Жанр: Драма
Маятник Фуко
...отя старше меня года на два, оба второгодники. Этих двух ничтожеств звали
Аннибале Канталамесса и Пио Бо. В скобках: ист.
- Чего, чего? - изумилась Лоренца.
Я объяснил со знанием дела.
- Когда у Сальгари23 описывается реальный исторический факт (или то, что
он считает действительным историческим фактом), скажем, как Сидячий Буйвол
после битвы у Малого Большого Мыса поедает сердце генерала Кастера, автор
вслед за изложением факта дает примечание в скобках "ист.".
- Вот-вот. В высшей степени ист, что Аннибале Канталамесса и Пио Бо
действительно носили такие имена, но это еще в них не самое
непозволительное. Они были отъявленные бездельники, способные только
воровать комиксы из газетного киоска, тырить гильзы у тех, кто знал толк в
гильзах (из-за чего солидные коллекции теряли половину ценности), и класть
колбасные бутерброды на книги приключений на земле и на море, одолженные
почитать у тех, кто получил их в подарок на Рождество. Канталамесса считал
себя коммунистом, а Бо фашистом, оба только и ждали как бы продаться во
вражеский стан за марку или рогатку, они рассказывали сексуальные истории,
полные анатомических нелепиц, и заключали пари, кто из них дольше
промастурбирует. Эти личности были готовы на все, почему было не попробовать
с генисом? Я стал их соблазнять. Я нахваливал им оркестрантскую одежду, я
водил их на выступления, намекал на возможность завоевания симпатий "Дочерей
Марии"... И они попались в мои сети. Долгими днями в крытом театре, с
длиннейшей тростью, какую вы могли видеть на иллюстрациях к брошюрам про
миссионеров, я дрессировал их, лупя по пальцам, когда они ошибались
кнопками. У гениса только три вентиля, работают пальцы указательный, средний
и безымянный, в остальном все зависит, как я уже говорил, от забора
мундштука. Не стану злоупотреблять вашим вниманием, милые слушатели. Настал
момент, когда я смог представить дону Тико двух генисов, не то чтобы
безупречных, но по крайней мере при первом показе, подготовленном мною ценой
бессонных послеобеденных бдений, приемлемых. Дон Тико дал себя уговорить,
разгильдяям пошили мундиры, а меня перевели на трубу. И примерно через
неделю, в праздник Благоутешительницы Марии, открывая театральный сезон
премьерой "Маленького парижанина", перед опущенным занавесом, в присутствии
областного начальства, я стоял во весь рост и трубил вступление "Благого
почина".
- О великолепие, - произнесла Лоренца с показным выражением нежной
ревности.
- А Цецилия?
- Ее не было. Может, болела. Не знаю. Не было. Он обвел взором полукруг
слушателей, несомненно в тот момент чувствуя себя не то бардом, не то
фигляром. Он выдержал паузу. - Через два дня дон Тико послал за мной и
известил меня, что Аннибале Канталамесса и Пио Бо погубили весь вечер. Они
не выдерживали ритм, в промежутках отвлекались, шпыняя и щипая друг друга,
забывали вступить в нужный момент. - Генис, - сказал мне дон Тико, - это
костяк всего оркестра, его ритмическая совесть, его душа. Оркестр - это
паства, инструменты - овечки, дирижер - пастырь, а генис - верный рыкливый
пес, держащий в повиновении овец. Дирижер глядит прежде всего на генис, и
если генис будет ему послушен, все стадо пойдет за ним. Якопо милый, я прошу
от тебя воистину огромной жертвы, но ты должен вернуться к генису и стать
рядом с теми двумя. У тебя есть чувство ритма, и ты мне нужен, чтобы с ними
сладить. Клянусь, что как только они обретут самостоятельность, я верну тебя
на трубу. - Я был кругом обязан дону Тико. Я сделал, как он хотел. На
следующем празднике трубы снова стояли перед всеми нами и играли вступление
"Благого почина" для Цецилии, которая слушала из первого ряда. Я же был в
темноте, генис среди генисов. Что же до двух подонков, они так и не обрели
самостоятельность. Меня так и не вернули на трубу. Война окончилась, я
возвратился в город, забросил музыку, а что касается Цецилии, я так никогда
и не узнал, какая была у нее фамилия.
- Бедненький лапочка, - сказала Лоренца, обнимая его за плечи. - Но у
тебя остаюсь я.
