Жанр: Драма
Маятник Фуко
..., вся в
черных жемчужинах! Твой манящий, выступающий лобок - выбритый, чтобы взоры
любовников могли наслаждаться наготой, достойной статуи! Твои соски,
изнеженные кисточкой невольницы из Малабара, окрашены тем же кармином,
который обагряет губы, манящие к себе словно открытая рана!
Родэн тяжело дышит. Длительное воздержание, жизнь, проведенная в
мечтаниях о могуществе, умножают охватившую его непреодолимую страсть. При
виде этой прекрасной и доступной королевы с черными, как у демона, глазами,
округлыми плечами, благоухающими волосами, с белоснежной, нежной кожей
Родэна охватило вожделение, страстное желание познать неведомые ему доселе
ласки, несказанное наслаждение, и он весь внутренне содрогнулся, как леший,
подглядывающий за обнаженной нимфой, которая смотрит в воду, куда канул
Нарцисс. Стоя напротив света, я представляю себе его безумную гримасу.
Родэн напоминает сейчас окаменевшую Медузу, вылепленную в стремлении
познать запоздалую мужественность, и теперь, ему на погибель, он весь
охвачен пламенем вожделения; он натянут, как лук, который должен сломаться
от такой силы натяжения.
Вдруг он падает на пол, пресмыкаясь перед этим видением, и вытягивает
вперед руку, словно умоляя о капле живительного эликсира.
- О, как ты красива! - хрипит он. - О, эти маленькие зубки молодой
волчицы, которые так сверкают, когда ты открываешь твой алый пухлый ротик...
О, твои большие изумрудные глаза, которые то искрятся, то изнемогают в
истоме. О, демон желаний!
Еще бы, негодяй, ведь теперь она колышет бедрами, обтянутыми прозрачной
синеватой тканью, и выставляет лобок, чтобы довести флиппер до последней
стадии безумства.
- О, видение, будь моим, - выкрикивает Родэн, - будь моим хоть на одну
секунду и озари этим мигом жизнь, проведенную в служении ревнивому божеству,
успокой вспышкой сладострастия вечность в пламени, куда толкает меня один
твой вид. Умоляю тебя, прикоснись губами к моему лицу, о моя Антинея, моя
Мария Магдалина, ты, которую я желал при виде впадавших в экстаз праведниц,
которую я страстно желал, лицемерно восхищаясь ликами девственниц, о моя
Богиня, ты красива, как солнце, светла, как луна, и я отрекаюсь от Бога и
его святых, от самого Римского Понтифика, и даже более
- отрекаюсь от Лойолы и преступной клятвы, связывающей меня с Братством,
молю тебя об одном-единственном поцелуе, и пусть после этого я умру!
Он продвинулся еще на один шаг вперед на заскорузлых коленях, с сутаной,
задравшейся на бедрах, с рукой, вытянутой к этому недостижимому счастью.
Вдруг он упал на спину, и казалось, что глаза вылазят у него из орбит.
Ужасные конвульсии исказили его черты - так выглядят лица мертвецов,
через которых пропустили разряд электрического тока. На губах появилась
синеватая пена, а изо рта вырывалось придушенное, с присвистом дыхание, как
при достигшей своей последней стадии водобоязни, потому что в фазе
пароксизма эта ужасная болезнь сатириазис, как удачно заметил Шарко,
возмездие за развратную жизнь, принимает такие же формы, что и бешенство.
Это конец. Родэна душит беспричинный смех. После чего он замертво валится
на пол и превращается в остывающий труп.
В один миг он лишился рассудка и умер проклятым. Я ограничился тем, что
подтянул тело к люку, осторожно, чтобы не запачкать свои высокие
лакированные остроносые башмаки о грязную сутану последнего врага.
В уносящем жизни ноже Лучано на этот раз нет надобности, но мой опричник
уже не способен контролировать свои действия. Он с хохотом протыкает ножом
уже бездыханное тело.
Теперь я подвожу тебя к самому краю люка, лаская твою шею и волосы на
затылке, и когда ты склоняешься над ямой, чтобы полюбоваться, что там
происходит, спрашиваю:
- Ты довольна своим Рокамболем, моя неприступная любовь?
И когда ты сладострастно киваешь мне в ответ и язвительно смеешься,
источая слюну, которая капает в бездну, я совсем незаметно сжимаю пальцы,
что ты делаешь, любимый, ничего, София, я убиваю тебя, я стал уже Джузеппе
Бальзамо, и ты мне больше не нужна.
