Жанр: Драма
Маятник Фуко
...ерен, что он в первый раз в жизни
пошел на подобный поступок). Он поднял трубку и услышал обрывок разговора.
Гарамон извещал кого-то:
- Не беспокойтесь. Мне кажется, я его убедил. Он поедет в Париж... Ну что
вы, это мой долг. Не случайно ведь мы с вами являемся членами одной и той же
духовной кавалерии!
Значит, и господин Гарамон составлял собой часть тайны. Какой же тайны?
Той самой, которую он один, Бельбо, был способен поведать миру. И которая не
существовала.
Наступал уже вечер. Бельбо отправился к Пиладу, поболтал там с кем-то у
стойки, злоупотребил алкоголем. На следующее утро он пошел к своему
единственному другу, единственному, который еще был на свете. К Диоталлеви.
За помощью к человеку, который в это время умирал.
И от этой последней их беседы внутри Абулафии остался лихорадочный
пересказ, в котором я не мог разобрать, какие слова принадлежали
Диотал-леви, какие - Бельбо, потому что и тот и другой заговаривались,
выборматы-вая единственную правду, понимая, что миновало то время, когда
было можно драпироваться вымыслом.
110
И случилось рабби Измаилу бен Элиша, и его ученикам, уча книгу Йецира,
ошибиться в движениях и зашагать обратно, и ушли все они по пояс в землю,
из-за силы букв.
Лже-Саадиа, Комментарий к Сефер Йецира
Никогда он не видел его таким альбиносом, хотя уже не было ни волос ни
ресниц ни бровей. Напоминало бильярдный шар.
- Извини, - сказал он. - Поговорим о моих делах?
- Валяй. У меня нет дел. Есть Удел. С большой У.
- Я слышал, что нашли новый метод лечения. Эта хворь быстро развивается у
двадцатилетних, а у тех, кому под пятьдесят, она идет медленно, тем временем
разработают правильную терапию.
- Говори за себя. Мне еще не под пятьдесят. У меня молодой организм и мне
полагается более быстрая смерть. Ты видишь, мне трудно говорить.
Рассказывай свое дело, я пока отдохну.
Из уважения, из повиновения, Бельбо рассказал ему свое дело. И тогда
заговорил Диоталлеви, булькая, как Оно в научно-фантастическом фильме. Он
был и видом похож на Оно - прозрачностью, отсутствием границ между
внутренностью и внешностью, между кожей и мясом, между клейким белым пухом,
вылезавшим из пижамы, вспученной на животе, и клейковинным клубом нутра,
который только рентген-лучи или последняя стадия болезни умеют прорисовать с
такою четкостью.
- Якопо, я лежу здесь и не знаю, что делается в мире. Поэтому я не могу
судить о том, что ты мне рассказываешь сейчас, происходит ли это только
внутри тебя или вне тебя. В любом из случаев, кто-то стасовал, смешал и
переиначил слова Книги сильнее, чем позволено.
- Что это значит?
- Мы согрешили против Слова, сотворившего и удерживающего мир. Ты терпишь
наказание за это, так же как и я. Между нами нет различий.
Появилась сиделка, подала ему что-то для смачивания губ, сказала Бельбо,
что утомлять больного не надо, но Диоталлеви взбунтовался:
- Оставьте в покое. Я должен сказать ему Истину. Вы владеете Истиной?
- Ох, ну и вопрос, что вам сказать, прямо не знаю...
- Тогда идите. Это мой друг, я говорю ему важную вещь. Послушай, Якопо.
Как внутри человеческого тела имеются члены, суставы и органы, так же и в
Торе, понятно? И как внутри Торы есть члены и суставы, так же и в теле.
- Ладно.