- Я думал, ты любишь саксофонистов, - сказал Бельбо. Потом поцеловал ей
руку, едва повернув голову. И снова стал серьезным. - За работу, - сказал
он. - Мы должны заниматься историей будущего, а не хроникой пропавшего
времени.
Вечером бурно отмечали отмену сухого закона. Элегическое настроение
Якопо, похоже, проходило, и они с Диоталлеви мерились силами: изобретали
ненужные механизмы, которые после энциклопедической проверки оказывались уже
изобретенными и с успехом применяемыми. В полночь, после бурно прожитого
дня, было решено, что следует испытать, удастся ли уснуть в немиланском
воздухе.
Я залез под одеяло в старинной комнате, простыни были влажнее, чем это
казалось утром. Якопо расставил заранее по всем кроватям "монахов", то есть
овальные каркасы, приподнимающие простыни, под которые подсовывают грелки на
угольях. Видимо, он хотел, чтобы мы причастились ко всем радостям житья на
вилле. Но когда влага рассеяна повсюду, "монах" вытягивает ее из вещей, и
хотя ощущается очаровательная теплынь, ткани становятся насквозь мокрыми.
Что делать. Я зажег абажур с бахромкой, из тех где должны биться кучи
бабочек, дорого продавая свою жизнь, как сказал какой-то поэт, и попробовал
усыпить себя чтением газеты.
Сон не шел, через час я услышал шаги в коридоре, открыванье и хлопанье
дверей, и в последний раз (в последний из тех, что я слышал) дверь бабахнула
с жутким грохотом. Лоренца Пеллегрини играла на нервах у Бельбо.
Тут я начал засыпать, и вдруг послышалось царапанье, на этот раз в мою
дверь. Не было понятно, скребется ли зверь (ни кошек, ни собак в доме вроде
не водилось), или же это какое-то приглашение, призыв, приманка. Может быть,
Лоренца царапалась в дверь, потому что знала, что Бельбо за ней следит. А
может, и нет. До тех пор я полагал Лоренцу чем-то вроде имущества Бельбо -
по крайней мере в моем отношении к ней, - а кроме того, с тех пор, как я был
с Лией, я стал нечувствителен к прочим чарам. Интригующие, почти призывные
взоры, которые Лоренца то и дело метала в меня в редакции и у Пилада,
подтрунивая над Бельбо и как бы ища во мне союзника или свидетеля, входили
составной частью (так мне казалось) в некий шаблон поведения, а кроме того,
Лоренца Пеллегрини умела смотреть на кого угодно с таким видом, как будто
собиралась проверить его любовные способности, но при этом с подвохом, как
бы говоря, "хочу тебя, но только чтобы доказать, что ты меня испугался". В
тот вечер, слушая шарканье, шуршание ноготков по краске дверной створки, я
понял совсем другое: я осознал, что желаю Лоренцу.
Тогда я сунул голову под подушку и стал думать о Лии. Хочу, чтоб у нас
был ребенок, сказал я себе. И его (или ее) я сделаю трубачом, как только
научится дуть.
57
Под каждым третьим деревом, по обеим его сторонам подвешено по фонарю, и
прекрасная дева в голубых одеяниях зажигает их с помощью волшебного факела.
А я задерживаюсь дольше, чем это необходимо, восхищаясь зрелищем
неописуемой красоты.
(Johann Valentin Andreae. Die Chymische Hochzeit des Christian
Posencreutz, Страсбург, Zetzner, 1616, 2, c.21)
К полудню на террасе появилась Лоренца и с улыбкой сообщила, что в
расписании нашла подходящий поезд, который отправляется из *** в половине
первого, сделав одну-единственную пересадку; она прибудет в Милан во второй
половине дня. Спросила, проводим ли мы ее до вокзала. Продолжая листать
записи, Бельбо произнес:
- Кажется, Алье ждет тебя и организовал эту поездку исключительно в твою
честь.
- Тем хуже для него, - отозвалась Лоренца. - Кто меня проводит?
Бельбо поднялся и сказал, обращаясь к нам:
- Я отлучусь ненадолго и скоро вернусь. После этого мы сможем остаться
здесь еще на пару часов. У тебя была сумка, Лоренца?
Не знаю, разговаривали ли они по дороге на вокзал. Минут через двадцать
Бельбо вернулся и без комментариев принялся за работу.