Испустив дух, любовница Архонтов камнем падает в воду. Лучано ударом ножа
подтвердил приговор моих безжалостных рук, и я сказал:
- А теперь можешь выйти оттуда, верный вассал моей проклятой души.
Когда он, поднимаясь, повернулся ко мне спиной, я всадил ему между
лопаток тонкий стилет с треугольным лезвием, который не оставляет почти
никаких следов. Он сваливается вниз, я закрываю люк и покидаю нору, оставляя
за собой восемь трупов, которые одному мне известными каналами плывут по
направлению к Шатле.
Я возвращаюсь а свою маленькую комнатку в пригороде Сент-Оноре и смотрю в
зеркало. "Вот, - говорю я себе, - я и стал Властелином Мира". Со своей башни
я управляю Вселенной. Иногда от осознания своего могущества я испытываю
легкое головокружение. Я господин энергии. Я опьянен всевластием.
Увы, жизнь мстит без промедления. Несколько месяцев спустя, в самом
глубоком склепе замка в Томаре я, теперь уже безраздельный обладатель тайны
подземных течений и господин шести священных мест, давних Тридцати Шести
Невидимых, последний из последних тамплиеров и Неведомый Настоятель над
всеми Неведомыми Настоятелями, решил сочетаться браком с прекрасной
Цецилией, андрогинным существом с ледяным взглядом, от которого меня уже
ничто не отделяет. Я нашел ее два века спустя, после того, как у меня ее
забрал человек с саксофоном. И вот она уверенно ступает, удерживая
равновесие, по спинке скамьи, голубая и белокурая, а мне до сих пор
неизвестно, что скрывается у нее под воздушным тюлем.
Часовня вырублена в скале, над ее алтарем висит будоражащая картина, на
которой представлены мучения грешников в чреве ада. Угрюмые монахи в
капюшонах пропускают меня, я пока не чувствую тревоги, очарованный
иберийской фантазией...
Но - о ужас! - полотно поднимается, а за ним, за этим прекрасным
творением какого-то Арчимбольдо из бандитского притона, расположена еще одна
часовня, похожая на ту, где я нахожусь, и там перед другим алтарем на
коленях стоят Цецилия, а около нее - мой лоб покрывается холодным потом,
волосы становятся дыбом - что это за человек, выставляющий напоказ свой
шрам? Это тот, настоящий Джузеппе Бальзаме, которого кто-то освободил из
карцера Сан-Лео!
А я? В эту минуту самый старший из монахов отбрасывает назад свой
капюшон, и я узнаю жуткую улыбку Лучано, который неизвестно как спасся от
моего стилета, от сточных вод и грязи, перемешанной с кровью; потоки должны
были унести этого воскресшего покойника в молчаливую глубь океана, а он
стоит передо мной и перешел на сторону врагов из жажды мести.
Монахи сбрасывают свои одежды и предстают передо мной в доспехах и белых
мантиях, на которых огнем горят кресты. Это же тамплиеры из Провэна!
Они хватают меня и заставляют обернуться назад: со спины ко мне
приближается палач в сопровождении двух безликих помощников; мою голову
засовывают в нечто, похожее на гарроту, и клеймят раскаленным железом, как
всех узников - мерзкая улыбка Бафомета навсегда останется у меня на плече;
теперь я уже понимаю, что сделано это для того, дабы я занял место Бальзаме
в Сан-Лео, иначе говоря, вернулся бы на место, предназначенное мне много
веков назад.
"Но ведь они должны узнать меня, - говорю я себе, - и поскольку все
полагают, что я - этот заклейменный, то кто-то придет мне на помощь, по
крайней мере мои сообщники, - невозможно подменить одного узника другим так,
чтобы этого никто не заметил, ведь мы живем не во времена Железной Маски...
Иллюзии! Я понимаю это, как только палач наклоняет мою голову над медным
тазом, от которого исходят зеленоватые испарения... Купорос!
Мне завязывают тряпкой глаза и тычут мое лицо в разъедающую жидкость,
невыносимая режущая боль; кожа на щеках, на носу, на подбородке стягивается,
трескается и облазит за один миг, и когда, потянув за волосы, мою голову
приподнимают, лицо оказывается неузнаваемым: табес, оспина, невыразимая
пустота, гимн отвращению; и я вернусь обратно в карцер, как возвращается
множество беглецов, у которых хватает смелости обезобразить себя, чтобы не
быть узнанными.
