- ...А остальные пусть идут к чертям. Подойди к центру зала, брат мой,
там стоит ларец, а в нем то, что ты ищешь столько веков. Не бойся темноты,
она не угрожает, а защищает.
Этот дурачок двигается почти на ощупь. Глухой, едва уловимый звук. Он
упал в люк, и Лучано, поймав его у самой воды, вонзает острие ножа,
молниеносно подрезает горло, потоки пузырящейся крови вливаются в клокочущую
навозную жижу.
Стук в дверь.
- Это ты, Дизраэли? - Да, я, -отвечает незнакомец, в котором мои читатели
без труда узнают великого магистра английской группы, находящегося уже на
самой вершине власти, но постоянно неудовлетворенного. Он произносит:
- My Lord, it is useless to deny, because it is impossible to conceal,
that a great part of Europe is covered with a network of these secret
societies, just as the superficies of the earth is now being covered with
railroads...26
- Ты это уже говорил в Палате Общин 14 июля 1856 года, я все помню.
Перейдем, однако, к делу.
Бэконовский еврей цедит сквозь зубы ругательства. Он продолжает:
- Их слишком много. Тридцать Шесть Невидимых превратились уже в триста
шестьдесят. Умножь на два - и получишь семьсот двадцать. Вычти сто двадцать
лет, по истечении которых открывается дверь, и получишь шестьсот, как во
время атаки под Балаклавой.
Чертовски разумный человек, для которого цифры не представляют никакого
секрета.
- И что из этого?
- У нас есть золото, а у тебя - карта. Давай объединим наши силы, и мы
будем непобедимы.
Жестом, полным величия, я указываю на несуществующий ларец, и ему,
ослепленному вожделением, кажется, что он его действительно видит в темноте.
Идет, падает.
Зловещий блеск лезвия Лучано, и несмотря на темень, я замечаю, как в
застывших зрачках англичанина замерло удивление. Правосудие свершилось.
Жду третьего - предводителя французских розенкрейцеров Монфокона де
Вильяра, готового предать тайну общества, о чем я уже предупрежден.
- Я граф де Габалис, - представляется этот фатоватый лжец.
Мне потребовалось немного слов, чтобы направить его шаги навстречу
судьбе.
Он проваливается, и жаждущий крови Лучано делает свое дело.
Ты улыбаешься мне в темноте, говоришь, что ты - моя, а значит, моя тайна
станет твоей. Обольщайся, обольщайся, отвратительная карикатура Шехины. Да,
я твой Симон, но подожди, ты еще не знаешь главного. А когда ты это узнаешь,
то перестанешь знать.
Что еще добавить? Один за другим появляются остальные.
Отец Бресциани сообщил, что от немецких иллюминатов должна прибыть
Бабетта Интерлактен, правнучка Вайсхаупта, великая дева швейцарского
коммунизма, которая выросла среди попоек, грабежей и крови, специалист по
вытягиванию на свет Божий самых тайных секретов, вскрытию посланий без
видимого нарушения печатей, подношению ядов по приказу своей секты.
Входит прекрасный молодой демон преступности, одетая в шубу из меха
белого медведя, длинные белокурые волосы струятся из-под дерзкой меховой
шапочки, надменный взгляд, на лице - маска презрительности. Я без труда
помогаю ей добраться до своей гибели.
О, ирония языка, этого дара, которым природа снабдила нас, чтобы мы могли
умалчивать о таинственных извилинах нашей души! Иллюминатка становится
жертвой Мрака. Я слышу, как она богохульствует, когда Лучано трижды вращает
нож в ее сердце. Dйj? vu, d?j? vu...
Очередь Нилуса, который на минуту поверил в то, что будет обладать и
царицей, и картой. Ты жаждал Антихриста, подлый, сластолюбивый монах? Он
перед тобой, но ты не догадываешься об этом. И я направляю его, слепого,
осыпая тысячами мистических иллюзий, к поджидающей его гнусной ловушке.
Лучано крест-накрест вспарывает ему грудь, и Нилус погружается в вечный
сон.