- Рабби Меир, когда он учился у рабби Акибы, подмешивал витриоль4 к
чернилам, и учитель не говорил ничего. Но когда рабби Меир спросил у рабби
Измаила, добро ли он делает, тот ему ответил: сын мой, будь осмотрителен в
своем труде, потому что это труд Господен, и если ты потеряешь хотя бы букву
или лишнюю букву напишешь, ты испортишь весь мир... Мы хотели переписать
Тору, но не боялись недописать или приписать, буквой больше или меньше...
- Мы же в шутку...
- Шутки недопустимы с Торой.
- Но мы шутили над историей, над тем, что писано другими.
- Может ли писание, творящее мир, не быть Книгой? Дай мне немного воды,
нет, не в стакане, намочи платок. Спасибо. Теперь слушай. Перемешивая буквы
Книги, мы перемешиваем мир. От этого никуда не уйти. Любой книги, даже
букваря. Разве типы вроде твоего доктора Вагнера не утверждают, что у того,
кто играет со словами, анаграммами и переворачивает вверх дном словарь,
черная душа и он ненавидит своего отца?
- Это не совсем так. Эти типы - психоаналитики и говорят так, чтобы
заработать. Они не имеют ничего общего с твоими раввинами.
- Имеют, имеют, все они раввины. И все они говорят об одном и том же. Ты
думаешь, что раввины, размышляя о Торе, имели в виду какой-то свиток? Они
говорили о нас, о тех, кто хочет обновить свое тело при помощи языка.
Теперь слушай. Чтобы обращаться с буквами Книги, нужно быть очень
набожным, а мы такими не были. Любая книга прошита именем Бога, а мы
составляли анаграммы из всех книг истории и не молились. Молчи и слушай.
Тот, кто занимается Торой, поддерживает мир в движении, а когда читает или
переписывает заново, поддерживает в движении свое тело. Ибо нет такой части
тела, у которой не было бы эквивалента в мире... Намочи платок, спасибо.
Если ты нарушаешь Книгу, ты нарушаешь мир, если нарушаешь мир, то
нарушаешь тело. Вот чего мы не поняли. Тора выпускает какое-нибудь слово из
своей оболочки, оно является на мгновение и сразу же прячется. И является
оно только тому, кто его любит. Это можно сравнить с очень красивой
женщиной, которая прячется в своем жилище, в глухой комнатушке. У нее
единственный возлюбленный, о существовании которого никто не подозревает. И
если кто-то другой захочет ее изнасиловать, схватить ее своими грязными
лапами, она взбунтуется. Она знает своего любовника, приоткрывает дверь и
показывается на мгновение. И тут же снова прячется. Слово Торы открывается
только тому, кто его любит. А мы, мы хотели говорить о книгах без любви и в
шутку...
Бельбо снова смочил ему губы платком.
- Ну и что?
- А вот что: мы захотели сделать то, что нам не было позволено, к чему мы
не были готовы, Манипулируя словами Книги, мы хотели создать Голема.
- Не понимаю.
- Ты уже не можешь понять. Ты - пленник твоего создания. Но твоя история
происходит все еще во внешнем мире. Не знаю как, но ты можешь выпутаться.
Со мною же все обстоит иначе. Я экспериментирую на своем теле с тем, что
мы делали шутки ради в Плане.
- Не говори глупостей, все дело в клетках...