- А-А-А-А-А-А-А-А-А! - в бессилии кричу я, и как сказал бы
повествователь, с моих губ, сгнивших губ, срывается одно-единственное слово,
возглас надежды: Избавление!
Но избавление от чего, мой старый Рокамболь, я хорошо знал, что не должен
стараться стать героем! Твои ухищрения обернулись возмездием. Ты издевался
над писателями, произведения которых были посвящены обману, иллюзиям, а
сейчас сам пишешь, используя машину в качестве алиби. Ты обольщаешься, когда
слушаешь себя с экрана, и воображаешь, что эти слова принадлежат кому-то
другому, думаешь, что остаешься зрителем, а на самом деле попал в ловушку и
стараешься оставить хоть какой-то след на песке. Ты осмелился изменить текст
романса мира, а романс мира втягивает тебя в свой сюжет, который придумали
другие.
Лучше бы ты остался на своих островах, Лимонадный Джо, а она бы считала
тебя мертвым.
98
Национал-социалистическая партия не выносила тайных обществ, поскольку
сама была тайным обществом со своим великим магистром, своей расистской
гносеологией, своими ритуалами и своими инициациями.
Кажется, именно в это период Алье ускользнул из-под нашего контроля. Это
выражение употребил Бельбо, произнеся его неестественно равнодушным тоном.
Лично я снова приписал это ревности. Влияние Алье на Лоренцу было его
навязчивой идеей, с которой он молча боролся, а вслух смеялся над влиянием,
которое Алье оказывал на Гарамона.
Возможно, в этом была и наша вина. Алье начал привлекать Гарамона на свою
сторону почти год назад, со дня алхимического праздника в Пьемонте. Гарамон
доверил ему картотеку ПИССов, чтобы он выловил в ней новые жертвы для
увеличения каталога "Изиды без покрывал"; он советовался с ним по каждому
вопросу и, несомненно, каждый месяц аккуратно выписывал чек на его имя.
Гудрун, которая временами отправлялась в разведывательное путешествие в
конец коридора, за стеклянную дверь, ведущую в туманное, непроницаемое
королевство "Мануция", доносила нам озабоченным тоном, что Алье практически
занял кабинет госпожи Грации, диктовал ей письма, приглашал новых
посетителей в кабинет Гарамона, короче говоря - и здесь от волнения Гудрун
теряла еще больше гласных, - вел себя, как ее шеф. Нам следовало бы пораньше
призадуматься, почему Алье проводит столько времени над списками адресов
авторов издательства "Мануций". У него было достаточно времени, чтобы
обнаружить новых ПИССов, которые могли бы взяться за написание книг для
"Изиды без покрывал". А вместо этого он продолжал писать, разговаривать с
людьми, проводить совещания. Но, по существу, мы сами склонили его к тому,
чтобы он вышел из-под нашей опеки.
Бельбо устраивала эта ситуация. Чем больше значил Алье на улице Маркиза
Гуальди, тем меньше Алье присутствовал на улице Синчеро Ренато, а это
означало, что тем менее вероятным было то, что один из неожиданных визитов
Лоренцы Пеллегрини - при которых он с каждым разом зажигался все больше и
больше, не пытаясь скрыть своего возбуждения, - может быть прерван нежданным
появлением "Симона".
Такое положение дел устраивало и меня, поскольку я равнодушно относился к
"Изиде без покрывал", - меня все больше затягивала история магии. Мне
казалось, что у сатанистов я обучился всему, чему мог обучиться, и я отдал в
руки Алье все контакты (и договоры) с новыми авторами.
Диоталлеви тоже не имел ничего против в том смысле, что создавалось
впечатление, будто жизнь все более теряла для него значение. Когда теперь я
все вспоминаю, то осознаю, что мы тогда не замечали, с какой угрожающей
быстротой он худел, и не раз приходилось видеть, как он сидел в кабинете,
склонившись над какой-то рукописью, вперив взгляд в пустоту; мне казалось
тогда, что ручка вот-вот выскользнет у него из рук. Это была не дрема, а
крайняя степень истощения.