В два часа дня мы нашли уютный ресторан на рыночной площади, а выбор блюд
и напитков вернул Бельбо к новым воспоминаниям детства. Однако он говорил
так, словно речь шла о ком-то другом. Увы, он как-то утратил дар
рассказчика, который демонстрировал совсем недавно. Мы выехали засветло,
чтобы успеть на встречу с Алье и Гарамоном.
Бельбо свернул на юго-восток, и теперь вид из окна машины менялся с
каждым километром. Холмы ***, даже несмотря на позднюю осень, придавали
пейзажу мягкость и сладость; по мере того как мы продвигались вперед,
горизонт все расширялся, несмотря на то что на каждом повороте дороги
вырисовывался горный пик, к которому лепилась какая-то деревушка. Но между
двумя пиками открывался безграничный горизонт, простиравшийся над прудами и
равнинами, как заметил Диоталлеви, добросовестно воплощавший в слова наши
наблюдения.
Поднимаясь на третьей скорости, мы на каждом повороте видели огромные,
уходящие вдаль волнистые просторы, которые где-то на границе плато
растворялись в почти зимней дымке. Казалось, что дюны собрали равнину в
складки, а мы находились в самом центре гор. Впечатление было таково, словно
неумелая рука демиурга придавила вершины, казавшиеся ему чрезмерно высокими,
превратив их в айвовое желе с выпирающими наружу косточками, простиравшееся
до самого моря или же вплоть до гребней более высоких гор.
Мы приехали в деревню, где в баре на центральной площади должны были
встретиться с Алье и Гарамоном. Узнав, что Лоренца не приехала с нами, Алье,
если даже и был разочарован, не подал виду.
- Наша прекрасная незнакомка не захотела поделиться с другими своими
тайнами. Ценю столь необычное целомудрие, - сказал он. Вот и все.
Мы ехали - мерседес Гарамона впереди, рено Бельбо сзади - долинами и
холмами, пока не увидели в закатных лучах на гребне горы странное желтое
сооружение на манер замка XVIII века, от которого отходили, как мне
показалось издалека, засаженные цветами и деревьями террасы, их зелень была
буйной, несмотря на время года.
Когда мы подъехали к подножью горы, то оказались на заставленной
автомобилями эспланаде.
- Придется здесь оставить машины и идти дальше пешком, - сказал Алье.
Сумерки уже переходили в ночь. Подъем был освещен множеством факелов,
закрепленных по обочинам тропы.
Странно, но о том, что происходило с этого момента и до самой глубокой
ночи, у меня остались отчетливые и одновременно весьма хаотичные
воспоминания. Позже, укрывшись в перископе, я воскресил в памяти этот вечер
и заметил какое-то родственное сходство между этими двумя событиями. "Вот ты
здесь, - говорил я себе, - в неестественной ситуации, одурманенный едва
уловимым затхлым запахом старого дерева, и думаешь, что находишься в могиле
или в сосуде, в котором происходит превращение. Достаточно высунуть голову
из кабины, и в полумраке ты увидишь, что предметы, которые сегодня днем были
неподвижными, теперь шевелятся, словно элевзинские тени среди колдовских
испарений. И такой же вечер был в замке: свет, неожиданности, подстерегавшие
на пути, доносившиеся до меня слова и немного погодя запах, который,
безусловно, был запахом ладана, - все сговорилось для того, чтобы убедить
меня, будто я вижу сон, но не совсем нормальный, как бывает тогда, когда
знаешь, что вот-вот проснешься.
Я не должен ничего помнить. Однако я помню все, только так, словно это
было не со мной, а рассказано мне кем-то другим.
Не знаю, все ли то, что я припоминаю с такой хаотичной точностью,
произошло на самом деле или же мне только хотелось, чтобы так случилось, но
уверен, что именно в этот вечер в наших мыслях обрел ясные очертания План -
так, как бывает, когда хочешь придать какую-то форму бесформенному
переживанию, превращая в фантастическую реальность ту фантазию, которую
кто-то вообразил реальностью.
- Наш маршрут носит ритуальный характер, - пояснял Алье во время подъема.