-А что же такое клетки? Месяц за месяцем, как набожные раввины, мы
произносили разные комбинации букв Книги, GСС, СGС, GСG, СGG. То, что
говорили наши губы, заучивали наши клетки. А что сделали мои клетки? Они
придумали другой План и теперь движутся по своему усмотрению. Мои клетки
придумывают историю, которая отличается от истории человечества. Мои клетки
усвоили, что можно ругаться, анаграммируя Книгу и все книги мира. И они
научили этому мое тело. Они совершают инверсию, транспозицию, альтерацию,
пермутацию, создают невиданные доселе и лишенные смысла клетки или клетки,
смысл которых противоположен здравому. Должен ведь быть правильный смысл и
смысл ошибочный, иначе наступает смерть. Но они, они играют без веры,
вслепую. Якопо, пока я мог еще читать, лежа тут, я читал словари. Изучал
историю слов, чтобы понять, что произошло с моим телом. Для нас, раввинов,
это обыкновенный путь. Ты когда-нибудь думал, что риторический термин
"метатеза" - двойник онкологического "метастаза"? Что такое метатеза? Это
когда вместо "Логос" говорят "голос". Это Темура. Словарь же говорит, что
метатеза означает сдвиг, подмену. А метастаз означает изменение, сдвиг. До
чего глупы словари. Тот же самый корень - либо от глагола "метатифеми" либо
от глагола "мефистеми". Но "метатифеми" означает "ставлю в середину,
переношу, перемещаю, подменяю"... А "мефистеми" значит "перемещаю,
передвигаю, изменяю, схожу с ума". Вот так мы все и сошли с ума. И в первую
очередь обезумели клетки моего тела. Поэтому я умираю, Якопо, и ты это
знаешь.
- Ты говоришь так потому, что болен.
- Я говорю так потому, что наконец я понял, что случилось в моем
организме.
Я изучаю его день за днем, знаю, что в нем происходит, но не могу на него
воздействовать, клетки больше не подчиняются мне. Я умираю потому, что
убедил свои клетки в том, что правил никаких нет, что с любым текстом можно
делать все что угодно. Я потратил жизнь на то, чтоб убедить в этом себя, в
первую очередь свой мозг. И мой мозг передал полученное убеждение
непосредственно им, моим частицам. Почему я теперь могу надеяться, что они
окажутся осторожнее моего мозга? Я умираю от того, что мы оказались
свободнее любых допустимых пределов.
- Послушай, то, что происходит с тобою, не имеет никакого отношения к
Плану...
- Разве? А с тобой почему происходит то, что происходит? Мир повел себя в
точности как мои частицы.
Он затих, обессиленный. Тут вошел доктор и прошипел тихим голосом, что
невозможно подвергать подобному стрессу умирающего человека. Бельбо вышел, и
это был последний раз, когда он видел Диоталлеви.
Хорошо, пишет дальше он, пусть меня разыскивает полиция по тем же
причинам, по которым у Диоталлеви рак. Бедный мой друг. Но я-то, у которого
рака нет, что я должен делать? Ехать в Париж выяснять закономерности
образования новообразований?
Но он сдался не сразу. Просидев взаперти четыре дня, он пересмотрел свои
файлы, фразу за фразой, ища в них объяснения. Потом он записал все, что с
ним было, как будто составил завещание, заповедав сказанное самому себе,
Абулафии, мне или любому, кто сумел бы это прочесть. И наконец, во вторник
он улетел в Париж.
Я думаю, что Бельбо отправился в Париж, чтобы сказать им там, что
секретов нет и не бывало, что единственный секрет, который существует - это
дать возможность клеткам следовать за инстинктивной мудростью мира, что те,
кто ищет секретов под поверхностью, доводят мир до отвратительного канцера.
И что отвратительнее и глупее всех был он сам, который ничего не знал и
выдумал целый мир. Он имел бы на это право, если бы за это он готов был
заплатить дорогую цену. Но чересчур издавна он приучился к мысли, что
является трусом. И Де Анджелис подтвердил ему, что героев в этом мире почти
нет.
В Париже он, видимо, вышел на связь с Теми и осознал, что Те не
собираются верить его словам. Слова были слишком просты, а Те добивались от
него откровений, угрожая смертью. Бельбо не имел для них откровений и -
последняя из его трусостей - страшился умереть. И тогда он попытался бежать,
заметая следы, и позвонил мне в Милан по телефону. Но тут его схватили.
Это урок на будущее. Когда ваш враг опять появится, поскольку он не под
последней своей личиной, сорвите ее резко, и в особенности не ходите искать
в подземельях.