Однако существовала еще одна причина, по которой нас устраивало, чтобы
Алье появлялся у нас все реже и реже, отдавал нам не понравившиеся ему
рукописи и затем скрывался в конце коридора. На самом деле нам не хотелось,
чтобы он слышал, о чем мы говорим. Если бы нас спросили, почему, мы ответили
бы, что из чувства стыдливости или деликатности, ведь мы занимались
пародированием метафизики, в которую он так или иначе верил. А, по существу,
речь шла о недоверии, постепенно мы обрели естественное самообладание людей,
которые осознают, что располагают тайной, и шаг за шагом оттесняли Алье в
толпу профанов, поскольку мы все трое медленно и со все уменьшающимся
количеством улыбок познавали то, что сами изобрели. Кроме того, как говорил
Диоталлеви в редкие моменты хорошего настроения, теперь, когда мы создали
настоящего Сен-Жермена, мнимый Сен-Жермен нам не нужен.
Внешне Алье не принимал нашей сдержанности на свой счет. Он весьма
вежливо и изысканно приветствовал нас, а затем исчезал. С аристократизмом,
граничащим со спесью.
В один из понедельников я довольно-таки поздно появился в издательстве, и
ожидавший меня с нетерпением Бельбо попросил зайти к нему, пригласив также и
Диоталлеви.
- Важные новости! - заявил он.
Он готов был продолжить, но тут вошла Лоренца. Бельбо разрывался между
радостью от ее прихода и нетерпеливым желанием поведать нам о своей находке.
Почти тотчас же раздался стук в дверь, и на пороге появился Алье.
- Не хочу вам мешать, прошу вас, сидите. Не имею права прерывать
совещание.
Хотел бы только предупредить нашу дорогую Лоренцу, что я нахожусь в
другом конце коридора, у господина Гарамона. И надеюсь, у меня есть
возможность пригласить ее в полдень на рюмку шерри в мой кабинет.
В его кабинет! На этот раз Бельбо вышел из себя. По крайней мере
настолько, насколько у него получалось выходить из себя. Дождавшись, когда
Алье закрыл за собой дверь, он сквозь зубы процедил:
- Ма gavte la nata!
Лоренца, которая все еще махала рукой вслед Алье, с веселым видом
поинтересовалась, что это значит.
- Это на туринском диалекте. Означает: "вытащи свою пробку" или, если
тебе так больше понравится, "извольте вытащить вашу пробку". Когда имеешь
дело с чванливой и высокомерной особой, то предполагается, что ее раздувает
от собственной спеси, словно воздушный шар, и что все это самомнение и спесь
держат ее тело в надутом состоянии благодаря вставленной в сфинктер пробке,
которая обеспечивает все это аэростатическое величие, а значит, предложив
собеседнику ее вытащить, вы хотите, чтобы он выпустил из себя воздух, чему
нередко сопутствует пронзительный свист и уменьшение внешней оболочки до
жалкого состояния истощенного, бескровного призрака былого величия.
- Я не знала, что ты настолько вульгарен!
- Теперь будешь знать!
Разыграв обиду, Лоренца вышла. Я знал, что Бельбо от этого стало только
хуже: вспышка гнева успокоила бы его, но демонстрация наигранной обиды
заставляла думать, что и проявления страсти у Лоренцы всегда театральны.
Наверное, поэтому он почти сразу же решительно произнес:
- Давайте продолжим.
Он хотел сказать, что пора продолжить работу над Планом, взяться за него
серьезно.
- Что-то мне не хочется, - признался Диоталлеви. - Я себя неважно
чувствую.
Болит вот здесь, - он притронулся к животу. - Думаю, у меня гастрит.
- Скажите пожалуйста, - возмутился Бельбо, - а у меня что - не гастрит?
От чего у тебя может быть гастрит? От минеральной воды?
- Вполне возможно, - Диоталлеви с трудом выдавил улыбку. - Вчера вечером
я поступил неразумно. Я привык к "Фугги", а не удержался и выпил "Сан
Пеллегрино".
- Будь осторожен, такие излишества тебя погубят. Однако продолжим: я уже
два дня умираю от желания все вам рассказать. Мне наконец стало известно,
почему вот уже несколько веков Тридцать Шесть Невидимых не могли определить
вид карты. Джон Дии ошибся, и нам необходимо пересмотреть всю географию. Мы
живем внутри полой Земли, окруженные земной оболочкой. И Гитлер понимал это.
Нацизм - это период, когда дух магии овладел рычагами материального
прогресса. Ленин говорил, что коммунизм - это социализм плюс электрификация.
В некотором роде гитлеризм - это обезьяничанье плюс танковые дивизии.
(Pauwels и Bergier. Le matin des magiciens. Париж, Gallimard, 1960, 2,
VII)
Бельбо удалось вставить в План даже Гитлера.
- Что написано пером, не вырубишь топором. Доказано, что основатели
нацизма были связаны с тевтонским неотамплиерством.