- Это висячие сады, такие же, или почти такие же, как построил Соломон де
Каус для Гейдельберга, точнее для Палатинатского курфюрста Фридриха V, в
великом веке торжества розенкрейцеров. Света здесь немного, но так и должно
быть: нужно чувствовать, а не видеть; наш радушный хозяин не передал в
точности замысел Соломона де Кауса - сконцентрировал его на более тесном
пространстве. Сады Гейдельберга воплощали собой макрокосмос, а тот, кто
создал их здесь, является последователем микрокосмоса. Посмотрите на этот
грот, украшенный раковинами и камнями... Несомненно, он очень вычурный. А де
Каус имел в виду эмблему "Аталанты Бегущей" Михаэля Майера, где коралл -
философский камень. Де Каусу было известно, что форма садов может влиять на
небесные тела, потому что в них существуют знаки, которые своей
конфигурацией повторяют гармонию Вселенной...
- Невероятно! - изумился Гарамон. - Но каким образом сад влияет на
небесные тела?
- Есть такие знаки, которые склоняются друг к другу, смотрят друг на
друга, обнимаются и принуждают к любви. У них нет и не может быть четкой и
определенной формы. Каждый из них, в зависимости от того, что он диктует -
страсть или порыв духа, - воздействует на определенные силы, как это
происходит с египетскими иероглифами. Контакты между нами и божественными
существами могут осуществляться только посредством печатей, символов, букв и
обрядов. Исходя из тех же соображений божества обращаются к нам
исключительно через сны и энигмы. Так и в случае с садами. Каждая часть этой
террасы воспроизводит одно из таинств искусства алхимии, но, к сожалению,
нам, как и нашему хозяину, не дано его постичь. У этого человека, который
тратит все собранные на протяжении многих лет средства на построение
идеограмм, не понимая их смысла, небывалая приверженность тайне, согласитесь
со мной, господа.
По мере того как мы поднимались от террасы к террасе, сады меняли свой
облик. Некоторые из них были похожи на лабиринт, другие имели форму эмблемы,
но при этом общий рисунок нижних террас можно было увидеть, только
поднявшись на верхние, так что я узрел внизу контуры короны и еще много
других симметрий, которые не мог заметить ранее и которые все равно не смог
бы расшифровать. Если идти между живыми изгородями, каждая терраса,
вследствие действия закона перспективы, открывает определенный образ, а если
смотреть с верхней террасы, то можно сделать новые открытия, которые иногда
имеют совершенно противоположный смысл, чем увиденное ранее; таким образом,
каждый уровень этого каскада говорил одновременно на двух различных языках.
Мы поднимались все выше и теперь увидели небольшие строения. Вот фонтан
фаллической формы, который виднелся то ли из-под арки, то ли из-под портика,
с Нептуном, стоящим верхом на дельфине, ворота с колоннами, напоминавшими
ассирийские, и опять арка неопределенной формы, что-то вроде нагромождения
треугольников и многоугольников, причем верхушку каждого из них венчала
фигурка животного - лося, обезьяны, льва...
- И все это имеет какое-то значение? - спросил Гарамон.
- Несомненно! Достаточно лишь прочесть "Mundus Symbolicus" Пицинелли, Он показал нам один из гротов. Болезненное сплетение водорослей и
скелетов морских животных, неизвестно - настоящих ли, из гипса ли или из
камня... В глубине его виднелись туманные очертания наяды с чешуйчатым
хвостом большой библейской рыбы, отдыхающей в объятиях быка в потоке воды,
что текла из раковины, которую держал в лапах тритон так, как держат амфоры.
- Я хотел бы, чтобы вы уловили глубокий смысл того, что при других
обстоятельствах было бы банальной водяной игрушкой. Де Каусу было хорошо
известно, что если взять сосуд, наполнить его водой, закрыть отверстие и
просверлить другое, даже в днище, вода не вытечет. Но если проделать
отверстие еще и вверху, то вода начнет вытекать или струиться вниз.
- По-моему, это очевидно - сказал я. - Во втором случае воздух, проникая
через верх, выталкивает воду вниз.
- Типичное научное объяснение, в котором причину подменяют следствием или
же наоборот. Не следует задаваться вопросом - почему вода вытекает во втором
случае. Вы должны подумать, почему она не вытекает в первом.
- А почему она не вытекает? - с беспокойством спросил Гарамон.
- Потому что, если бы она вытекала, в сосуде образовалась бы пустота, а
природа не терпит пустоты. Nequaquam vacui, это был один из принципов
розенкрейцеров, позабытый современной наукой.
- Впечатляюще, - оценил Гарамон. - В нашу прекрасную историю металлов эти
вещи обязательно должны быть включены, Казобон! И не говорите, что вода -
это не металл. Больше воображения, черт возьми!