Жак Казот, Влюбленный дьявол,
1772 (страница отсутствует в последующих изданиях) Jacques Casotte, Le
diable amoureux
А сейчас, спрашивал я себя в квартире Бельбо, кончая читать его
признания, что следует делать мне? К Гарамону идти нет смысла, Де Анджелис
уехал, Диоталлеви сказал все, что он имел сказать. Лия далеко отсюда в доме
без телефона. Сейчас шесть утра субботы 23 июня, и если чему-то предстоит
случиться, это случится сегодня ночью в Консерватории науки и искусства в
Париже.
Я должен принять быстрое решение. Почему, спрашивал я себя в тот вечер в
перископе, я не принял решение сделать вид, будто ничего не случилось?
Передо мной были записки сумасшедшего, пересказывавшего свои словопрения
с другими сумасшедшими, или же с умирающим, находившимся в супервозбуждении
и в супердепрессии. Не было точно известно, звонил ли мне Бельбо
действительно из Парижа, или из пригорода Милана, или из автомата напротив
дома. Почему надо было влезать в историю, которая вполне могла оказаться
фантазией и никак меня не касалась?
Но эти вопросы приходили мне в голову значительно позднее, в перископе,
когда ноги мои затекали, дневной свет убывал, и меня охватывал
неестественный страх, более чем объяснимый, когда человеческое существо
оказывается ночью, в одиночестве, в абсолютно пустом музее. Утром того же
дня, однако, я не испытывал страха. Только заинтересованность. И, может
быть, чувство долга, можно даже сказать, чувство дружбы.
Я пришел к выводу, что должен отправляться в Париж, не вполне понятно для
чего, но чтобы не бросать Бельбо в одиночестве. Может быть, он только меня и
ждал. Может, он только на то и надеялся, что я появлюсь таинственно ночью в
пещере тугов5, и когда Суйодхана6 занесет свой жертвенный нож над его
грудью, я ворвусь под своды храма с моими верными сипаями, у которых ружья
заряжены железной мелочью, и спасу его, и он окажется в безопасности.
К счастью, у меня были деньги. В Париже я взял такси и поехал на улицу
Мантихор. Таксист долго чертыхался, потому что улицы с таким названием не
было даже в таксистских справочниках, и действительно, шириной она была с
коридор поезда, в районе, где прежде протекала река Бьевр, засыпанная ныне,
за церковью Сен-Жюльен-Ле-Повр. Такси туда не смогло въехать, я вышел на
углу и нырнул в щель.
В щели меня поразило прежде всего, что в ней не было ни единой двери, ни
единого входа, но потом я обнаружил за выступом лаз, это и был вход в
магазин. Номер дома по улице Мантихор действительно был 3, невзирая на то,
что ни первого, ни второго домов не существовало. Витриной и в то же время
источником света в магазине служила верхняя половина входной двери. На
полках внутри двери несколько десятков книг, только-только чтобы создать
атмосферу. На нижней полке несколько кладоискательных вилок, пыльные
упаковки воскурений, маленькие не то восточные не то латиноамериканские
амулеты. Множество колод тарокко, разнообразных по рисункам и типам.
Внутри было не лучше. Куча книг на стеллажах и на полу, в глубине столик
и продавец, посаженный туда, похоже, только чтобы подсказывать описывающим
стандартную фразу о том, что он выглядел еще древнее, чем его книги. Он
копался в растрепанном рукописном реестре, не обращая ни на что внимания. С
другой стороны, не на что было обращать: только два посетителя оживляли
собой магазин, сбрасывая лавины пыли с шатких полок при попытке вытащить
какой-нибудь том, как правило без обложки, в который они надолго
углублялись, всем видом показывая, что пришли не покупать, а читать.