- Это преувеличение.
- Я ничего не выдумываю, Казобон, по крайней мере в этот раз!
- Спокойно, разве мы хоть когда-нибудь что-либо выдумывали? Мы всегда
исходили из объективных данных, во всяком случае из общепризнанных фактов.
- Точно так же мы поступим и в этот раз. В 1912 году на свет появился
Германенорден, проповедовавший ариософию, то есть философию превосходства
арийской расы. В 1918 году некий барон фон Зеботтендорф создает филиал этого
движения под названием Туле Гесселльшафт - тайное общество, энную вариацию
Строгого Наблюдения Тамплиеров, но с очевидными расистскими, пангерманскими
и проарийскими чертами. А в тридцать третьем этот же Зебеттендорф напишет,
что именно он посеял зерна, которые затем взрастил Гитлер. Еще одна деталь:
свастика появилась как раз в кругах Туле Геселльшафт. И кто же вошел в Туле
с момента его основания? Рудольф Гесс, проклятый вдохновитель Гитлера! А за
ним Розенберг! И сам Гитлер! Кстати, возможно, вам приходилось читать в
газетах о том, что в своей камере в Шпандау Гесс по-прежнему занимался
эзотерическими науками. В двадцать четвертом фон Зебопендорф издает брошюру
об алхимии, где отмечает, что первые эксперименты по расщеплению атома
служат подтверждением истинности Великого Дела. И он пишет роман о
розенкрейцерах! Кроме того, возглавляет астрологический журнал
"Astrologische Rundschau", а Тревор-Ропер написал, что нацистские бонзы во
главе с Гитлером и пальцем не пошевелят, пока им не составят гороскоп.
Похоже, в 1943 году они обратились за помощью к группе медиумов для того,
чтобы узнать, где находится арестованный Муссолини.
Короче говоря, все нацистская элита была связана с тевтонским
неооккультизмом.
Казалось, Бельбо совершенно позабыл о размолвке с Лоренцей, и я помогал
ему в этом, подталкивая к продолжению нашего разговора.
- Вообще-то говоря, в этой связи можно подумать о гипнотическом влиянии
Гитлера на толпу. Внешне он был плюгавенький, с писклявым голосом, как же
ему удавалось доводить всех этих людей до исступления? Похоже, он обладал
способностями медиума. Возможно, какой-то местный друид обучил его, как
вступать в контакт с подземными течениями. И он стал как бы стержнем,
биологическим менгиром. Он передавал энергию течений своим приспешникам,
собравшимся на стадионе в Нюренберге. Некоторое время это ему удавалось, а
потом его батареи иссякли.
Всему миру: я заявляю, что Земля внутри полая и пригодна для жизни; она
содержит некое число твердых сферических тел, концентрично расположенных, то
есть одно тело помещено в другое, и что Земля открыта на обоих полюсах на
широте двенадцати или шестнадцати градусов.
(Ж. Клев Симмес, пехотный капитан, 10 апреля 1818 года, цит. в: "Sprague"
Кана и Лея, Lands Beyond, Нью-Йорк, Rinehart, 1952, X)
- Примите мои комплименты, Казобон: у вас оказалась точная интуиция, хотя
вам многое неизвестно. Единственной непреодолимой страстью Гитлера были
подземные течения. Гитлер был сторонником теории полой Земли, Hohlweltlehre.
- Дети мои, я ухожу, у меня разыгрался гастрит, - сказал Диоталлеви.
- Подожди, сейчас будет самое главное. Земля внутри полая, мы обитаем не
снаружи, не на выпуклой коре, а внутри, на вогнутой ее поверхности. То, что
мы считаем небом, представляет собой клубок газа, в котором местами
встречаются светящиеся зоны, этот газ наполняет внутреннюю полость земного
шара. Все астрономические измерения должны быть пересмотрены согласно этой
теории. Небо не бесконечно и обладает своими границами. Солнце, если оно
действительно существует, размерами не больше того, что мы видим. Это всего
лишь тридцатисантиметровая частичка, находящаяся в центре. Об этом уже
подумывали греки.
- Это все ваши выдумки, - устало произнес Диоталлеви.