- Простите, - обратился Бельбо к Алье, - но вы представили аргумент post
hoc ergo ante hoc. To что следует за причиной, уже предшествовало ей.
- Не стоит рассуждать линейными категориями. Вода в этих фонтанах ведет
себя иначе. Не поступает так и природа, поскольку она не обращает внимание
на время. Время - это изобретение Запада.
По дороге мы встречали других гостей. При виде некоторых из них Бельбо
подталкивал локтем Диоталлеви, а тот шепотом комментировал: "Да, похожи на
герметистов".
Именно среди паломников, похожих на герметистов, я повстречал господина
Салона с улыбкой суровой снисходительности на лице. Держался он несколько
обособленно. Я улыбнулся ему, и он ответил мне тем же.
- Вы знаете Салона? - спросил Алье.
- А вы? - ответил я вопросом на вопрос. - Что касается меня, то это
совершенно естественно - я живу возле его мастерской. Что вы о нем думаете?
- Я мало его знаю. Некоторые из друзей, которым можно полностью доверять,
говорят, что он - осведомитель полиции.
Вот почему Салону было известно о Гарамоне и Арденти. Какая же связь
могла существовать между Салоном и Де Анжелисом? Однако я ограничился
вопросом:
- А что может делать осведомитель полиции на таком приеме?
- Осведомители полиции ходят повсюду - ответил Алье. - Любое событие, о
котором можно затем сочинить информацию, может стать для них полезным. Чем
больше знает полиция - или же делает вид, что знает, - тем она сильнее.
Неважно, насколько эти сведения правдоподобны. Самое главное, обратите
внимание, - обладать тайной.
- Но зачем сюда пригласили Салона? - поинтересовался я.
- Друг мой, - промолвил Алье, - возможно, потому, что наш гость следует
золотому правилу разумного рассуждения, которое гласит, что каждая ошибка
может оказаться мимовольной носительницей истины. Настоящему эзотеризму не
страшны противоречия.
- Вы хотите сказать, что в конце концов все эти люди приходят к взаимному
согласию?
- Quod ubique, quod ab omnibus et quod semper. Инициация открывает
горизонты непреходящей философии.
Так, философствуя, мы достигли вершины террас и оказались в начале
дорожки, ведущей через раскидистый сад ко входу в здание - то ли это была
вилла, то ли небольшой замок. При свете самого большого факела, водруженного
на колонну, мы увидели девушку, одетую в голубое, усеянное золотыми звездами
платье, которая держала в руке трубу наподобие той, в которую дудят герольды
в оперных спектаклях. К плечам девушки были прикреплены два больших белых
крыла, украшенных миндалевидной формы узорами, которые были помечены в
центре точкой, поэтому при определенном усилии воображения их можно было
принять за глаз - совсем как в церковных мистериях, в которых ангелы
выставляют напоказ свои крылья из папиросной бумаги.
Мы увидели профессора Каместра, одного из первых сатанистов, посетивших
нас в издательстве "Гарамон", ярого противника Порядка Храма Восточного.
Узнали мы его с трудом, поскольку он был одет, как нам показалось,
довольно-таки странно, однако, как объяснил Алье, вполне в духе
происходящего события:
его тело было обернуто в белое льняное полотно, перевязанное красной
лентой, которая перекрещивалась на груди и на спине, а на голове красовалась
странная шляпа, по форме напоминавшая головной убор XVII века, в которую он
воткнул четыре красные розы. Он опустился на колени перед девушкой с трубой
и произнес несколько слов.
- Воистину, - прошептал Гарамон - на небе и на земле есть еще много
вещей...
Мы прошли под украшенным узорами порталом, который напомнил мне вход на
кладбище Стальено, Вверху, над сложной аллегорией в неоклассическом стиле, я
увидел выгравированные слова: CONDOLEO ET CONGRATULOR.
Внутри было многолюдно и оживленно, гости толпились у буфета, устроенного
в большом вестибюле, откуда две лестницы вели на верхние этажи. Я заметил
другие знакомые лица, в числе которых был Браманти и, к моему удивлению,
командор Де Губернатис, ПИСС, выпотрошенный Гарамоном, хотя, по всей
видимости, ему еще не обрисовали ту ужасную перспективу, когда нужно спасать
все экземпляры своего шедевра, пока их не пустили под нож, поскольку он
сразу же направился навстречу моему патрону, еще издали жестами проявляя
почтение и признательность. Алье тоже удостоился знаков почтения, но со
стороны низкорослого человечка с фанатичным взглядом, который бросился к
нему. По ярко выраженному французскому акценту мы узнали в нем Пьера, того
самого, голос которого слышали через портьеру кабинета Алье, когда он
обвинял Браманти в колдовстве.