В единственном простенке, не заставленном шкафами, красовался большой
плакат. Кричащие краски, какие-то лица в жирно обведенных кружочках, похоже
было на плакаты мага Гудини. "Маленький Цирк Невероятного. Мадам Олкотт и ее
связи с Невидимым". Оливкового цвета почти мужское лицо, двумя крыльями
черные волосы сходятся в узел на макушке, где-то я ее уже видел. "Дервиши
Вопленники и их священная пляска", "Мини-Монстры, или Потомки Фортунио
Личети" - сборище уморительно безобразных уродцев. "Алекс и Денис, Гиганты
Авалона. Тео, Лео и Гео Фоксы, Камуфляж Гектоплазмы".
Книжная лавка Слоан действительно во всем шла навстречу покупателям,
предлагая даже билеты в цирк, есть куда сводить дитятю, прежде чем истолочь
его в ступке.
Раздался звонок телефона, и старик сдвинул стопку листков, чтобы
дотянуться до трубки. "Да, мсье, - заговорил он, - именно так". Несколько
минут он слушал молча, сначала утвердительно кивая головой, потом лицо его
приняло растерянное выражение, но, я бы сказал, что все это адресовалось
посетителям, как если бы все могли слышать то, что слышал он, а он не хотел
нести за это ответственность. Затем выражение лица его стало
возмущенно-шокированным, как у всех парижских торговцев, когда у них
спрашивают то, чего нет в их магазине, или у администраторов гостиниц, когда
они сообщают вам, что свободных номеров нет. "О нет, мсье. Ах, это...
Нет-нет, мсье, мы этим не занимаемся. Понимаете ли, мы торгуем книгами,
можем дать вам справку о каталогах, но вот это... Это очень личные вопросы,
а мы... Ну... знаете, по этим вопросам скорее всего можно обратиться к кюре
или... если хотите, к экзорцистам. Да-да, я знаю, бывают и среди нашего
брата случаи, когда этим занимаются... Но только не мы. Нет, в самом деле,
описания мне недостаточно, и все же... Сожалею, мсье. Что? Да... если
хотите. Это известное место, только не спрашивайте моего мнения. Именно,
именно, знаете ли, в таких случаях доверие - это все. К вашим услугам,
мсье",
Два других посетителя ушли.
Мне было не по себе. Я попытался кашлем привлечь к себе внимание
книготорговца и проинформировал его, что ищу приятеля, завсегдатая этой
лавки, господина Алье. Старец посмотрел на меня с изумлением. Может быть,
добавил я, он известен не под именем Алье, а скажем как Раковский, Солтыков
или... Тот посмотрел на меня еще пристальнее, щуря глаза, без всякого
выражения, и заметил, что у меня странные знакомые со многими именами. Я
сказал тогда, что не имеет значения, что я спрашивал просто так. Погодите,
сказал он, сейчас должен прийти сюда мой компаньон, вероятно, он знает того
господина, которого вы ищете. Да, да, посидите, там в глубине магазина есть
стул. Я позвоню, наведу справки. Он поднял трубку, накрутил номер и о чем-то
заговорил приглушенным голосом.
Казобон, сказал я сам себе, ты еще глупее Бельбо. Чего ты теперь ждешь?
Чтобы нагрянули Те Самые, какая интересная встреча, вот здесь и друг
Якопо Бельбо, идите, идите же сюда поближе, не бойтесь...
Я вскочил, распрощался и выбежал. За одну минуту промчавшись по улице
Мантихор, я оказался в лабиринте кривых улочек, обрывавшихся на набережной
Сены. Идиот, продолжал шептать я, чего ты хотел достичь? Приехать в Париж,
разыскать Алье, взять его за шиворот, тот бы извинился, произошло
недоразумение, вот вам ваш приятель, мы его не попортили. На это ты
рассчитываешь? Теперь им известно, что ты тоже в Париже.
Было около часу. Вечером что-то должно было произойти в Консерватории.
Что мне было делать? Я шел по улице Сен-Жак и то и дело оборачивался. Вдруг
мне показалось, что какой-то араб меня преследует. С чего я взял, что он
араб?