- Это никак не назовешь моими выдумками! С этой идеей выступил в начале
XIX века в Америке некий Симмес. Затем, к концу века она была подхвачена
другим американцем, Тидом, который опирался на эксперименты в области
алхимии и на книгу Исайи. А после первой мировой войны эта теория была
усовершенствована одним немцем, имени которого я не могу припомнить, а лишь
могу сказать, что он стал создателем движения Hohlweltlehre, которое, о чем
говорит само название, отстаивало принцип полого строения Земли. Итак,
Гитлер и его приспешники находят, что теория полой Земли полностью
соответствует их принципам, говорят, что некоторые снаряды "фау-1" не
попадали в цель потому, что их траектория была рассчитана исходя из
предпосылки, что Земля имеет вогнутую форму, а не выпуклую. Сам Гитлер
полагал, что он является Властелином Мира, а нацистский верховный штаб - это
Неведомые Настоятели. А где должен жить Повелитель Мира? Внизу, в
подземелье, а не наверху. Исходя именно из этой теории Гитлер решает
переиначить порядок научных поисков, концепцию окончательной карты и способ
трактовки Маятника! Необходимо заново собрать шесть групп и с самого начала
пересмотреть все подсчеты.
Давайте рассмотрим принцип гитлеровских завоеваний... Первым из них стал
Данциг, который по замыслу должен был предоставить ему контроль над
традиционными местами пребывания тевтонской группы. Затем наступает время
Парижа и Эйфелевой башни, где с помощью Маятника он вступает в контакт с
синархическими группами, и в дальнейшем вводит их в правительство Виши.
После этого Гитлер обеспечивает себе нейтральность, а по сути, союзничает
с португальской группой. Четвертая цель очевидна - Англия, однако нам
известно, что здесь не все было так просто. Параллельно он развязывает войну
в Африке, желая достичь Палестины, но и в этом случае его ждет поражение.
Тогда, завоевав Балканы и Россию, он добивается подчинения себе
павликианских территорий. Когда ему кажется, что у него в руках находятся
четыре шестых части Плана, он направляет Гесса с тайной миссией в Англию с
предложением о перемирии. И поскольку последователи Бэкона не позволяют
поймать себя на крючок, на Гитлера снисходит "озарение": теми, кто обладает
наиболее значительной частью тайны, могут быть лишь извечные враги, евреи.
И нет необходимости отправляться на их поиски в Иерусалим, где их
осталось не так уж много. Фрагмент послания иерусалимской группы находится
вовсе не в Палестине, а в руках одной из групп еврейской диаспоры. Все это и
объясняет Великое Жертвоприношение.
- В каком смысле?
- Задумайтесь на минуту. Представьте себе, что вы хотите совершить акт
геноцида...
- Прошу тебя, - взмолился Диоталлеви, - это уже чересчур, у меня болит
желудок, я ухожу.
- Подожди, ради Бога, когда мы говорили о том, как тамплиеры потрошили
сарацинов, тебе это было интересно, потому что с тех пор прошло немало
времени; а теперь тебя одолевает морализм маленького интеллигентишки. Мы как
раз стараемся пересмотреть основные пункты Истории, и ничто не должно нас
пугать!
Мы почувствовали себя в плену его энергии и позволили ему продолжать.
- В геноциде евреев особенно поражает медлительность в использовании
метода: поначалу их держат голодными в лагерях, затем раздевают донага,
затем душ, после чего длительное старательное хранение гор трупов, передача
в архив одежды, списывание личных вещей... Этот метод не был бы
рациональным, если бы речь шла только об убийстве. Рациональным он
становится лишь тогда, когда речь идет о поиске, о поиске текста, который
один из миллионов людей, представитель иерусалимской группы Тридцати Шести
Невидимых, хранил где-нибудь в одежде, во рту, вытатуированным на коже...
Только поисками Плана можно объяснить непонятную бюрократию геноцида!
Гитлер ищет у евреев отправную мысль, благодаря которой с помощью
Маятника он мог бы обнаружить точку, где под вогнутым сводом полой Земли
пересекаются подземные течения, которые именно в этой точке, заметьте, как
совершенна эта концепция, переходят в небесные течения, а это уже
материализация, если можно так сказать, тысячелетних предположений
герметистов через теорию полой Земли: то, что под, соответствует тому, что
над! Таинственный Полюс совпадает с Сердцем Земли, тайный замысел небесных
тел - это то же, что и тайный замысел жителей подземной Агарты, между небом
и адом больше не существует никакой разницы, а Грааль, lapis exillis,
превращается в lapis ex coelis в том смысле, что становится философским
Камнем, который представляет собой оболочку, предел, границу, хтоническую
матку небес! Гитлер полагал, что когда ему удастся найти эту точку в пустом
цен
...Закладка в соц.сетях