Я должен преодолеть вековое недоверие к последнему - Мудрецу Сиона,
который, как утверждают, является Агасфером, Вечному Жиду, бессмертному, как
я. В его слащавой улыбке сквозит недоверие, на бороде еще не высохла кровь
нежных христианских созданий, которых он, следуя обычаю, зверски убивает на
пражском кладбище. Ему известно, что я Рачковский, одолеть его можно только
хитростью. Я даю ему понять, что в ларчике находится не только карта, но еще
и необработанные бриллианты, которые нужно украсть. Я знаю, какой властью
обладают бриллианты над этой богоубийственной тварью. Он направляется к
своему предназначению, подталкиваемый жадностью, и к своему Богу, жестокий и
мстительный, богохульствуя в минуту смерти, пронзенный, как Хирам, и трудно
ему посылать проклятия - он даже не может произнести имени своего Бога.
Как я был простодушен, полагая, что завершил Великое Дело!
Словно от порыва ветра дверь норы снова распахивается, и появляется
фигура с мертвенно-бледным лицом, руками, сложенными на груди, и с бегающим
взглядом, человеку этому никогда не скрыть своей природы, поскольку одет он
в черные одежды своей черной Братии. Отпрыск Лойолы!
- Кретино! - восклицаю я, введенный в заблуждение.
Он поднимает руку жестом лицемерного благословения.
- Я не есть тот, кто есть, - отвечает он мне с улыбкой, в которой нет
ничего человеческого.
И это правда, они всегда прибегали к такой технике. Временами отрицают
даже сами перед собой собственное существование, а потом кричат о могуществе
своего ордена, чтобы запугать людей нерадивых.
- Мы всегда не те, какими вы нас себе представляете, сыновья Велиала
(говорит сейчас этот обольститель государей). Но ты, о Сен-Жермен...
- А откуда тебе известно, кто я на самом деле? - спрашиваю я,
потрясенный.
Он угрожающе осклабился:
- Я знал тебя еще раньше, когда ты всеми силами пытался отдалить меня от
смертного одра Постэля, когда под именем аббата Хербли я помог тебе
завершить одно из твоих перевоплощений в самом сердце Бастилии (о, я до сих
пор ощущаю на лице эту железную маску, на которую обрекла меня Братия при
помощи Кольбера!), я знал тебя еще тогда, когда следил, как ты плетешь сети
заговора вместе с Хольбахом и Кондорсе...
- Родэн! - словно пораженный молнией воскликнул я.
- Да, Родэн, тайный генерал иезуитов! Тот самый Родэн, которого ты не
заманишь в ловушку, как ты это сделал с остальными простофилями. Знай же, о
Сен-Жермен, нет на свете таких преступлений и таких губительных ловушек,
которых мы не изобрели бы до вас во славу Бога нашего, что оправдывает все
средства! А сколько венценосных голов заставили мы пасть в ночь, после
которой не наступил рассвет, путем куда более искусного обмана, дабы обрести
владычество над миром. А теперь ты хочешь помешать мне, находящемуся в шаге
от цели, прибрать к нашим алчным рукам тайну, которая в течение пяти веков
движет мировой историей?
Говоря так, Родэн становится ужасен. На лице этого отпрыска Игнатия можно
увидеть следы всех кровожадных амбиций, святотатства и мерзостей, которые
были присущи папам эпохи Возрождения. Я хорошо вижу: им владеет
неудовлетворенная жажда власти, от которой бурлит его зловонная кровь,
вгоняя его в пот и распространяя вокруг него тошнотворный запах.
Как нанести удар этому последнему врагу? Внезапно мне на помощь пришла
интуиция, которая могла быть наживкой лишь для тех, перед которыми вот уже
долгие века человеческая душа обнажена.
- Посмотри на меня, - сказал я. - Я тоже Тигр!
Одним рывком я вытолкнул тебя на середину зала, содрал с тебя сорочку,
разорвал плотно облегающую броню, которая скрывала прелести твоего
бронзового брюха, теперь ты в бледном свете луны, проникающем через
приоткрытую дверь, выпрямляешься, более красивая, чем змий, соблазнивший
Адама, гордая и сладострастная, девственница и проститутка, облаченная лишь
в силу своего тела, ибо нагая женщина - вооруженная женщина.
Египетская газовая ткань покрывает твои густые волосы, грудь волнуется
под легким муслином. Вокруг маленького лба, выпуклого и упрямого, обвилась
золотая змейка с изумрудными глазами, угрожая с твоей головы тройным
рубиновым жалом. О, эта твоя туника из черного газа, отсвечивающая
серебристыми искорками, стянутая шарфом, расшитым мрачными ирисами
...Закладка в соц.сетях