Отличительная черта арабов в том, что они арабами не кажутся, я имею в
виду в Париже, в Стокгольме другое дело.
Поравнявшись с какой-то гостиницей, я вошел и попросил комнату. Идя с
ключом по деревянной лестнице, на втором этаже которой была балюстрада, я
свесился посмотреть вниз и увидел, что "араб" вошел за мной и направился к
стойке. Потом в коридоре я заметил каких-то людей, которые вполне могли были
бы быть арабами. Ничего странного, в этом районе, должно быть, на каждом
шагу гостиницы для арабов. Ну и что из этого?
Я вошел в комнату. Она оказалась приличной и даже с телефоном, жалко
только, что я не знал кому позвонить.
Я лег и забылся беспокойным сном часа на три. После этого встал, умылся
холодной водой и отправился по направлению к Консерваторию. Теперь мне
ничего другого не оставалось, я должен был войти в музей, дождаться часа
закрытия, спрятаться и сидеть до полуночи.
Это я и сделал. Полночь уже приближалась, я находился в перископе,
чего-то ждал.
Нецах для некоторых толкователей - сефира Сопротивляемости, Выносливости
и беспредельного Терпения. И точно, впереди было Испытание. Но по другим
толкователям, это сефира Победы. Победы кого? Полагаю, что в этой истории о
проигравших, где Бельбо проиграл одержимцам, одержимцы Бельбо, а Диоталлеви
проиграл собственным клеткам, я был единственным победителем. Я упрятался в
перископе, я знал о тех, те не знали обо мне. Первая часть моего замысла
развернулась точно по плану.
Ну, а вторая? Она тоже пройдет по моему плану или же по Плану, который
уже принадлежит не мне?
[к Части VIII. ГОД]
1Перевод Б.Пастернака. Назад
2Перевод Б.Пастернака. - Фауст, 1, Ночь.Назад
3См. прим. 11 к ч VI, гл. 75 [Казобон контаминирует: известны Клод-Луи де
Сен-Жермен (1707-78) - военный деятель, и легендарный граф Сен-Жермен,
настоящее имя которого неизвестно.]. Назад
4Vitriolum (среднее, лат.) - купорос (белый - цинковый, синий - медный,
зеленый - железный, красный - никелевый). В алхимии - символ магической
власти (Visitabis Interiora Terrae, Rectificando Inveniens Occultam Lapidem,
Veram Medicinam - "Сойдя в недра земли, очищая отыщешь таинственный камень,
истинное лечение"). Назад
5От thugs (англ.) - разбойники, головорезы. Назад
6В индуистской мифологии - Су йодхана - воплощение демона зла Кали. Назад
Маятник Фуко — Часть VIII. ГОД
VIII
ГОД
Для наших Церемоний и Ритуалов в Храме Розового Креста нам служат две
длинные и красивые Галереи. В одной мы размещаем модели и образцы всех
редчайших и совершеннейших изобретений, в другой - Статуи величайших
Изобретателей.
(John Heydon. The English Physitians Guide: Or A Holy Guide,
Лондон, Ferns, 1662, Предисловие)
Я находился в перископе уже слишком долго. Было, наверное, часов десять
или половина одиннадцатого. Если что-то должно случиться, то произойдет это
в нефе, перед Маятником. Значит, мне пора было спуститься и поискать
укрытие, которое стало бы хорошим наблюдательным пунктом. Если я приду туда
поздно, после того, как Они уже войдут (через какой вход?), Они меня
заметят.