Я подошел к буфету. Там стояли графины, наполненные разноцветными
жидкостями, происхождение которых я не смог определить. Я налил себе желтого
цвета напиток, показавшийся мне вином; с привкусом старой наливки, он
оказался не так уж плох и при этом довольно-таки крепок. Возможно, в него
было что-то добавлено: у меня начала кружиться голова. Вокруг толпились
герметисты, а рядом с ними виднелись суровые лица вышедших в отставку
префектов; до меня долетали обрывки разговоров...
- На первой стадии ты должен научиться связываться с другими умами, затем
передавать иным существам мысли и образы, заряжать местность эмоциональными
состояниями, обрести власть над царством зверей. На третьем этапе попытайся
спроецировать своего двойника на любую точку пространства: биолокация, как у
йогов, ты должен одновременно явиться в нескольких разных обличьях. Затем
нужно перейти к сверхчувственному познанию растительных эссенций. И наконец,
попытайся раздвоиться: здесь речь идет о том, чтобы постичь теллурическую
связь тела, о том, чтобы раствориться в одном месте и появиться в другом, но
полностью, повторяю, а не просто как двойник.
Последняя стадия - продление физической жизни...
- А бессмертие...
- Не сразу.
- А ты?
- Для этого необходима концентрация. Не скрою, это ужасно трудно. Знаешь,
мне ведь уже не двадцать лет...
Я нашел свою компанию. Они входили в комнату с белыми стенами и
закругленными углами. В глубине ее, словно в музее Гревена (только в этот
вечер в моем воображении возник образ алтаря, который я видел в Рио в шатре
умбанды), стояли две восковые статуи почти в натуральную величину, прикрытые
блестящей материей, достойные разве что очень скверного бутафора.
Одна из фигур представляла восседавшую на троне даму, облаченную в
безупречное или почти безупречное платье, усеянное блестками. Над ней
свисали на нитках создания неопределенной формы, похожие на войлочные куклы
Ленчи, которые некогда служили украшением. Из усилителя, установленного в
углу, доносились далекие звуки труб. Они были приятны, возможно какое-то
произведение Габриэли, так что аудитивный эффект был намного лучше
визуального. Справа, рядом с позолоченными весами, находилась еще одна
женская фигура, одетая в кармазиновый бархат, подпоясанная белой лентой, с
лавровым венком на голове. Алье объяснял нам значение каждой представленной
здесь вещи, но я солгал бы, сказав, что слушал его внимательно. Меня больше
интересовало выражение лиц многочисленных гостей, которые переходили от
статуи к статуе, проявляя почтение и восторг.
- Они нисколько не отличаются от тех, которые ходят в храм, чтобы
взглянуть на черную Богородицу в платье, расшитом серебряными сердцами, -
шепнул я Бельбо. - Возможно, они думают, что это сама мать Христа во плоти?
Нет, но и противоположной точки зрения они тоже не имеют. Наслаждаются
сходством, для них зрелище - это видение, а видение представляется
реальностью.
- Да, - согласился Бельбо, - но проблема состоит не в том, чтобы
определить, хуже ли эти люди тех, кто ходит в храм. Я как раз раздумывал над
тем, кто такие мы сами. Мы, которые верим в Гамлета больше, чем в
собственного консьержа. Имеет ли право осуждать их такой человек, как я,
который скитается по свету в поисках мадам Бовари, чтобы устроить ей сцену?
Диоталлеви покачал головой и шепотом произнес, что не следовало бы
воспроизводить образы божественного и что эти фигуры сродни золотому тельцу.
Однако он находил это забавным.
Алхимия - это благонравная проститутка, у которой много любовников, но
она всех обманывает и никого не заключает в свои объятия. Она превращает
глупцов в сумасшедших, богатых в нищих, философов в болванов, а обманутых в
весьма красноречивых обманщиков...
(.Annalium Hirsaugensium. Tomus II, S. Gallo,1690, c.225)
Неожиданно полумрак окутал зал,
...Закладка в соц.сетях