Спуститься. Выпрямить ноги... Вот уже несколько часов я не мог думать ни
о чем другом, но теперь, когда я могу, когда было самое время двинуться с
места, я чувствовал себя словно парализованным. Мне надо было в темноте
пройти через зал, осторожно пользуясь карманным фонариком. Сквозь оконные
стекла сочился слабый ночной свет, и я здорово ошибался, когда представлял,
что в лунном сиянии музей выглядит пугающе. Если бы я позабыл об
осторожности, то свалился бы, столкнув при этом на пол какой-нибудь
стеклянный или металлический экспонат. Время от времени зажигая фонарик, я
чувствовал себя как в кабаре "Крейзи Хорз", когда внезапно вспыхивающий луч
света выхватывает из темноты - к сожалению - не обнаженное тело, а какие-то
винты, болты, подпорки.
А если вдруг лучик моего фонарика наткнется на живое существо, на чей-то
силуэт, на посланца Властелинов, идущего за мной по пятам? Кто закричит
первым? Я прислушался. Зачем? Ведь я шел бесшумно, едва касаясь пола.
Значит, он тоже.
Еще днем я внимательно изучил расположение залов и был уверен, что даже в
темноте сумею найти монументальную лестницу. В действительности же я шел
почти на ощупь и в конце концов заблудился.
Возможно, я снова и снова проходил по одним и тем же залам, возможно, я
никогда отсюда не выйду, а может быть, это блуждание среди лишенных смысла
машин было ритуалом.
Правда же заключалась в том, что я не хотел идти вниз, а стремился
оттянуть время встречи.
Я вышел из перископа после долгой и беспощадной борьбы с самим собой. Все
эти часы, мысленно возвращаясь к ошибке, совершенной нами в последние годы,
я пытался понять, почему безо всякой разумной причины я отправился на поиски
Бельбо, который оказался здесь по еще менее разумной причине. Но как только
я выставил ногу за пределы перископа, все изменилось. Скользя по залам, я
размышлял как бы чужим умом. Я стал Бельбо. И как Бельбо, который уже
приблизился к концу своего длинного пути к озарению, я знал, что любой
предмет на этой земле, будь он самый мерзкий из всех, должен быть прочитан
как иероглиф другого предмета, и нет ничего Другого, более реального, чем
План. О да, я хитрец, достаточно было вспышки, одного взгляда в проблеске
света, чтобы я все понял. Со мной так просто не совладать.
...Двигатель Фромана: вертикальная конструкция с ромбовидным основанием
словно анатомический воск, через который просвечивают искусственные ребра, в
нее заключены множество катушек, всяких батареек, выключателей, всех этих
штуковин, как их там, черт побери, называют в школьных учебниках, приводимых
в движение трансмиссионным ремнем, связанным со шкивом через зубчатое
колесо... Для чего она могла быть нужна - эта машина? Ответ очевиден: для
измерения теллурических токов.
Аккумуляторы. Что они аккумулируют? Нельзя отделаться от мысли о Тридцати
Шести Невидимых в качестве упрямых секретарей (хранителей тайны), стучащих
по ночам на своих записывающих тамбуринах, чтобы извлечь из них хоть один
звук, одну искру, один вызов, которые протянулись бы диалогом между одним
ребром и другим, между бездной и поверхностью, от Мачу-Пикчу к Авалону, бип,
бип, бип, быстро, быстро, быстро. Памерсиэл, Памерсиэл, я поймал колебание,
ток My 36, ток, которому брахманы поклонились как слабому дыханию Бога,
подсоединяю контакты, включаю микро-макрокосмический контур, под земной
корой дрожат все корни мандрагоры, слышу пение Вселенской приязни, конец
связи.
Бог мой, на равнинах Европы пускали друг другу кровь армии, папы сыпали
анафемами, встречались императоры, гемо-филы и кровосмесители, в охотничьем
домике дворцовых садов - и все это, чтобы заслонить роскошным фасадом работу
тех, кто в Доме Соломона вслушивался в слабые призывы Центра Мира.
Они были здесь, чтобы управлять этими гексатетраграмматическими
псевдотермическими электрокапиллярными машинами (так, наверное, сказал бы
Гарамон), и время от времени один из Них изобретал вакцину
...Закладка в соц.сетях
